Беглый в Гаване 4

Глава 16

Вечером на базе стояла тишина. Тропический дождь стучал по металлической крыше, глуша звуки приборов. Мы с Филиппом Ивановичем сидели в его кабинете, который сейчас был операторской. Перед нами — три проекционных экрана, каждый с отдельной судьбой: Нью-Йорк, Филадельфия и глухая зелёная полоса Атлантики между ними.

«Друг» вывел сводный отчёт.

'События синхронизированы. Объект Fink — переживает профессиональную дезинтеграцию.

Объект Bogle — временно госпитализирован после сердечного приступа. Оба демонстрируют одинаковую динамику: потеря прежней системы координат, поиск новых ценностей.

Общий мотив — контроль над временем и жизнью.'

Филипп Иванович поднял взгляд от сигары:

— Время, Костя. Один пытается замедлить его через цифры, другой — через сердце.

— А мы, — сказал я, — можем предложить им способ сделать это вместе.

На центральном экране «Друг» развернул диаграмму — две кривые, пересекающиеся в одной точке, как пульс и котировка.

«Предлагаю сценарий „Фонд "Долголетие“».

Цель: создание гуманитарно-технологической платформы, объединяющей финансы и медицину.

Публичное позиционирование: исследования старения, управление рисками здоровья, страхование жизненного цикла.

Тайная функция: легализация части капитала фонда через систему благотворительных инвестиций.

Потенциал вовлечения объектов:

Fink — 0,74; Bogle — 0,82.'

Генерал хмыкнул.

— Красиво. Человек вкладывает в жизнь — и платит за право жить дольше.

— А мы, — добавил я, — просто дадим инструмент.

«Друг» продолжал, без эмоций:

'Первый этап — информационный контакт.

Через медицинские фонды Пенсильвании инициировать конференцию «Здоровье и капитал».

Второй этап — публикация статьи от имени анонимного исследовательского центра о связи стресс-факторов с финансовыми кризисами.

Третий этап — приглашение обоих к участию в экспертном совете будущего фонда.

Уровень риска раскрытия — минимальный.'

Филипп Иванович медленно поднялся, прошёлся вдоль стен.

— «Фонд „Долголетие“»… сейчас это звучит почти иронично. Если бы люди знали, где идея родилась…

Я усмехнулся:

— Истории редко рождаются в университетах. Чаще — в местах, где тихо.

Он посмотрел на меня через дым.

— Скажи, Костя, ты веришь, что эти двое способны удержать баланс между монетой и совестью?

— Нет, — ответил я. — Но вместе они смогут создать систему, которая сделает это за них.

— То есть, ты хочешь доверить бессмертие бухгалтерии?

— Нет. Я хочу, чтобы она впервые взяла на баланс человека.

— Вот что «Друг»… Твой вариант хорош, но очень сложный, а потому ненадежный… Сделаем так…

Через некоторое время «Друг» поставил точку:

«Подготовка к операции начата.»

Генерал затушил сигару и глухо сказал:

— Пусть живут. Но пусть никогда не узнают, кто дал им второй шанс.

За стенами базы шёл дождь.

Штаб ВМФ Аргентины ночью был похож на заброшенный мавзолей. Лампочки в коридорах мигали, кондиционеры еле работали, а высокие окна отражали дождь, будто стекло плакало.

Но в глубине здания, за дверями, на которых не было ни названия, ни номера — только отполированная латунная ручка — горел свет.

Здесь собрались всего четверо.

Адмирал Хорхе Ануа́тти, командующий подводными силами; капитан Эктор Перейра, начальник технической службы флота; контр-адмирал Альваро Лакоста, начальник оперативного управления.

И человек, которого остальные знали как сеньор Алеман — «Немец». Его настоящее имя не знал никто, появлялся здесь редко. Но если приходил — его всегда внимательно и с уважением слушали.

На столе лежала тонкая, можно сказать невесомая папка, всего из трёх листов, но атмосфера в комнате была такой же тяжёлой, как перед грозой.

Адмирал Ануа́тти встал:

— Прежде чем начнём… — он посмотрел на троих других. — Всё, что будет сказано здесь, не выходит за пределы этой комнаты. Ни к Гальтьери, ни к его генералам, ни к прессе. Поняли?

Остальные все трое кивнули. Тогда Ануа́тти открыл папку.

— Наш источник… — он помедлил, — тот самый, которому мы доверяем вот уже семь лет…

Лакоста не выдержал:

— Немец?

Алеман не изменился в лице. Только слегка наклонил голову — мол, да, я.

Ануа́тти продолжил:

— Сообщил нам:

"… на торпедах SST-4, полученных через Перу, проведено вмешательство. Не неисправность и не заводской брак. А тихая диверсия.'

Перейра мгновенно побледнел:

— Это невозможно. Мы проверяли — три раза!

Алеман впервые заговорил. Голос у него был мягкий, ровный, как у человека, который никогда не говорит лишнего:

— Вы проверяли то, что могли проверить.

А не то, что вам «разрешили» проверить.

Ануа́тти выложил на стол аудиограмму торпедного пуска.

— Вот акустический профиль работы торпеды на «Сан Луисе» три дня назад. Она слышит океан. Слышит шумы. Но не слышит цель.

Перейра сглотнул.

— Но… так не бывает.

Алеман:

— Бывает.

Если у торпеды нарушена фазовая петля наведения. Если регулировочный контур совсем немного перестроен. Если микросдвиг в 0.29… 0.31 мВ внесён специальным инструментом. В комнате стало так тихо, что было слышно, как из-за люфта бьёт старый настенный вентилятор.

Лакоста медленно опустил ладони на стол:

— Кто?

Немец не улыбнулся — но в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Те, кто собирается выиграть войну ещё до того, как она началась.

Адмирал выдохнул:

— Британия…

— Или их старшие братья, — добавил Алеман. — Не имеет значения. Важен результат:

«ваша лучшая подлодка беззуба. И это сделали заранее.»

Лакоста провёл ладонью по лицу.

— Я чувствую… — он замолчал. — Как будто что-то давит. Воздух стал другим.

Ануа́тти кивнул:

— У меня то же чувство. Словно тень. Словно мы входим в тёмный коридор, где на полу рассыпано стекло, но мы не знаем, где именно.

Перейра едва слышно сказал:

— Что делать, если торпеды… слепы?

И тогда Немец положил на стол маленькую записку.

На ней был написан лишь один координатный квадрат: 42°14' S 57°08' W.

— Это место, — сказал он. — Где можно устранить проблему полностью.

Лакоста нахмурился:

— Вы предлагаете ремонтировать торпеду… в океане⁈

Алеман кивнул:

— В нужном месте — да. Там термоклин делает шумы ровными, а вода «гасит» излишние резонансы. Вам это будет нужно всего три часа. И один человек, который хорошо знает акустику.

Ануа́тти поднял взгляд:

— Почему именно там?

Немец ответил:

— Потому что в других местах про этот ремонт узнают британцы. А в океане — нет. Потому что это тихое место, там нет лишних глаз и ушей. Его используют те, кто решил играть за вас.

Тут Перейра вскочил:

— Если это ловушка⁈

Алеман смотреть на него не стал:

— Если бы это была ловушка, вы бы уже потеряли «Сан Луис». Но вы её ещё не потеряли. А это значит — её хотят оставить в живых, но бесполезной.

Его слова легли на стол тяжело, как свинец. Ануа́тти очень долго молчал, сложив руки на груди, и неподвижно глядя в точку на стене. Он был старым моряком, и чувствовал океан лучше любого прибора. И сейчас он чувствовал: всё меняется. Причём быстро.

Наконец он сказал:

— Мы не можем сообщить Гальтьери.

Лакоста согласился:

— Он пьян сейчас каждую ночь. И если он узнает, что торпеды слепы — он прикажет атаковать раньше, чтобы скрыть позор.

Перейра тихо добавил:

— И мы утонем.

Ануа́тти выдохнул и ударил ладонью по столу.

— Хорошо. Слушайте мой приказ: Первое: «Сан Луис» немедленно выходит в море. Второе: ложится на курс 140. Третье: прибывает в квадрат… — он ткнул пальцем в записку, — в этот квадрат, четвертое: там капитан выполнит «техническое обслуживание № 8». Официальное объяснение если спросят — проверка гидроакустики, по моему приказу.

Лакоста задал правильный вопрос:

— А если англичане?..

Алеман тихо сказал:

— Они не знают, что вы знаете, сейчас это ваше главное оружие.

Ануа́тти свернул карту, встал.

— Всё.

С этой минуты — мы действуем сами.

Когда трое вышли, Немец задержался на секунду. Посмотрев внимательно на карту, на пустой стул, на папку с тремя листами.

Под днищем «Джульетты» вода была неподвижной, как налитое в гигантскую чашу стекло. Течение стихло в этот день до нуля — будто океан сам дал нам окно, шанс переделать старую советскую лодку в то, чем она никогда не была.

Мы с генералом расположились по традиции в моем кабинете. По всей рабочей зоне «Друг» разместил камеры наблюдения. Одна из них была над винтами субмарины. Из динамика терминала слышался низкий гул — это ремботы выходили из подзарядочного гнезда. Когда они поднимались, их корпуса блестели, будто смазанные ртутью. Каждый был под два метра длиной, их «крылья» с микролидарами тихо щёлкали, проверяя пространство.

«Друг» вывел схему модернизации нам в нейроинтерфейс и параллельно на терминал:

Пункт 1 — Электро-эрозийная полировка винтов.

Пункт 2 — Демпфирующие опоры под агрегаты.

Пункт 3 — Противофазная акустика.

Пункт 4 — Водородная система.

Генерал кивнул ремботам:

— Ну что, работяги… вперёд. Делайте из старушки рыбку невиданную.

И они начали.

Первым начали обрабатывать правый винт — огромный, пятилопастный. Он был заключен в специальную направляющую насадку (так называемое кольцо или сопло Вейс-Манна), что было характерной особенностью проекта. Применение таких насадок и специальной конструкции винтов позволило повысить пропульсивный коэффициент и значительно снизить шумность лодки на малых и средних ходах, что было критически важно для скрытности. При более пристальном рассмотрении было видно, что все лопасти со следами как минимум нескольких лет службы. На кромках виднелась микропила — мать кавитации в её первозданном виде. Именно из-за этих зазубрин судно и рычит, как больной кит.

Ремботы включили ЭЭО-станцию — электро-эрозийный модуль. Слабая голубая дуга прошла вдоль лопасти. Из динамика пошёл тонкий, еле слышный треск — как будто кто-то расчёсывает стекло металлической иглой.

«Друг» комментировал тихо, будто учитель:

«Электро-эрозия снимает металл слоями в пределах микронов. Формирует зеркальную поверхность. Винт будет работать в зоне предельной минимальной кавитации.»

Генерал прислонился к столу:

— То есть лодка больше не будет рыть воду, как пьяный трактор?

— Да, — сказал я. — Она будет скользить, как хищник.

Через пятнадцать минут первая лопасть стала блестящей, как чёрное зеркало. Через час — весь винт выглядел так, будто его лили в форму только вчера.

«Готово, — сказал „Друг“. — Результат: снижение шумности минимум на сорок восемь процентов.»

Генерал тихо присвистнул.

Обработку второго винта и обоих колец мы наблюдать не стали.

По внутренним отсекам ремботы передвигались как тараканы — быстро, бесшумно, даже по стенам. Там, где люди стучали бы инструментами, эти «малыши» приклеивали демпферные подушки с огромной точностью.

Двигательный отсек стал похож на хирургическую операционную.

Я видел, как они аккуратно снимали старые крепления насосов и ставили трёхслойные демпферы — металл-резина-пористый металл.

Эта конструкция в реальном мире применяется на немногих лодках — на поздних проектах 671РТМ и американских Sturgeon-Block III. Мы делали то же самое… только лучше.

Генерал смотрел в экран и буркнул:

— Так вот почему американцы так тихие… Поставили резинки в нужных местах.

— Почти так, — улыбнулся я.

Вибрации исчезали прямо на глазах. Даже визуально: ремботы считывали доплеровский шум, и график падал. Это была как магия.

Но настоящее волшебство наступило когда «тараканы» приступили к монтажу акустической системы. Ремботы ставили микрофоны внутри корпуса — десятки крошечных сенсоров, которые слушали шумы лодки, а потом через систему динамиков генерировали противофазные волны.

Все сливалось в тишину. Когда «Друг» включил систему впервые — у меня заложило уши, как в самолёте. Генерал даже моргнул.

— Что это? — спросил он.

— Отмена внутреннего шума. Почти как шумоподавление в наушниках, только в масштабе стальной коробки длиной восемьдесят метров.

Генерал хмыкнул:

— Научите меня так нажимать на людей. Чтобы шумели, а я — «в противофазу» — и тишина.

Самой сложной частью была водородная система. Ремботы принесли два цилиндра — чёрные, с матовой поверхностью. Это были сорбенты для хранения водорода — как у немецких Type-212, только лучше.

«Друг» подсветил схему:

«Эти элементы будут питать дизель-генератор через катализаторную камеру, что позволит лодке работать под водой без РДП, и без забора воздуха.»

Генерал поднял голову:

— То есть у нас будет не просто хранилище, а автономная подлодка. Без всплытия и без следов.

Я добавил:

— И без выбросов газа. Чистый процесс.

Ремботы аккуратно подключали трубы. Сварка шла лазерная — тонкая, как нитка ртути.

«Друг» сообщил:

«Время автономного хода под водой: шесть суток при средней нагрузке. До пятнадцати — при экономичном режиме.»

Генерал выдохнул:

— Это уже не подводное хранилище. Это боевая единица.

Через пару дней, когда все системы не раз проверили и запустили, «Джульетта» будто изменила свою ауру. Тишина была другой — плотной, вязкой, бесконечной. Я активировал акустический спектр. На графике линия шумности резко провалилась. Шум дизельного блока даже на максимальных оборотах был едва заметен. От помпы — почти ноль. Винт — идеальная синусоида, ровная, спокойная. Это звучало… правильно.

Генерал посмотрел на меня:

— Она теперь тише, чем большинство действующих лодок планеты. Я даже не знаю, смеяться мне или креститься.

Я сказал:

— Можно и то, и другое.

Ремботы возвращались на свои штатные места, как стая металлических рыб.

«Друг» подвёл итог:

«Модернизация завершена успешно. Уровень скрытности соответствует подлодкам четвёртого поколения. „Джульетта“ готова к скрытному выходу в океан.»

Генерал положил руку на экран терминала:

— Добро пожаловать обратно в строй, старая ведьма.

И в этот момент я действительно почувствовал, как «Джульетта» будто вздохнула — тихо и уверенно.

Ночь, когда мы запускали «окно возможностей», была тихой. Вентиляторы гудели, за стеной иногда хлопали двери, где-то вдалеке проехала одинокая легковушка, пахнущая бензином с примесью чего-то постороннего.

«Пакет ушёл по основной линии, — сообщил „Друг“. — Через три миллисекунды я сформировал отражённую копию на ответвлении, где сидит „Зденек“.»

«Реакция? — спросил генерал, не отрывая взгляда от монитора спектроанализатора.»

«Ждём.»

Мы ждали недолго. Через несколько минут одна из лампочек на стойке зажглась чуть ярче — Эль-Текнико поднял голову, как собака, услышавшая знакомый звук.

— Ага, — сказал он. — Наш любитель чужих писем проснулся.

На телетайпе, который мы встроили в цепь прослушки, зашуршала бумага. Вывалился текст — радиограмма «Зденека», адресованная «товарищам на континенте».

— Читаем, — сказал генерал.

Текст был осторожен, но сквозь осторожность пробивался тот самый тон, который мы уже знали:

«Получена информация о возможном изменении подхода части руководства к использованию альтернативных источников ресурсов. Имеется окно, которое может быть упущено из-за колебаний и страха перед обвинениями в „отклонении от линии“. Нужны рекомендации: считать ли допустимым расширение нашего участия в обеспечении материальной базы процессов, о которых мы говорили ранее…»

«Он просит благословения, — коротко резюмировал „Друг“.»

— И где он это делает? — спросил генерал.

«По старой линии, как и обычно, — ответил „Друг“. — Но…»

«Но? — поднял бровь генерал.»

«Я вижу, как он параллельно инициирует тест нового канала, — сказал „Друг“. — Он пробует нашу „особую линию“ — пинг, тестовая посылка. Он явно готовит переход на неё для важного обмена.»

«Подтверждаю, — добавил „Помощник“. — Из района, где мы локализовали узел „Зденека“, идут одновременные сигналы по двум магистралям. Внешняя активность по морю пока без изменений, но по финансовым потокам я фиксирую подготовку к крупному перемещению средств через Панаму.»

Генерал улыбнулся краем губ:

— Значит, крючок он проглотил. Теперь вопрос — кто дёрнет за леску.

Следующие сутки мы провели в режиме ожидания. «Старая» линия продолжала жить своей жизнью — по ней шла рутина: сводки, отчёты, бюрократические перепалки. «Новая» пока лишь моргала редкими тестовыми пакетами, как человек, который примеряет новый костюм перед тем, как идти на свидание.

«Он проверяет стабильность, — комментировал „Друг“. — Смотрит потери, задержку, помехи. Если Камило хоть чему-то научил своих людей, то перед серьёзным разговором они не будут рисковать.»

На второй день «новая» линия ожила по-настоящему.

Сначала прошёл короткий служебный пакет от «Зденека» через наш туннель — что-то про «обновлённый технический контур», «благодарность товарищам, обеспечившим модернизацию». Это был формальный шаг: оправдать перед кем-то наверху появление дополнительного канала.

Потом — пауза. Полчаса только шум. И наконец — то, ради чего мы всё устроили.

«Входящий сигнал из внешнего узла, — тихо сказал „Друг“. — Не с Кубы. По временным задержкам и маршрутизации — вероятнее всего, Панама или север Колумбии. Структура пакета сложнее. Это не обычная оперативная сводка.»

— Записываем всё, — сказал генерал. — Даже кашель между словами.

Сигнал шёл ровно, с хорошим уровнем. Никаких обрывов, никакой «бедной латиноамериканской сельской подпольной связи» — это было сделано людьми, которые знали цену технике. В текстовом потоке, который «Друг» оперативно разворачивал для нас в читаемый вид, появлялись те самые обороты, которые мы уже знали наизусть.

«Дорогие товарищи…»

«Ваша осторожность понятна, но история не ждёт…»

«Налог на деградацию тех, кто нас угнетает, — наш законный инструмент…»

«Сьерра-Маэстра была только первой нотой… Боливар не завершил своё дело…»

«Это он, — сказал „Друг“ без своих обычных шуточек. — Статистическая модель совпадения стиля этого сообщения с текстми Камило — выше девяноста восьми процентов.»

Я сидел, не отрывая глаз от бумаги, которую выплёвывал принтер. Буквы ложились в строчки, а между ними я уже слышал голос человека, который когда-то спорил с молодым Фиделем в аудитории Гаванского университета, а теперь разговаривал с его тенью по медной жиле нашего нового кабеля.

— Это не просто ответ, — сказал Рене, наклоняясь над столом. — Это манифест. Он пишет не только «Зденеку». Он уже начинает говорить с самим Фиделем, хотя формально обращается к «товарищам».

Генерал кивнул, не отрывая взгляда.

— Вот и наша ловушка для голоса, — тихо сказал он. — Теперь у нас есть не только его деньги, корабли и кабели. У нас есть его слова.

«И это только первый залп, — добавил „Помощник“. — По внешнему контуру я фиксирую подготовку к движению одного из малых судов из района Панамы. Вероятно, он собирается подкрепить свой манифест конкретным предложением — грузом кокаина или деньгами.»

Генерал перевёл взгляд на меня:

— Костя, готовься. Очень скоро Фиделю понадобится не просто сводка. Ему понадобится стенограмма разговора двух старых друзей. И мы будем теми, кто обеспечит запись.

Я посмотрел на последние строки текста, где Камило писал о «верности общим идеалам пятидесятых» и «необходимости не бояться новых методов борьбы».

— Похоже, — сказал я, — наша охота официально перешла на следующий уровень.

«Добро пожаловать в диалог, — тихо заметил „Друг“. — Где каждый ложный тон будет стоить кому-то жизни.»

В вентиляторах под потолком что-то тихо заскрипело. В остальном станция продолжала гудеть своим обычным железным гулом. Только мы теперь знали, что поверх этого гула пробился ещё один голос — тот самый, ради которого мы ломали кабель и строили свою «особую линию».