Баронство в подарок (СИ)

Глава 40

Императорский дворец сиял, как гигантская драгоценность, вставленная в оправу ночного неба. Внутри все было ослепительно: хрустальные люстры, отражающиеся в полированном мраморе, яркие одежды гостей, переливы магии в воздухе. Но для меня весь этот блеск мерк перед одним-единственным человеком.

Эван держался с подчеркнутой учтивостью. Он был безупречен — остроумен, обаятелен, сыпал легкими шутками, представляя меня знакомым. Но я видела то, что скрывалось за этой идеальной маской. Видела, как его взгляд затуманивается, когда он думал, что я не смотрю. Видела, как его пальцы чуть сильнее сжимают бокал с игристым вином. Видела грусть в глубине его глаз, которую не могли скрыть даже самые искренние улыбки.

Он смотрел на меня так, словно пытался запечатлеть в памяти каждую черту. Как будто завтра наступит не просто новый день, а конец света.

И вот зазвучали первые аккорды Вальса Падающих Звезд. Тот самый танец, который мы репетировали с таким напряжением и такой легкостью.

Он подошел ко мне, и его лицо было серьезным.

— Мадам, позвольте? — его голос был низким и немного хриплым.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он взял мою руку, и его ладонь была горячей. Вторая рука легла на мою талию, и в этом прикосновении не было ни капли прежней деловитости. Была лишь сосредоточенная, почти болезненная нежность.

Мы начали двигаться. И с первой же ноты между нами вспыхнуло то самое напряжение, что рождалось на наших репетициях, но теперь умноженное в сто раз. Мы не просто танцевали. Мы вели безмолвный, отчаянный разговор. Каждое движение, каждый поворот, каждый взгляд были наполнены невысказанными словами.

Он вел меня уверенно, но в его уверенности сквозила отчаянная мольба. Его пальцы впивались в мою талию, притягивая ближе, чем того требовал танец. Наши тела почти сливались в единое целое. Я чувствовала жар его кожи сквозь ткани, слышала его учащенное дыхание у своего виска.

— Вы сегодня… особенно прекрасны, — прошептал он, и его губы почти коснулись моей кожи.

— Это потому что я скоро стану свободной? — тихо спросила я, глядя прямо ему в глаза.

Его взгляд дрогнул, в нем мелькнула боль.

— Нет. Потому что вы всегда такой. Просто… сегодня я позволяю себе это видеть. В последний раз.

Мы кружились, и мир вокруг превратился в размытое пятно света и звуков. Существовали только он и я. Наши отражения в зеркалах — два одиноких силуэта, запертых в хрустальном шаре прощального вальса. Магия вилась вокруг нас, сияющая и печальная, подчиняясь ритму наших сердец.

Я видела, как на него смотрят другие. Видела восхищение, зависть. Но никто не видел той агонии, что скрывалась за его улыбкой. Никто, кроме меня.

Танец закончился. Музыка смолкла. Мы замерли, все еще держась друг за друга, не в силах разомкнуть это последнее объятие. Аплодисменты гостей прозвучали где-то очень далеко.

И тут я увидела, как через зал проходит Райен. Холодный, собранный, безупречный. Он бросил на нас короткий, ничего не выражающий взгляд и скрылся в толпе.

Я почувствовала, как рука Эвана на моей талии резко сжалась, а затем он отстранился, словно обжегшись.

— Прошу прощения, — пробормотал он, и его голос сорвался. — Мне нужно… освежиться.

Он повернулся и почти бегом направился к столу с напитками. Я видела, как он одним махом опрокидывает один бокал вина, затем второй. Его плечи были напряжены до предела.

Прошел час. Его не было видно. Меня охватила тревога. Я искала его глазами в толпе, но безуспешно. Агнес, заметив мое беспокойство, тихо сказала:

— Он ушел в зимний сад, дорогая. Выглядел… не очень хорошо.

Я почти побежала, не обращая внимания на удивленные взгляды. Зимний сад дворца был огромным помещением под стеклянным куполом, где среди экзотических растений и тихо журчащих фонтанов царила прохладная, почти церковная тишина.

Я нашла его у дальнего фонтана, в тени гигантского древовидного папоротника. Он сидел на каменной скамье, его парадный мундир был расстегнут, волосы растрепаны. В руке он сжимал хрустальный бокал, наполненный чем-то янтарного цвета. От него пахло алкоголем и отчаянием.

— Эван? — тихо позвала я, подходя ближе.

Он медленно поднял на меня голову. Его глаза были мутными от выпитого, но боль в них была кристально ясной, обнаженной, беззащитной.

— А, вот и ты, — его голос был хриплым и горьким. — Пришла проститься пораньше? Не терпится?

— Что? Нет, я…

— Не волнуйся, — он перебил меня, с горькой, кривой улыбкой. — Завтра ты будешь свободна. Все документы готовы. Я все подписал. — Он сделал глоток из бокала, его рука дрожала. — Можешь бежать к нему. К Райену. Я видел, как ты на него смотришь. Вернее, как не смотришь. Потому что боишься выдать себя. Я не буду держать. Я… я не буду мешать.

Он произнес это с такой леденящей душу уверенностью, с такой накопленной месяцами болью, что у меня перехватило дыхание. Он все еще верил в это. После всего. После наших танцев, после наших разговоров, после того поцелуя в маскараде, который, как я теперь знала, был им. Он все еще был убежден, что мое сердце принадлежит не ему.

Это было последней каплей. Стена, что сдерживала мои чувства все эти недели, рухнула.

— Какой еще Райен?! — вырвалось у меня, и мой голос, громкий и срывающийся, эхом разнесся под стеклянным куполом. — Я шесть месяцев схожу с ума по тебе! По твоим дурацким шуткам, по твоим глазам, в которых я вижу боль, и не могу понять, почему! Я думала, что ты… что ты просто терпишь меня, ожидая конца этому фарсу!

Наступила оглушительная тишина. Даже фонтан будто замер. Эван смотрел на меня, его рот был приоткрыт от изумления. Бокал выскользнул из его ослабевших пальцев и разбился о каменный пол, но он не отвел от меня взгляда.

— Что? — прошептал он, не веря своим ушам.

— Ты слышал меня! — крикнула я, и слезы наконец хлынули из моих глаз. — Я влюблена в тебя, идиот! Не в твоего брата! Не в какого-то мифического идеала! В тебя! С твоим уродливым шрамом и твоими дурацкими шутками, за которыми ты прячешь свое доброе, ранимое сердце!

Я стояла перед ним, дрожащая и заплаканная, сжимая кулаки, готовая биться за него, за нас, до последнего вздоха. И впервые за все время нашей странной, мучительной истории я видела, как маска на его лице не просто треснула, а разлетелась вдребезги, открывая потрясенное, беззащитное, полное надежды лицо мужчины, который наконец-то услышал то, о чем больше всего на свете мечтал и боялся надеяться.

Наступила оглушительная тишина. Она была гуще, чем бархат на стенах, громче, чем шум бала за стенами сада. Она висела между нами, напряженная и хрупкая, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Эван смотрел на меня. Его пьяная муть рассеялась, смытая шоком. Его глаза, темные и бездонные, были широко раскрыты, в них читалось полное, абсолютное неверие. Он замер, словно боялся, что одно неловкое движение — и этот хрупкий миг, эта невероятная, невозможная исповедь рассыплется, как сон.

— Что? — снова прошептал он, и в этом шепоте была не просьба повторить, а мольба подтвердить, что он не сошел с ума, что он действительно слышал эти слова.

Я не сказала ничего. Я просто смотрела на него, позволяя ему видеть все — всю мою боль, всю мою тоску, всю любовь, что разрывала мне грудь. Слезы текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть.

Осторожно, медленно, как бы боясь спугнуть дикую птицу, он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Его рука поднялась, и пальцы, все еще пахнущие алкоголем и дрожащие, коснулись моей щеки. Прикосновение было таким легким, почти невесомым, но оно обожгло меня до глубины души.

— Я думал… — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я был уверен… что ты… что тебе жаль меня. Что ты видишь во мне лишь несчастного уродца, который помог тебе выбраться из беды. А твое сердце… оно всегда было при нем. У Райена.

При звуке имени брата его пальцы непроизвольно сжались, и в его гладах блеснула старая, знакомая боль. Боль, которую он носил в себе все эти годы — боль вечного сравнения, вечного второго места.

— Никогда, — выдохнула я, прижимаясь щекой к его ладони. — Никогда, Эван. С самого начала это был ты. Твои шутки, которые скрывали такую глубину. Твоя доброта, которую ты сам отказывался признавать. Твоя сила, которую ты тратил на то, чтобы защищать всех, кроме себя. Это всегда был ты.

Он смотрел на меня, и в его гладах происходила буря. Недоверие боролось с надеждой, боль — с робкой, нарастающей радостью. Он видел правду в моих глазах. Видел ее в каждом слове, в каждой дрожи моего тела.

— Но… маскарад… — пробормотал он. — Ты не могла знать, что это я.

— Я узнала, — прошептала я. — Сегодня. Я зашла в твои покои и увидела костюм. И тогда все встало на свои места.

Его дыхание перехватило. Взгляд стал еще более пронзительным.

— И… и этот поцелуй? — он едва слышно выдавил из себя.

— Этот поцелуй, — мои губы дрогнули в улыбке сквозь слезы, — был самым настоящим моментом в моей жизни. И я сгорала от желания повторить его. Но не с незнакомцем в маске. А с тобой.

Это стало последней каплей. Стена, которую он так тщательно выстраивал годами, рухнула окончательно и бесповоротно. В его глазах не осталось ни тени сомнения, ни насмешки, ни боли. Была лишь оглушительная, всепоглощающая любовь.

И тогда я сама закрыла последнее расстояние между нами.

Мой поцелуй не был нежным или вопрошающим. Он был полон всей накопленной за эти месяцы страсти, всей тоски, всех невысказанных слов, всех обид и всего прощения. Это был ураган, это было землетрясение, это было падение в бездну, где не существовало ничего, кроме нас.

Он ответил мне с той же яростью. Его руки обвили меня, прижимая к себе так сильно, что кости затрещали. Его губы были жаждущими, требовательными, полными того голода, что он так долго скрывал. Мы целовались, как два утопающих, нашедших друг друга в бушующем океане. Это был поцелуй-битва и поцелуй-примирение, поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ.

Когда мы наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, мир вокруг изменился. Он все еще был там — сияющий дворец, шумный бал, но все это было где-то далеко, за толстым стеклом. Мы стояли, прижавшись лбами друг к другу, наши дыхание смешалось в единый порыв.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и в этих словах не было ни тени шутки. Была лишь оглушительная, первозданная правда. — С того самого дня, когда ты, только зашла в поместье Агнес. Я любил тебя все это время. И я был так уверен, что потеряю тебя.

— Никогда, — повторила я, целуя его снова, коротко и нежно. — Ты никуда от меня не денешься. Наш контракт… — я усмехнулась, — я считаю, его пора пересмотреть. На постоянной основе.

Он рассмеялся, и это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала — чистый, свободный, счастливый смех, без единой ноты боли.

— Мадам ван Дромейл, — сказал он, глядя на меня с обожанием, — это лучшее деловое предложение, которое я получал за всю свою жизнь. Я согласен. На вечные условия.

И под сенью тропических растений, в сиянии далекого бала, мы скрепили нашу новую, настоящую сделку долгим, сладким поцелуем, который положил конец всем старым обидам и открыл начало нашей общей, настоящей жизни.