Беглый в Гаване 4

Глава 15

Понедельник тянулся длинным серым днём. К вечеру Джон Богл возвращался домой по извилистой дороге через пригороды Мэлверна. Небо стемнело раньше обычного, моросил лёгкий дождь. Фары выхватывали из тумана белёсые полосы разметки, и от усталости он начал видеть странные блики — будто перед капотом мелькнул мираж — фигура, лицо, вспышка света.

Он моргнул, но изображение не исчезло. В миг — резкий испуг, тормоз до пола, визг шин. Машину занесло на обочину, колёса пробуксовали на мокрой глине. ДТП не произошло — только глухой удар сердца в груди и бешенный пульс в висках.

В этот момент микроскопическая «Муха» зависла у подголовника. Её игла-инжектор коснулась кожи на шее — укол, тоньше укуса комара.

Через минуту дрожь прошла. Он сидел, тяжело дыша, и ощущал странное тепло в груди, будто кто-то включил внутри лампу. Небо очистилось, мираж исчез. Он подумал, что просто переутомился.

Добравшись домой, он снял пальто и почувствовал, как слабость накатила второй волной. Мир будто наклонился.

— Джон? — жена Ив вышла из кухни, встревоженная. — Ты побледнел.

— Пустяки. Наверное немного давление скачет на погоду, — выдавил он, пытаясь улыбнуться.

— Я вызову доктора Эванса.

— Не стоит, — начал он, но не успел договорить: потемнело в глазах, он ухватился за стол.

Через полчаса у дома остановился автомобиль с эмблемой частной клиники. Доктор Эванс — высокий, сухощавый, в плаще с поднятым воротником — вошёл без суеты, с портфелем и слегка усталым взглядом.

— Джон, давно не виделись. Садитесь. Дайте руку.

Он проверил пульс, посветил фонариком в глаза, послушал стетоскопом грудную клетку.

— Давление скачет. Вы переутомились. Ничего страшного, но мне не нравится ритм. Завтра сделаем ЭКГ и анализы. На всякий случай.

— Я чувствую себя нормально, — попытался возразить Богл.

— Вы чувствуете себя нормально, пока сердце работает. А оно жалуется. Не геройствуйте. Я запишу вас на приём.

Доктор ушёл, оставив запах антисептика и лёгкое беспокойство.

Ив молча стояла у двери.

— Я ведь говорил, что всё хорошо, — произнёс Джон, устало улыбаясь.

Вторник, октябрь.

День начинался, как сотни других: лёгкий туман над Мэлверном, желтые листья вдоль аллей, ровный гул двигателя старого «Форда». Джон Богл ехал в офис, чуть насвистывая под нос мелодию из старого радиошоу.

Небо было прозрачное, осеннее, будто вымытое дождём. Он всегда любил эту пору — когда погода становится холоднее, и люди начинают говорить тише, будто экономят дыхание до весны.

В вестибюле «Вэнгарда» пахло как обычно бумагой и кофе. Секретарша улыбнулась:

— Доброе утро, мистер Богл. Вам звонили из клиники, попросили подтвердить визит.

Он кивнул, чуть удивлённый — о визите забыл.

— Ах да, доктор Эванс. Хорошо, напомни мне после обеда.

До полудня всё шло, как всегда. Совещание, письма, телефонные звонки. Один клиент писал благодарность за честность, другой — жалобу, что Vanguard не обещает чудес. Джон отвечал каждому лично, от руки: аккуратно, спокойно, с одинаковым уважением.

Он никогда не верил в быстрые победы. Только в целеустремленную последовательность.

В двенадцать пятьдесят секретарша всё же напомнила про клинику. Он вздохнул, закрыл журнал и поехал.

Осень пахла дымом. В салоне было слышно как тихо шуршали шины, и он подумал, что сердце — как рынок: если долго работать без пауз, оно начинает сигналить.

Клиника находилась на окраине Филадельфии, в старом кирпичном здании с белыми ставнями.

Доктор Эванс — мужчина с тёплыми глазами и серыми висками — встретил его в дверях кабинета.

— Рад вас видеть, Джон. Проходите, садитесь.

Богл сел. На столе лежала папка с его именем.

— Давление стабильное, анализы хорошие, но… — доктор замялся. — ЭКГ показывает лёгкую аритмию. Ничего критического, но я бы попросил вас не перегружаться.

— А я, по-вашему, перегружаюсь? — улыбнулся Джон.

— Вы живёте в ритме фондового рынка. Он бежит, вы бежите с ним. Только у него нет сердца, а у вас есть.

Богл задумался. Потом спросил спокойно:

— Сколько у меня времени, если не сбавлю темп?

Доктор вздохнул.

— Годы. Но не десятилетия. Вам нужно выбрать: скорость или долголетие.

Дорога обратно показалась длиннее. Он ехал медленно, прислушиваясь, как стучит сердце — ровно, но с каким-то едва заметным дрожанием. С каждой секундой стук становился не просто звуком, а мерой всего: доверия, усталости, границ.

В офисе он задержался у окна. За стеклом колыхались деревья, солнце пробивалось сквозь листву, и в этом свете всё казалось почти совершенным.

Он достал из ящика старый блокнот — тот самый, с выцветшей надписью «In trust we grow.»(«В доверии мы растём».) Долго листал страницы, где цифры перемешивались с мыслями. На одной из них, рядом с диаграммой роста фонда, была запись:

«Всё, что имеет ценность, живёт ритмом сердца — а не по алгоритмам.»

Он прочитал и тихо засмеялся.

— Кажется, я сам себе поставил диагноз.

К нему заглянула миссис Келли:

— Всё в порядке, сэр?

— В полном, Келли. Просто вспомнил, что мы давно не вкладывались в здоровье. Может, самое время открыть новый фонд — для инвестиций в людей?

Она улыбнулась, не поняв до конца, а он уже писал в блокноте набросок:

«Health Index — инвестиции в долголетие. Модель: распределение рисков не по акциям, а по органам.»

Он улыбнулся этой нелепой идее, но где-то в глубине ощутил, что это не шутка.

Вечером, когда дом погрузился в тишину, Джон снова взял блокнот. На столе лежал медицинский отчёт, рядом — фотография семьи.

Он долго смотрел на неё, потом написал:

«Если деньги могут спасать, они должны спасать не счета, а людей.»

И в этот момент, где-то в небе над Пенсильванией, «Муха» из роя B, тихо зафиксировала импульс сигнала, пробежавшего по тонкой жиле электрокардиографа, и передала в центр короткое сообщение:

'Объект активен. Состояние здоровья требует наблюдения. Вероятность тематического пересечения с объектом Fink — 0.47 и растёт.

Общий мотив — контроль над собственным здоровьем.'

В среду всё началось с лёгкой дрожи в пальцах. Богл сидел за своим столом, разбирая корреспонденцию, когда буквы на письме вдруг поплыли, словно вода скользнула по стеклу. Он моргнул, взял себя в руки — казалось, прошло. Но через минуту сердце ударило неровно, потом второй раз, уже сильнее.

— Миссис Келли, принесите воды, — сказал он спокойно, хотя голос дрогнул.

Секретарша замерла в дверях, бледнея.

— Сэр… вам плохо?

— Немного… просто давление.

Джон поднялся, но ноги не послушались. Папка с бумагами соскользнула со стола и распахнулась на полу. Он успел ухватиться за край стола, потом темнота накрыла медленно, как волна.

Через несколько минут коридор наполнился шумом. Кто-то вызвал скорую, кто-то держал дверь лифта. Когда его укладывали на носилки, Джон пришёл в себя — глаза открылись, но взгляд был рассеянный.

— Не волнуйтесь, мистер Богл, — сказала Келли, держа его за руку. — Вас отвезут в клинику доктора Эванса.

Он хотел что-то сказать, но смог только кивнуть. Сирена скорой растянулась в стеклянных стенах офиса, отражаясь эхом в коридорах.

В приёмном отделении стоял прохладный свет и запах лекарств. Доктор Эванс уже ждал.

— Давление 180 на 110, аритмия выраженная, — отчеканил фельдшер.

— Понял. Подключаем мониторинг. Дайте нитроглицерин, кислород и готовьте палату наблюдения.

Богл чувствовал, как в вену входит холод. Сердце колотилось, но теперь ритм становился ровнее.

Доктор наклонился к нему и тихо сказал:

— Всё под контролем, Джон. Это не инфаркт, но ваш мотор просит отдыха. Я не позволю вам снова встать за руль раньше времени.

Богл попытался улыбнуться.

— Доктор… рынок ведь не ждёт.

— Пусть подождёт. Мир не рухнет без ваших таблиц.

Когда его везли по коридору, за окном уже садилось солнце. Свет ложился на простыни мягким янтарным отблеском. Он смотрел в потолок, и казалось, что вся его жизнь снова превращается в чистый лист бумаги, на котором можно переписать формулу — только на этот раз правильную.

Где-то высоко над клиникой «Муха» фиксировала стабильный пульс и передавала короткий отчёт:

«Объект переведён в стационар. Сердечный ритм восстановлен. Эмоциональное состояние — спокойное. Вероятность пересечения тематических линий объектов Fink и Bogle — 0.68 и растёт.»

Филипп Иванович, глядя на последний отчёт, сказал:

— Вот и ответ. Один ищет контроль над числами, другой — над сердцем.

Я кивнул.

Судьбы всегда сходятся не на логике.

Ночи на Кубе бывают такие, что воздух держится на грани. Нас спасала проведенная реконструкция вентиляции и личный состав работал в нормальных условиях, что отмечали все проверяющие и командированные к нам специалисты. Как они рассказывали, у них влажность висит в коридорах, вентиляторы гонят тёплый пар так же безнадёжно, как люди гонят мысли, от которых хотят избавиться.

Я сидел в нашей радиорубке один — генерал задержался у бункера связи, а ребята из смены ушли пить кофе. На столе горела только одна лампа, и светом она особо не светила. Мне почему-то казалось что она требовала:

«Смотри сюда. Сейчас будет важно».

Я листал акустические журналы учебных торпедных стрельб аргентинской субмарины ARA «San Luis» трехмесячной давности, которые «Друг» вытащил из необработанных пакетов южноамериканского эфира, после того как через радиоперехват нами было установлено что британцы неплохо подсуетились с одной диверсией. «Друг» и «Помощник», изучив и проанализировав все что можно, с высокой долей вероятности предположили что это может быть «тихая» операция по выводу из строя торпед SST-4. Почему искины показали на них? Да потому, что «San Luis» сейчас единственная полностью боеспособная подлодка в аргентинском флоте!

Немецкой постройки (тип 209), тихая, мелкая, идеально подходящая для засад в прибрежных водах. За счет своей исключительной малошумности, легко может подойти к ордеру и с пистолетной дистанции влупить по британским авианосцам.

За последние дни удалось собрать кое-какой материал. Формально это были обрывки — фрагменты технической телеметрии и шумовых карт, пойманных сонарами англичан на глубине во время учений аргентинских ВМФ. Но по этим обрывкам иногда можно понять о мире больше, чем по газетам. Мне и обоим искинам удалось написать качественную модель работы ГСН торпеды, и сейчас я во всю делал виртуальные пуски при разных режимах работы схемы ГСН…

Первое, что насторожило — не звук. А тишина. Не абсолютная — нет. Тишина в акустике никогда не бывает совершенной. Всегда есть остаточные колебания: шуршание слоёв воды, биение собственного корпуса, давящие вибрации двигателей.

Но тут… тут тишина была странно ровной, как слой краски, который кто-то провёл однородно и аккуратно, исключительно аккуратно.

«„Друг“, — пробормотал я. — Поясни, откуда такая ровность?»

«Друг» послушал несколько секунд.

«Это не тишина. Это отсутствие сигнала в нужной фазе. Искажение фазового контурного пика в диапазоне 1.6–1.8 кГц.»

От этого пояснения искина у меня мурашки пробежали по коже. Такой профиль — как если бы ухо слышало всё, кроме нужной частоты.

«Ты хочешь сказать, что система наведения торпед…»

«…не слышит цель», — закончил «Друг».'

Я пересел ближе к экрану. Появилась визуализация — акустическая дорожка: океан, шум, подпись цели — и пустота.

Цель была. Сигнал был. А торпеда будет идти во тьму. Я отмотал записи. Посмотрел второй выстрел. Потом третий.

Картина была одинаковая: лодка слышит, торпеда — нет.

«„Помощник“, — сказал я, — дай сравнение с эталоном SST-4.»

«Помощник» вывел два спектра. Один — торпеда, как её слышат корабли НАТО. Второй — то, что слышала «San Luis».

Разница была тонкая, но отчётливая: фазовый всплеск сдвинут на +0.33 mV. Не ошибка и не случайность. И не какой-то дрейф, из-за разброса параметров. Подстроенное отклонение.

Я почувствовал, как в груди что-то стало тяжёлым и холодным.

— Черт! Это совсем не похоже на естественную неисправность!

«Друг» ответил сразу, без паузы:

«Вероятность естественной поломки — ниже 2 %. Вероятность вмешательства — выше 94 %.»

Слово «вмешательство» прозвучало так спокойно, что от этого стало ещё страшнее.

«Кто мог?»

«Друг» подсветил карту Перу.

«Один порт. Один арсенал. Один период времени — шесть недель до начала войны. Арсенал Каллао.»

Я встал. Ходил по комнате, как по камере перед допросом. Сцепил руки за спиной — привычка, которая появилась благодаря Измайлову.

«„Друг“, — спросил я, — есть ли следы внешнего доступа?»

На экране вспыхнул лог:

' внутренний сервисный осмотр; вмешательство «контрактора»; отсутствие регистрации ФИО;

пропуск по коду несуществующего подразделения.'

Я выдохнул.

— Чёрт…

«Друг» не ругался. Он просто наверняка сожалел, что я не машина.

«Операция внешнего вмешательства осуществлена скрытно. Вероятный исполнитель — британские или американские структуры.»

Я замер.

Генерал вошёл тихо — дверь почти не скрипнула. Он держал кружку с кофе, который пах так, будто варили его в адской гардеробной.

— Костя… что ты такое лицо сделал?

— Нашёл, — сказал я, чувствуя, как голос глухнет. — Нашёл то, что… это не поломка.

— Говори по-людски.

Я показал ему спектр.

— Их торпеды не будут работать. Они НЕ МОГУТ работать. Они выстрелят по фрегату — и промах. Потом по авианосцу — и снова промах. Не потому что ошиблись. А потому что торпеда… не будет слышать цель.

Измайлов подошёл ближе.

— Ты уверен?

— Смотрите.

Я вывел сравнение. Генерал сжал губы.

— Это что же…

— Фазовый сдвиг в контуре ГСН. Намеренный.

— То есть…

— Это была диверсия. Предельно тихая. И предельно профессиональная.

Генерал замолчал. Его лицо стало каменным.

— Зарубежная?

— Да. Уровень подготовки — не ниже MI6 и GCHQ.

— Время?

— Максимум за 12 часов до времени перехвата сообщения, от которого мы оттолкнулись, делая анализ. Очень высокая вероятность того, что эта партия торпед еще на обслуживании в Перу, в арсенале Каллао.

Генерал посмотрел на меня внимательно:

— Ты понимаешь… что значит твое открытие?

Я кивнул.

— Британия хотела, чтобы «San Luis» стала беззубой. Они готовили войну заранее. И они убрали главную угрозу для своих авианосцев ещё до того, как Хунта поднимет руку.

— Значит… — генерал вздохнул. — Значит, война началась совсем скоро Костя.

Она уже началась там — в перуанском арсенале. Когда кто-то в чистом халате вскрыл торпеду и повернул маленький сердечник.

Он провёл руками по лицу.

— Британцы гениальны, когда дело касается подлости, — сказал он тихо.

Я кивнул.

В этот момент «Птичка-8» прислала перехват. Короткий пакет. Не сложная криптограмма. Мы расшифровали её. На экране появилась фраза:

WHISPERING FURNACE — COMPLETE. NO TRACE. NO SIGNATURE. (ШЕПЧУЩАЯ ПЕЧЬ — ПОЛНАЯ. БЕЗ СЛЕДОВ. БЕЗ ПОДПИСИ.)

Генерал выдохнул так, будто получил удар под сердце.

— «Шепчущая печь», — сказал он. — Операция. Название… символичное.

Я запомнил эту минуту. Навсегда. Потому что тогда мы оба поняли: Это будет не война Британии и Аргентины. Это будет война мастеров ножа, которые перерезают горло в темноте.

В ближайшие сутки мы стали тихими диверсантами против собственного кабеля. Эль-Текнико, ругаясь в три языка, ползал по коллектору, проверял соединительные муфты, заменял вполне живые на «слегка уставшие», добавлял пару «случайных» микротрещин в старую резину. «Друг» сверху поддерживал спектакль, подмешивая в определённые интервалы шум и искажая фазу так, чтобы связь то вдруг «садилась», то чудесно восстанавливалась.

«Сейчас у него появится ещё один красный крестик в журнале, — комментировал „Друг“, когда очередная радиограмма Зденека шла с обрывами. — Длина пакета уменьшена, часть фраз потеряна. Если он не дурак, он начнёт жаловаться своим „наверх“ на качество линии.»

Так и вышло. Уже вечером Эль-Текнико принёс распечатку с одной из наших точек прослушки.

— Смотрите, — сказал он, раскладывая листы. — Это мой любимый бар «Несчастный кабель». Он пишет оттуда в наш адрес — формально.

В тексте, выглядевшем как обычная служебная записка, «Зденек» жаловался на «деградацию старых линий», на «невозможность надёжно обеспечивать связь с товарищами на континенте», просил «рассмотреть варианты дублирования через новые мощности».

— Вот он, — сказал Рене, который снова материализовался рядом как штатный дух аналитики. — Запрос на резерв. Теперь нам нужно сделать вид, что добрый волшебник услышал его молитву.

«Предлагаю следующий ход, — сказал „Друг“ мне и генералу. — Через наше появление в качестве „технической группы по модернизации“ можно формально обосновать введение дополнительного канала. Старый кабель остаётся „для всех“, новый — для „особо важных сообщений“, которым, по нашему же совету, будет пользоваться и „Зденек“.»

«И весь новый канал будет просматриваться тобой? — уточнил генерал.»

«На сто процентов, — ответил „Друг“. — Я создаю инфраструктуру, Помощник — внешний контур контроля. Вход, выход, маршрутизация — всё будет через нас.»

— Тогда действуем, — сказал генерал. — Официально — это программа борьбы с износом сетей связи. Неофициально — наша ловушка для куратора «Зденека».

Официальная часть операции началась с совещания, которое выглядело как типичная кубинская производственная планёрка. Конференц-зал, портреты Че и Камило Сьенфуэгоса на стене, графики аварийности линий за последние годы. Представитель министерства связи с печальным лицом, рассказывающий, как, после падения цен на сахар и сокращения советской помощи, кубинцы вынуждены латать оборудование деталями, снятыми с радиостанций времён Батисты.

Эль-Текнико выступал там как главный эксперт по «инновационным решениям в условиях дефицита». Я сидел сбоку, в белом халате, как врач, которого зачем-то привели на совещание связистов.

— Мы можем, — говорил Эль-Текнико, показывая указкой на схему Гаваны, — внедрить пилотный проект: использовать часть магистральных каналов под «усиленную линию», с новыми муфтами, новым контролем, с резервированием через радиорелейные и тропосферные каналы военных. Это даст стабильный канал для очень ограниченного круга задач.

Представитель сверху уныло отвечал:

— У нас нет денег на новые муфты, товарищ инженер.

— А мы их не просим, — спокойно сказал Эль-Текнико. — У нас есть союзники, которые готовы предоставить оборудование в рамках сотрудничества. — И поглядел в сторону генерала.

Тот даже глазом не моргнул.

В протоколе совещания появилось: «Принять к сведению предложение… Поручить рабочей группе… Определить перечень приоритетных линий для перевода на пилотный режим.»

«В списке приоритетных линий я уже отметил нужную, — довольно сообщил „Друг“, когда мы вышли в коридор. — Она у него проходит по графе „каналы международной солидарности“. По факту — то, чем пользуется „Зденек“.»

Техническая часть шла быстро. Эль-Текнико с бригадой монтировал новые муфты и фильтры, «Друг» прописывал схемы маршрутизации так, чтобы весь трафик «особо важной линии» неизбежно проходил через цифровой «карман» под его контролем. «Помощник» тем временем расширял мониторинг снаружи.

«Я поднял архивы по движению грузов в зоне Карибов с 1960 года, — сообщал он время от времени. — Патрулирование советских кораблей в период Карибского кризиса, операции „Мангуста“, потом — конвои в Анголу, поставки оружия сандинистам через Кубу. По тем же коридорам начал идти и наркотрафик в конце семидесятых. Теперь меня интересуют малые суда и минисубы, которые не вписываются в классические схемы военно-морских операций.»

На внутреннем экране, который видел только я, карта Карибов была усыпана маленькими точками. Одни связывали знакомые истории — конвой с оружием в Никарагуа в 1979 году, кубинские военные советники в Мозамбике, переходы через Луанду. Другие — совсем свежие: небольшие суда, которые ночью выходили из колумбийских и панамских портов, исчезали на пару суток и всплывали где-нибудь ближе к Гаити или югу Кубы.

«Я выделил несколько районов, где вероятно присутствие базы Камило, — сказал „Помощник“. — Один на тихой стороне Панамского побережья, один — в районе колумбийской Тумако, один — ближе к Каймановым островам. Все они завязаны на одни и те же юридические лица, которые ваш коллега Рене уже отмечал.»

«То есть, когда „Зденек“ начнёт орать „наверх“, — сказал я, — мы примерно будем представлять, где этот „верх“ географически.»

«С очень большой вероятностью, — согласился Помощник. — Но нам достаточно того, что сигнал войдёт в новую линию.»

Через неделю «особо важная линия» была готова. На бумаге — «для надёжного обеспечения международных контактов Кубы в условиях экономической блокады». В железе — туннель, полностью набитый нашими ушами и глазами.

Оставалось заставить «Зденека» туда перейти.

— Вариант с «окном возможностей», — напомнил генерал. — Костя, это ваша с «Другом» работа. Сделайте ему такой интеллектуальный зуд, чтобы он не устоял.

Мы сидели в той же безоконной комнате. На столе — чистый бланк для очередной радиограммы, которую мы собирались «подсунуть» «Зденеку» как служебный текст от одного из департаментов.

«Предлагаю основную конструкцию, — начал „Друг“, тем самым тоном, которым он диктовал мне иногда медкарты, только теперь вместо зубов были идеи. — „В связи с ухудшением социально-экономического положения населения и необходимостью поддержания ключевых достижений революции в области здравоохранения и образования…“»

«Обязательно, — сказал я. — Про поликлиники и школы надо, это их любимая песня.»

«„…обсуждается возможность привлечения внебюджетных средств через дружественные структуры на континенте. Часть руководства относится к такой схеме с осторожностью, опасаясь идеологического вреда. Другая часть считает, что в современных условиях мы не можем позволить себе отказаться от источников, которые враг использует против нас.“»

— Неплохо, — сказал генерал. — Нет конкретных слов «кокаин», «картели», но любая крыса, сидящая на этом проводе, поймёт, о чём речь.

— И обязательно — намёк на окно, которое может захлопнуться, — добавил я. — Типа «исторический момент», «пока у нас ещё есть авторитет».

«Сейчас добавлю, — сказал „Друг“. — „…ситуация в Колумбии и Центральной Америке даёт уникальное окно возможностей, которое может закрыться в случае усиления американского давления и смены элит в Панаме.“»

— Про Панаму верно, — кивнул Рене, заглянувший к нам с очередной таблицей. — После Норьеги там весь регион болтаться будет.

Мы дочистили текст, сделали его максимально похожим на реальную служебную записку, с ссылками на постановления семидесятых годов, на конференции стран Движения неприсоединения и на гуманитарные программы Кубы в Африке.

— Это уйдёт как «входящая» бумага в один из аппаратов, где по нашим предположениям пасётся «Зденек», — сказал генерал. — Наша задача — чтобы он считал, что случайно перехватил что-то, что ещё «не оформлено».

«Я могу обеспечить „случайную утечку“ на старой линии, — предложил „Друг“. — Пакет пройдёт по кабелю так, чтобы на его ответвлении возникла короткая копия сигнала. Именно так он обычно и ловит свои „драгоценные крошки“.»

— Действуй, — сказал генерал. — А потом будем смотреть, как он заёрзает.