Беглый в Гаване 4

Глава 12

Мы вернулись в наш центр уже под утро. Воздух над Гаваной был густой, тёплый, пах морской солью и бензином. В боксе горел один фонарь, в свете которого стоял только что помытый «Dual Ghia» — слегка матовый, как пуля после стрельбы.

Филипп Иванович снял фидельку, сел в кресло, прикрыл глаза. Я подключил «Друга» к проекционной панели.

На прозрачном экране вспыхнул логотип роя B — «Птичка-2», сектор Пенсильвания.

«Отчёт о наблюдении. Объект — John Clifton Bogle. Состояние источников — стабильное. Имеется 142 часа аудио- и видео материала, 27 параметрических отчёта, 19 поведенческих циклов.»

Картинка пошла плавно, без монтажа: утро, мягкий свет кухни, женщина ставит чашку на стол.

Потом — дорога через туман, простая машина, офис без мрамора.

Дальше — рукописные заметки, совещание, спокойный голос, детский смех за окном.

«Друг» комментировал ровно:

'Эмоциональный профиль — устойчивый, уровень тревожности низкий, внутренняя мотивация — сервисная. Основная доминанта — ответственность, вторичная — рациональный оптимизм.

Поведенческий паттерн — повторяющийся: внимание к деталям без признаков перфекционизма, способность к долгому фокусу без эмоционального выгорания.

Объект демонстрирует веру в идею общественного доверия. Не подвержен культу денег.'

Филипп Иванович слегка приподнял бровь.

— Значит, святой бухгалтер.

— Нет, — сказал я, — просто человек, который научился быть честным и еще не умер от этого.

«Друг» вывел два портрета рядом: Финк — Богл.

Под каждым — короткая строка.

Fink — система без души. Bogle — душа без системы.

Измайлов долго смотрел на голограмму, потом сказал тихо:

— Если бы их соединить, получился бы идеальный архитектор капитала.

— Именно об этом ты думаешь?

— Да.

«Друг» продолжал, как будто не слышал:

'Рекомендация — объединить усилия косвенно. Не столкнуть, а сблизить. Ввести их в одну информационную плоскость.

Через университетские сети или совместный аналитический проект.

Финк получит данные, которые ищет, — Богл получит подтверждение своей идеи справедливости.

Вероятность их синергии при скрытом посредничестве фонда — 0.81.'

Филипп Иванович усмехнулся.

— Значит, сделаем так, чтобы они сами решили познакомиться.

— Случайно, — уточнил я.

— Случайность — самая надёжная форма вмешательства.

Я смотрел на экран: Финк с бумагами у окна, Богл с письмом клиента. Два разных полюса, две орбиты, которые должны обязательно пересечься.

«Друг» выключил проекцию, но его голос остался у каждого из нас в ухе:

«Рекомендую начать фазу „Синтез“. Подготовить общую точку интереса. Тема: управление рисками в массовом инвестировании. Место: конференция Бостонского экономического клуба. Дата: через две недели.»

«Друг»! Какая на хрен конференция через две недели, когда максимум через неделю Финк будет метаться по всему восточному побережью, как в жопу раненая рысь! Тут надо другое…

Филипп Иванович потушил сигару, глядя на тлеющий кончик.

— Время работает на нас, Костя. Главное — не опережать, но и не отставать. Пусть думают, что всё это их инициатива.

Я кивнул. За окном поднималась ночная влажность, и где-то над Атлантикой уже летели новые «Мухи» — корректировать маршруты, проверять ветра, записывать дыхание тех, кто скоро изменит правила игры.

В Брюсселе всегда пахло дождём. Даже когда над Гаваной стояло сухое, обожжённое солнце, на экране нейроинтерфейса у меня стабильно блестели мокрые, лакированные мостовые, зонты, железо трамвайных путей и стекло зданий ЕЭС, по которому катились капли.

Я сидел в своей комнате медпункта, будто просто оформлял истории болезни, а на самом деле был подключён к каналу наблюдения. Генерал уехал в посольство — «официальные дела», как он сказал. Неофициальные оставались на нас с искинами.

«Помощник» держал на экране схему: маршрут борта с Тэтчер, весь трафик связи от Лондона до Брюсселя, отметки шифров «только для министра» и «лично премьер-министру». К тому моменту, как колёса «BAC One-Eleven» коснулись полосы брюссельского аэродрома, у нас уже была расшифровка практически всех сообщений:

«Три атомные субмарины — в готовность к дальнему походу. „Spartan“ — немедленный выход. Две другие — по готовности, с сохранением легенды учений.»

Эти решения рождались в воздухе, на высоте десяти тысяч метров, под гул турбин и звук льющихся в шкафчике мини-бара напитков. Но я наблюдал сейчас не тот эпизод. Сейчас на очереди была земля. Бетон. Переговорные. Брюссель.

«„Друг“, — сказал я, — давай картинку из здания Совета. Где у нас Тэтчер?»

«Подтверждаю: объект „М-1“ находится в конференц-зале „Люксембург“, — отозвался искин. — Встреча в узком составе: премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, министр иностранных дел Франции и главный экономический переговорщик Жак Делор. Формально — консультации по Общему рынку и бюджету ЕЭС.»

«Неформально?» — спросил я.

«Восемьдесят две процента вероятности: обсуждение последствий южноатлантического кризиса для экономики Сообщества. Смотри сам.»

Две «Птички» уже сидели на месте. Одна — под внешним подоконником десятиэтажного серого здания с флагами европейских стран, спрятавшись в стыке алюминиевого профиля и резинового уплотнителя. Вторая — внутри системы вентиляции, за решёткой, чуть выше дверного проёма конференц-зала.

Стекло дрожало от голосов, металлическая ручка двери ловила блики ламп, а «Птички» ловили всё это — эффективние во много раз любой человеческой памяти.

Комната была стандартная брюссельская: бежевые стены, крупная овальная столешница, микрофоны с красными диодами, кувшины с водой, таблички с фамилиями. За дверью глухо шумели коридоры, но здесь стояла та самая тишина, которая бывает только в кабинетах, где деньги и политика уже слились во что-то одно.

Тэтчер сидела прямо, как стержень, светлая блузка, тёмный жакет. Лицо — собранное, железное. Но «Помощник» подсвечивал мне микродетали: повышенный пульс по мелкой вибрации кожи на шее, чуть сжатые пальцы на карандаше, напряжение в плечах. Спокойна внешне — да. Внутри работала как перегретый реактор.

Напротив — Делор. Темноволосый, в очках, с тем типичным французским вниманием к деталям: пальцы шевелятся на папке с цифрами, взгляд — живой, оценивающий. В нём не было военного блеска, но был другой, опасный — технаря от экономики, который понимает, что цифры иногда убивают эффективнее пушек.

«Птичка» дала нам звук.

— Мадам премьер-министр, — начал Делор на безупречном английском с мягким акцентом, — формально мы сегодня здесь говорим о взносах Великобритании в бюджет и о корректировке механизма Общего рынка. Но я вижу, что ваши мысли далеко отсюда, и не только в Брюсселе.

Тэтчер чуть улыбнулась краем рта.

— Я всегда думаю о деньгах, месье Делор. Даже когда речь идёт о геополитике. Тем более — когда речь идёт о геополитике.

Он кивнул, принимая игру.

— В этом мы с вами похожи, мадам. Но цифры, которые я вижу… — он слегка коснулся лежащей папки, — говорят, что в ближайшие месяцы нас ждут не только бюджетные споры. Потоки нефти, страховки судоходных линий, риски для инвестиций в Южную Америку…

— Вы опасаетесь волатильности? — перебила Тэтчер. — Рынки всегда нервничают перед тем, как кто-то напомнит им, кто тут хозяин.

В этот момент «Помощник» вывел мне сбоку таблицу:

«Анализ лексики: в речи Тэтчер повышена частота слов „control“, „order“, „decisive action“. Тон — уверенный, параметры тембра — соответствуют заранее принятому решению.»

Делор, не глядя на предоставленные ему отчеты, чувствовал примерно то же самое, только интуицией.

— Мадам, — сказал он спокойно, — если говорить без дипломатических формул… Вы собираетесь воевать?

Пауза. Стекло кабинета на долю секунды дрогнуло иначе. «Птичка» зафиксировала эту вибрацию как «эмоциональный всплеск».

— Мы собираемся защищать международное право, — ответила Тэтчер. — Наши люди на этих островах — британские подданные. Если аргентинская хунта решит, что может силой переписать статус-кво — в мире будет ещё больше тех, кто решит, что силой можно переписать всё что угодно.

— А если я скажу вам, — мягко произнёс Делор, — что в Париже, Бонне и Риме есть люди, считающие, что в Южной Атлантике идёт не борьба за право, а борьба за престиж? И что Европа не горит желанием платить за чужую империю?

Тэтчер чуть наклонилась вперёд.

— Европа, месье Делор, охотно пользуется плодами этой «чужой империи»: маршрутами, страхованием, общими финансовыми рынками, политической стабильностью. Мы здесь, в этом здании, делим проценты и льготы в рамках Общего рынка — потому что кто-то до этого сделал грязную работу. Я не прошу вас садиться на корабли. Я прошу только одного: не мешать нам делать то, что вы потом будете называть «стабилизирующим фактором».

«Друг» подсветил мне её фразу как ключевую. Внизу мелькнуло:

«Смысл: просьба о молчаливой поддержке / нейтралитете ЕЭС. Никаких эмбарго, никаких громких заявлений.»

Делор сложил руки.

— Вы хотите гарантий, что Совет и Комиссия не станут блокировать ваши действия? Не начнут обсуждать санкции? Не отзовут европейские кредиты для Лондона, если дела пойдут… плохо?

— Я хочу, чтобы Европа выглядела взрослой, — жёстко сказала Тэтчер. — Не школьником, который тянет руку, чтобы пожаловаться. У вас свои интересы в Латинской Америке. Кредиты, экспорт, соглашения по зерну, по мясу. Хунта в Буэнос-Айресе — это как плохой должник с дурными привычками. А Британия — ваш давний партнёр, который держит слово. Решите сами, кого вам выгоднее иметь на плаву.

В её голосе была сталь, в его — математика.

— Если конфликт разгорится, — тихо сказал Делор, — рынки отреагируют мгновенно. Нефтяные котировки, страховые премии, валютные курсы… Мы только-только стабилизировали внутренний рынок. И сейчас, во времена, когда убеждать европейцев в пользе интеграции становится всё сложнее, война на другом конце света может стать удобным аргументом для тех, кто кричит о «национальном эгоизме».

Тэтчер чуть усмехнулась:

— Национальный эгоизм — это просто честная форма интереса. Я никогда не пряталась от него. Вы тоже, насколько я знаю.

«Помощник» отметил, как у Делора на мгновение напряглась улыбка: она попала в точку.

— Хорошо, мадам, — сказал он после короткой паузы. — Говоря откровенно. Что вы хотите от меня?

Она посмотрела прямо в его сторону. Через отражение на полированной поверхности стола «Птичка» ловила угол наклона головы и по микродвижениям губ «Друг» подтверждал: лжёт ли, или нет.

— Я хочу, чтобы, когда первые новости о «непонятном инциденте» в Южной Атлантике попадут на стол в Брюссель, вы сказали одну фразу: «Европейское сообщество исходит из принципа неприкосновенности границ и уважения права народов на самоопределение». Без подробностей. Без обвинений. Без слова «агрессия» в наш адрес.

— И чтобы это было обращено… — Делор слегка прищурился, — … не к вам, а к Аргентине?

— Чтобы это было обращено к рынкам, — отчеканила Тэтчер. — Они должны понять, что Европа не сомневается в том, кто поддерживает право, а кто ставит на карту стабильность.

Он откинулся на спинку кресла.

— В обмен на это вы…?

Она не заставила себя ждать.

— В обмен на это я готова вернуться к вопросу о корректировке британского взноса в бюджет в следующем цикле обсуждения. Гибкость по сельхозквотам, обсуждение механизма возвратов — мы найдём формулу. Но сейчас мне нужно, чтобы, когда британский флот пойдёт на юг, Европа не поставила нам подножку.

«Друг» высветил короткий комментарий:

«Фактически — обмен негласной поддержки войны на уступки по финансированию и аграрной политике ЕЭС.»

Делор медленно кивнул. Глаза его в этот момент были совсем не политическими — чистая аналитика.

— Мне нужно будет убедить не только себя, мадам премьер-министр, — сказал он. — Но и Париж, и Бонн, и Гаагу. И, поверьте, у каждого там будет собственный список условий.

— Разумеется, — кивнула Тэтчер. — Но если вы первым скажете правильные слова — остальные будут осторожнее в формулировках. Они любят следовать за тем, кто утверждает уверенно.

Она поднялась. В отражении ручки двери «Птичка» поймала момент, как её силуэт вытягивается, как она поправляет пиджак, словно надевает на себя броню.

— Господин Делор, — добавила она уже более мягко, — вы понимаете не хуже меня: если мы не остановим их там, где у нас есть право, завтра кто-то попытается испытать наши границы Здесь. А Европа не выдержит ещё одного кризиса доверия.

Он тоже поднялся. Папка с цифрами осталась на столе — как немой свидетель сделки, которую ещё не записали ни в одном протоколе.

— Я передам коллегам, — сказал он. — И постараюсь, чтобы первые заявления звучали… сдержанно.

Она подала руку. Их рукопожатие было коротким, почти сухим. Но «Помощник» отметил: давление хватки у обоих высокое. Ни один не собирался уступать больше, чем посчитает нужным.

Дверь открылась. Прозвучал звук шагов, вместе с шорохом коридора. «Птички» фиксировали каждую мелочь, пока фигуры не исчезли из зоны видимости.

Я отключил видеопоток и откинулся на спинку стула. Вентилятор под потолком медленно гонял влажный кубинский воздух, за окном кричали птицы, где-то во дворе грохнула крышка мусорного бака.

— Ну что, — тихо спросил за спиной голос генерала.

Я даже не заметил, как он вошёл. Он сел рядом, не глядя на меня, — сразу на потухший уже экран.

— Она купила себе тишину, — сказал я. — За будущие уступки по деньгам.

Измайлов кивнул.

— Это не тишина, Костя, это согласие. Европа сделает вид, что смотрит в другую сторону, пока Британия решает свои вопросы в Южной Атлантике. А потом все вместе будут обсуждать «уроки кризиса» и новые финансовые механизмы.

Он посмотрел на меня, прищурившись:

— Запомни: пока мы с тобой перехватываем сигналы, другие перехватывают будущее. Но нам, в отличие от них, запрещено ошибаться хотя бы в деталях.

Я снова включил нейроинтерфейс, отправил запись в архив «Атлантики-1» с пометкой «Брюссель. Делор».

Где-то очень далеко от Кубы, под серым брюссельским небом две фигуры только что договорились о том, что война может начаться — и рынки не закричат сразу.

А значит, всё действительно уже пошло.

Вызов по нейроинтерфейсу пришёл ночью, когда я только начал привыкать к мысли, что сегодня мы ещё отделались дежурным кошмаром.

«Подъём, — спокойно сказал „Друг“. — Генерал просил, чтобы ты был готов через десять минут. Маршрут — дворец революции. Контакт — первый уровень.»

Первый уровень — это значит, что наверху уже знают всё, что им лучше было бы не знать. Я вздохнул, сел на кровати и пару секунд смотрел на тёмный квадрат окна. Над Гаваной тянулась странная тишина: не гудели кондиционеры, почти не ездили машины, только где-то далеко лениво бухало море и из какого-то окна тянулось приглушённое радио.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в машине. Щеглов зевал, прикрывая рот кулаком, Эль-Текнико молчал, глядя в окно, как будто пытался пересчитать фонари — от базы до центра их было явно меньше, чем положено по проекту социализма. Генерал всё это время листал какую-то тонкую папку, не поднимая глаз.

— Говорить буду я, — сказал он только один раз, когда мы миновали тёмный квартал с выбитыми витринами. — Ты слушаешь. Если спросят — отвечаешь честно. Если не спросят — запоминаешь.

— Понял, — ответил я.

«И фиксируешь, — добавил „Друг“. — Для истории.»

Я усмехнулся про себя. Истории, в которой половину глав потом будут читать под грифами и вычёркивать маркером.

Вход во дворец революции ночью производил странное впечатление. Днём это был привычный муравейник с делегациями, камерами, экскурсиями для латиноамериканской братвы. Ночью — бетонный корабль, зависший над полупустой площадью. Освещённые окна верхних этажей казались отдельными островками, вокруг которых плавала темнота и редкие сигареты охранников.

Нас встретил сухой полковник с лицом вечного заведующего режимного отдела. Проверка документов, короткий кивок генералу — и мы уже ехали наверх в старом лифте, который жалобно звенел тросами и пах маслом.

Кабинет Фиделя был не такой, как его показывали в хронике. Меньше пафоса, больше бумаги. Карта Латинской Америки на стене, пара потёртых кресел, массивный стол, заваленный папками. У окна — высокий силуэт с знакомой бородой и сигарой в пальцах. На столике рядом остывала кружка чёрного кофе; рядом валялась газета с заголовками о СССР, уже не свежая, но явно перечитанная.

Фидель не обернулся, когда мы вошли. Только коротко бросил:

— Проходите, compañeros.

Мы встали полукругом: генерал — ближе к столу, я чуть сзади, на полшага, Эль-Текнико — у стены, словно резервный прибор. Щеглова не взяли — «слишком много докторов в одном кабинете», как усмехнулся генерал по дороге.

— Докладывайте, Филипп, — сказал Фидель, всё ещё глядя в окно. — Меня интересует, кого вы сегодня не поймали.

Генерал рассказал коротко. Без лишних деталей, но так, чтобы картинка сложилась: кабель, приманка, Рамон, автопередатчик, минисуб под водой. Я почти ничего не добавлял. Несколько раз Фидель задавал совсем практические вопросы — как инженер, который ещё помнит сварку и бетон.

— Толщина кабеля?

— Глубина коллектора?

— Старый пирс выдержит грузовик или только людей?

Наконец он повернулся. Взгляд у него был не тот, что в телевизоре, когда он размахивал руками перед толпой. Тише, тяжелее.

— Итак, — сказал он, — вы исходно считали, что ваш «крот» работает на кого? На ЦРУ? На «Моссад»? На испанцев, которые всё никак не могут смириться, что мы больше не их колония?

Генерал чуть пожал плечами:

— По умолчанию мы всегда считаем, что за утечкой стоит противник, имеющий бюджет больше нашего.

Фидель хмыкнул, затушил сигару в пепельнице, оставив тёмное пятно на куче уже таких же пятен.

— Иногда, Филипп, — сказал он, — бюджет врага — это несколько очень злых людей в горах. Или в джунглях.

Он подошёл к столу, взял со стола тонкую папку другого цвета и бросил её рядом с той, что держал генерал по дороге.

— Это мне пришло из Колумбии, — сказал он. — Неофициально. Наши друзья, которые всё ещё верят, что я — крестный отец революции. — Он посмотрел на меня. — Вы уже, наверняка слышали или видели эти имена. Но лучше, когда тебе их читает живой человек.

Он открыл папку, вытянул несколько листов. На верхнем я заметил знакомую аббревиатуру ФАРК, пару раз — «Cartel de Cali» и подчеркнутые красным фамилии.

— В пятидесятые годы, — начал Фидель, — в Гаванском университете, на юридическом факультете, был один колумбиец. Мальчик с очень серьёзным лицом и очень горячей головой. Звали его… — он сделал паузу так, что я отчётливо услышал, как вверх по моему позвоночнику поднимается ощущение «сейчас будет важно». — Камило Монтойя Рохас.

«Совпадение по имени и контексту: высокий уровень значимости, — тут же шепнул „Друг“. — Я отмечал это имя в других массивах, связанных с Колумбией и нелегальными потоками средств.»

Фидель продолжил, будто не замечая, как я чуть дёрнулся:

— Мы вместе бегали по коридорам, писали листовки, спорили ночами о том, как правильно делать революцию. Он всегда был левее меня. — Уголок его губ дёрнулся. — Представляете, есть люди левее меня. Тогда он говорил, что Куба — только начало. Что настоящая буря будет в Андах, в джунглях, в Колумбии. Я говорил про организацию, дисциплину, государство. Он говорил про огонь, кровь и то, что буржуазию нельзя победить их же методами.

Он замолчал на секунду, глядя куда-то поверх нас, явно видя сейчас не этот кабинет, а аудиторию пятидесятых, шумную толпу, молодые лица.

— Потом он уехал, — продолжил он. — Вернулся в Колумбию. Был в партизанах, потом его след… растворился. А совсем недавно наши друзья в Боготе прислали мне вот это.

Он ткнул пальцем в один из листов. Генерал шагнул ближе, я — следом. В отчёте фигурировал тот же Camilo Montoya Rojas, но теперь рядом с ним были другие слова: «cartel», «financiador», «ideólogo», «estructura paralela».

— Они говорят, что в Колумбии появился человек, который считает себя хранителем нашего общего юношеского огня, — сказал Фидель. — Только он считает, что для революции можно и нужно использовать всё. В том числе кокаин.

Он посмотрел прямо на меня:

— Знаете, doctor, как он это формулирует? «Кокаин — это налог на деградацию буржуазии. Они платят нам за собственные слабости, а мы на эти деньги покупаем оружие и книги для детей в горах».

«Фраза совпадает по структуре с идеологическими оборотами в радиограммах „Зденека“, — тут же отметил „Друг“. Я могу наложить стиль…»

— Не надо, — тихо сказал я в ответ, скорее самому себе.

Генерал перевёл взгляд с бумаги на Фиделя:

— Вы считаете, что наш «крот» работает не на западные службы, а на этого… Монтойю?

— Я считаю, — спокойно ответил Фидель, — что за этой тенью, которую вы сегодня гоняли по коллектору, стоит человек, который ещё в студенческие годы умел говорить очень правильные слова. И который сейчас решил, что раз у Кубы мало денег, то он обеспечит ей поддержку, которую она «заслуживает». Хотим мы того или нет.

Он снова взял сигару, но не закурил, только вертел её в пальцах.

— Для американцев он — очередной наркобарон, — продолжил он. — Для колумбийской олигархии — демон. Для части партизан — святой, который приносит им автоматы и медикаменты. А для меня… — он чуть усмехнулся. — Для меня он остаётся тем самым студентом, который говорил, что революция — важнее жизни.

В комнате повисла пауза. Я чувствовал, как «Друг» в фоне уже роется по своим архивам, выстраивая связи: ФАРК, Кальи, Панама, банки, странные переводы через третьи страны.

— Если он действительно использует вашего связиста и ваш кабель, — сказал генерал, — значит, он считает Кубу частью своей схемы, а не самостоятельным игроком.

— Вот именно, — кивнул Фидель. — Он хочет, чтобы мы стали его витриной. Чистой, принципиальной Кубой, за спиной которой течёт его белая река денег. И где-то между вашими муфтами и его минисубом течёт та грань, через которую я не хочу переходить.

Он перевёл взгляд на меня:

— Поэтому мне нужна ваша помощь генерал. Не чтобы поймать его — это вряд ли возможно из Гаваны. А чтобы доказать, что наш «крот» здесь работает не за доллары ЦРУ, а за идеи Камило. И тогда это уже другой разговор. Между старыми товарищами.

— Личный? — спросил генерал.

— Очень личный, — сказал Фидель. — Но прежде чем я подниму трубку, — он коротко стукнул пальцем по папке, — я хочу иметь ваши доказательства. Стиль, маршруты, совпадения. Всё, что вы можете выжать из эфира.

«Задача принята, — тихо сказал „Друг“. — Будет сделано.»

Я вдруг поймал себя на странной мысли: где-то в горах Колумбии сидит человек с лицом из чёрно-белой фотографии, которого я ещё не видел, но уже чувствую по тем следам, что он оставляет в кабелях, финансах и чужих головах. Человек, который решил строить свой личный Коминтерн из кокаина и цитат Боливара.

И мы сейчас стояли в кабинете другого человека, который когда-то вместе с ним бегал по коридорам университета и верил в одни и те же слова.

— Значит так, — сказал Филипп Иванович, возвращаясь в деловой тон. — Мы работаем по версии «Камило Монтойя Рохас» как внешний центр. «Зденек» — его человек в кубинском аппарате. Наша задача — услышать их разговор до того, как они сами поймут, что мы их слушаем.

Фидель кивнул.

— А моя задача, — добавил он, — решить, что делать, когда старый друг предлагает тебе деньги на революцию, пахнущие кокаином.

Он повернулся к окну, давая понять, что на сегодня разговор окончен.

По дороге вниз, в лифте генерал молчал. Только когда двери закрылись, он выдохнул:

— Ну что, Костя, поздравляю. Мы тут, кажется, вписались в семейную ссору уровня Латинская Америка.

«И всё из-за одного маленького кабеля, — усмехнулся „Друг“.»

Я смотрел на тёмную шахту лифта и думал, что кабели вообще редко бывают маленькими. Особенно те, по которым бегут чужие мечты и чужой кокаин.