Беглый в Гаване 4

Глава 9

Утро начиналось с того же самого серого света, что просачивался сквозь жалюзи спальни и падал на безупречно застеленное покрывало. Ларри Финк проснулся до звонка будильника — глаза сами открылись в 5:42. Шум города ещё не проснулся, и только приглушённый гул кондиционера напоминал, что мир за окном живёт в другом ритме.

На кухне пахло кофе и бумагой. Жена, не поворачиваясь, поставила чашку на край стола. Без слов. За восемь лет брака они научились общаться тишиной: короткий взгляд, вздох, движение руки — всё, что осталось от былого тепла. На холодильнике — детские рисунки, под ними записка от школьной учительницы: «Питер снова забыл тетрадь».

В 6:10 он уже выходил к машине — чёрный «Бьюик», чуть пыльный после ночного дождя. Соседи ещё спали, только мальчишка, развозчик газет проехал на велосипеде и бросил свёрнутую газету на соседний газон. Ларри завёл двигатель, включил радио на деловую волну. В эфире обсуждали ставки ФРС и новое заявление Рейгана. Всё как всегда: цифры, проценты, мир в уравнениях.

Дорога в Бостон занимала сорок минут. Мост через Чарльз сиял холодным светом, утренний туман резал фары, а в отражении стекла Ларри видел своё лицо — усталое, чуть осунувшееся, с глазами, в которых больше вопросов, чем сна.

В вестибюле First Boston Corporation пахло мрамором и страхом. Секретари с одинаковыми улыбками, звон телефонов, звонкие каблуки по плитке пола. Он поднялся на двадцатый этаж, прошёл через ряд стеклянных кабинетов. В своём, он первым делом включил настольную лампу, открыл журнал сделок и сделал первый глоток кофе — крепкого, горького, с металлическим привкусом.

Экран терминала мигнул зелёными буквами: overnight rates, yield curve, volatility. За дверью уже толпились младшие аналитики. Он слушал их отчёты, кивал, задавал вопросы, подчеркивал карандашом цифры. Голос был ровным, безэмоциональным, словно у автомата, но в голове всё время крутилась одна мысль: «Мы играем в числа, которые давно потеряли смысл».

В десять утра пришёл начальник отдела — крупный, гладковыбритый, с дорогим одеколоном и пустыми глазами.

— Ларри, — сказал он громко, так, чтобы слышали все. — Я посмотрел твои расчёты по ипотечным пулам. Опять эта чушь про модели? Мы торгуем не математикой, а людьми. Запомни это.

Он улыбнулся, но в улыбке было столько яда, что воздух стал гуще. Ларри ответил вежливо, как учили:

— Да, сэр. Учту.

— Лучше бы ты занимался продажами, а не играл на компьютере банка, — бросил тот и ушёл, оставив за собой запах «Aramis».

После этого день медленно пополз дальше. Таблицы, звонки, споры о ставках, краткий ланч за рабочим столом — холодный сэндвич и ещё одна чашка кофе. К полудню глаза резало от света экрана, а голова гудела от чужих голосов. Никто не хотел замечать, что он один делает больше всех остальных, что именно его формулы держат баланс отдела на плаву.

Вечером, когда город уже утопал в свете неоновых вывесок, он вышел из здания последним. Лифт гудел, как подводная лодка, и отражение в зеркале лифта показалось ему чужим. На парковке «Бьюик» стоял один, снова покрытый тонкой плёнкой пыли. Он сел за руль и долго не включал двигатель. Просто сидел и смотрел в лобовое стекло, где капли дождя собирались в цепочки, как строки кода, которые никто не хочет читать.

Дом встретил тишиной. Дети спали. На телевизоре мерцал поздний выпуск новостей. Жена сидела в кресле с книгой, но даже не подняла глаз, когда он вошёл.

— Опять поздно, — сказала она сухо.

— Много работы.

— Всегда много.

Он не стал спорить. Снял пиджак, повесил его на спинку стула. На кухне снова пахло кофе — остывшим.

В спальне свет выключился сразу. В темноте Ларри долго лежал, глядя в потолок, где слабое свечение отражалось от уличных фонарей. В голове, как эхом, повторялись слова начальника: «Мы торгуем не математикой, а людьми.»

Он знал, что именно из-за таких людей мир скоро рухнет под весом собственных цифр. И знал, что когда это случится — он должен быть готов.

Над западным крылом Букингемского дворца, там, где каменная кладка XVII века давала мелкую, почти микроскопическую вибрацию от шагов в коридоре, едва заметно висела «Птичка-4». Лёгкая, весом меньше сорока граммов, она держалась на магнитной подушке между двумя резными выступами под карнизом, имитируя кусочек сажи или соринку от старой дымовой трубы.

Внизу, за толстым, старым стеклом, шёл разговор, который не должен был слышать никто за пределами комнаты. Но резонанс стекла был честнее любой государственной тайны: стоило голосам подняться на тон выше шёпота — и поверхность давала низкочастотный отклик.

Этим и занималась «Птичка».

Её датчики не записывали звук напрямую. Они фиксировали виброакустический профиль стеклопакета, преобразуя микроколебания в математическую матрицу. «Друг» в режиме реального времени собирал эти матрицы в единый поток — и восстанавливал речь с точностью, которая делала обычные микрофоны ненужными.

Каждая фраза, каждый вдох, каждая пауза между словами Тэтчер и Королевой, превращались в коды, пересчитывались в звук и складывались в полноценную аудиодорожку.

Видеофиксация шла через вторую «Птичку», закреплённую ниже — в тени декоративного медальона на фасаде. Её линза снимала комнату через многократные отражения в оконном стекле, используя алгоритм снятия бликов.

Снаружи было видно только размытую игру света.

Внутри — Искин уже собирал картинку в 3D-пакет, аккуратно прорисовывая движения рук, жесты, поворот головы Королевы, блеск фарфора, как она ставила чашку; холодную полуулыбку Тэтчер; пластику её пальцев, когда она говорила слово «рычаги».

Голоса — синхронизировались.

Картинка — стабилизировалась.

Смысл — сохранялся.

«Помощник» не вмешивался — он только копировал.

«Друг» же мягко, бережно собирал всё это в архив операции «Атлантика-1» с грифом «открывать только по прямому запросу генерала».

Снаружи дворец выглядел, как всегда: недвижимый, старый, непроницаемый.

Но на фасаде, в тени под карнизом, два крошечных дрона заполняли ночное небо шёпотом, который становился историей.

Комнаты старинного здания дышали стариной и холодным воздухом кондиционеров, которые здесь никогда толком не грели. Над коридорами висел привычный запах полированной древесины и воска. Лёгкий шорох юбок, жестяное эхо каблуков — и вот дверь, которую открывают не прислуга, а капитан личной охраны.

Маргарет Тэтчер вошла уверенно, но медленно, как это делает человек, который пришёл не просить, а утверждать. Королева стояла у широкого окна, в руках — тонкая фарфоровая чашка, взгляд упрямый, сосредоточенный. На мгновение она показалась статуей, которую освещает зимний свет.

— Премьер-министр, — сказала Елизавета, не повышая голоса.

— Ваше Величество, — ответила Тэтчер и слегка наклонила голову.

Обе знали, что формальности здесь были маской. Здесь они могли позволить себе говорить так, как не говорили нигде — ни в парламенте, ни на заседаниях кабинета, ни в семейных кругах.

Королева поставила чашку.

— Я получила ваши документы. Разведсводки, экономические выкладки, прогнозы. Вы полагаете, что конфликт неизбежен?

Тэтчер приблизилась на шаг.

— Неизбежен — нет. Но полезен — да. Южная Атлантика — наше море, и если мы позволим Хунте увести у нас острова, мы потеряем многое из того, что держит Британию в клубе мировых сил.

Королева подняла бровь.

— «Полезен». Слишком холодное слово, Марго.

— Война — всегда холодная вещь, Ваше Величество, — ответила Тэтчер. — Её раскаляет только кровь, но до крови мы не должны доводить.

Елизавета II отошла к столу с документами.

— И всё же… Я вижу, вы уже определились. Когда?

Тэтчер чуть нахмурилась — внутренний расчёт, сухой, без эмоций.

— Через несколько дней. Они активизируют свои подразделения, и любой их шаг можно преподнести как casus belli. Мы даём им первый ход, но ответ будет решительным. Флот уже движется.

Королева долго молчала, потом произнесла почти шёпотом:

— И что скажет мир? Что скажут наши союзники? Мы объявим себя защитниками закона, а сами станем его авторами?

— Мир говорит то, что ему позволено говорить, — ответила Тэтчер. — А союзники… союзники привыкли к нашим инициативам. Они понимают пользу крепкой руки. И… — она слегка улыбнулась, но холодно, — некоторые из них слишком озабочены тем, чтобы не всплыли их собственные скелеты.

Королева медленно повернула голову.

— Вы намекаете?

Пауза была на долю секунды — ровно столько, чтобы собеседница поняла, что это не случайность.

— Я намекаю, — сказала Тэтчер мягко, — что определённые полёты членов королевской семьи, — она сделала вид, что подбирает слово, — на «частные острова» весьма зависят от того, насколько Соединённые Штаты считают нас полезными.

В глазах королевы мелькнула тень. Но только мелькнула.

— Вы говорите о совершенно ненужных вещах, Маргарет.

— Я говорю о рычагах, Ваше Величество, — спокойно ответила Тэтчер. — Американцы любят порядок. И любят, когда старые монархии демонстрируют решимость. Это помогает забыть… неловкие эпизоды. Особенно те, где фигурируют фотографии, списки пассажиров и имена, которые лучше держать закрытыми.

Королева сжала пальцы.

Не страшно, не яростно — но как человек, которому напомнили о том, о чём не напоминают.

— Если я соглашусь, — сказала она сухо, — война начнётся по вашему сценарию.

— Она начнётся по британскому сценарию, — поправила Тэтчер. — Вы — символ. Я — инструмент.

— И всё же… — королева подняла взгляд на окно. — Война — это тяжёлая ноша. Она останется и на моей истории, и на вашей.

— История любит победителей, — мягко улыбнулась Тэтчер. — А мы собираемся победить.

Королева подошла ближе — шаг, второй.

— Я хочу понять одну вещь.

— Конечно.

— Зачем?

— Затем, — сказала Тэтчер ровно, — чтобы мир вспомнил, кто мы. Не музей, не клуб старых держав, а страна, способная защищать своё. Та Британская Империя умерла, Ваше Величество, но честь — нет.

Королева выдохнула.

— Тогда… действуйте. Но сделайте это чисто. Я не хочу… — она запнулась, — никаких лишних теней на моём доме.

— Лишних не будет, — пообещала Тэтчер. — Только те, что уже стоят за дверью.

Елизавета посмотрела на неё долгим взглядом.

— Вы уверены, что это верное решение?

— Я уверена, — ответила Тэтчер, — что неправильное решение — это бездействие. Аргентина ждёт, что мы закроем глаза.

— И вы — не закроете?

— Нет, Ваше Величество. Ни вы, ни я.

Королева медленно протянула руку и коснулась бумаги на столе.

— Тогда пусть всё идёт своим ходом. И пусть Господь хранит нас от ошибок.

— И от фотографий, — тихо добавила Тэтчер, но вслух королева уже этого не ответила.

Обе женщины стояли в комнате — две тени на фоне огромной империи, которую они ещё пытались удержать в руках. Обе понимали: решение принято. И война уже стоит на пороге.

Тэтчер покинула покои Королевы так же тихо, как вошла — без суеты, без лишних кивков людям. Дверь за ней закрылась мягко, но глухо, как крышка сейфа. Коридор дворца был пуст, только два гвардейца неподвижно стояли у арки. Они не повернули голов — и правильно делали.

У самой лестницы ждал человек, который никогда не появлялся в официальных протоколах.

Сухой, высокий, седой у висков, с лицом, которое невозможно вспомнить, если отвернуться.

Сэр Колин Маклин, глава Секретной разведывательной службы — MI6.

— Премьер-министр, — сказал он тихо. Но в голосе не было ни тени почтения. Только холодная деловитость.

— Колин, — так же тихо ответила Тэтчер. — Пойдёмте. Нам нужно поговорить там, где стены не пишут мемуары.

Они вошли в небольшой салон, внешне похожий на музейную комнату: портреты, два дивана, узкое окно, камин. Но тут было то, что не видел посторонний взгляд: стекло здесь было многослойным, за диванами шли глушители «SpeechRing», а под ковром тянулась линия подавления магнитных наводок.

Комната, в которой можно было произносить слова, которые «не должны существовать».

Тэтчер села первой. Маклин — напротив, но чуть сбоку: так, чтобы не пересекать линию взгляда, пока она сама не решит.

— Она согласна? — спросил он.

— Да, — бесцветно ответила Маргарет. — Её величество утвердила курс.

Маклин слегка кивнул.

— Тогда нам нужно ускориться.

Тэтчер подняла взгляд.

— Я хочу прямой ответ. Насколько хунта устойчива?

Маклин чуть приподнял бровь — вопрос был проще, чем он ожидал.

— Как картонная ширма под дождём, — сказал он. — Гальтьери держится только на страхе, гордости флота и поддержке нескольких генералов. Экономика разваливается. Стачки растут. Противоречия между ВВС и армией острые, как лезвие. Один неверный ход — и они перегрызут друг друга.

— Хорошо, — сказала Тэтчер. — Значит, мы можем играть.

— Мы уже играем, — спокойно ответил Маклин. — С того момента, как ваши аналитики передали мне данные о высадке аргентинцев на Южной Георгии.

Тэтчер чуть улыбнулась — хищно.

— И что сделано?

— Два направления, — Маклин разложил перед ней тонкую папку. — Первое: мы усилили контакты с гражданскими группами в Буэнос-Айресе — студенческими союзами, журналистскими кружками, рабочими комитетами при профсоюзах. Через посредников, конечно. Официально — мы тут ни при чём.

Тэтчер перелистнула страницу.

— И люди Гальтьери ничего не заметили?

— Они принимают это за внутриполитические дрязги. У них сейчас такая каша в головах, что наш шум тонет в общем фоне.

— Второе направление? — спросила она.

Маклин поднял глаза.

— Срыв доверия к армии. Мы распространяем сведения — в нужных кругах — что генералы тайно обсуждают с американцами условия капитуляции в случае конфликта.

Маргарет не моргнула.

— Это правда?

— Конечно нет. Но это и не требуется. Потому что в Аргентине достаточно, чтобы это стало правдой в умах.

Он продолжил:

— У нас есть доступ к паре ключевых фигур в аргентинской прессе. Они готовы вбрасывать любую нужную нам «утечку» под видом разоблачений. Впрочем… — тут он улыбнулся впервые, — им много и платить не нужно. Они сами ненавидят Хунту.

Тэтчер закрыла папку.

— А теперь скажите, Колин. — Она чуть наклонилась вперёд. — Мы можем подтолкнуть Аргентину к тому, чтобы они начали войну первыми?

Маклин медленно выдохнул — без волнения, просто как акт концентрации.

— Премьер-министр… мы уже это делаем.

Маргарет замерла.

— Объясните.

— Флот Аргентины получает противоречивые сигналы. Через наши подставные радиоканалы мы внушили им, что Британия не будет реагировать жёстко на первые шаги. Что мы перегружены внутренними проблемами. Что США не вмешаются. Что мировое сообщество расколото.

Тэтчер сложила руки на столе.

— И они поверят?

— Они уже верят, — сказал Маклин. — Их министр иностранных дел Гарсия говорит, что «британцы не сунутся». Они уверены, что смогут захватить острова за два дня. Они уверены, что вы… слабее, чем они думают.

Маргарет тихо рассмеялась. Смех был сухой и злой.

— Прекрасно. Значит, пусть делают ошибку. Пусть начинают. А мы закончим.

Маклин кивнул.

— Но есть ещё один элемент.

— Какой?

— Мы можем запустить мягкую дестабилизацию внутри страны. Протесты. Забастовки. Шум вокруг исчезновений времён диктатуры. Удар по легитимности Гальтьери. И всё это — параллельно эскалации.

Тэтчер подняла палец.

— Только аккуратно. Мне нужна победа, а не хаос. Без хаоса не обойтись, но его нужно контролировать — как огонь в очаге.

— Разумеется, — сказал Маклин. — Мы не будем разрушать Аргентину. Только раскачивать её до нужной амплитуды, чтобы она вступила в бой… а потом проиграла.

Маргарет подошла к окну. За стеклом мерцали огни вечернего Лондона.

— Колин… — сказала она тихо, — убедитесь, что никто не сможет связать всё это друг с другом. Ни сейчас, ни через двадцать лет.

Глава MI6 улыбнулся той же незапоминающейся улыбкой.

— Премьер-министр, — сказал он, — когда секретная операция сделана правильно… её никогда не было.

Позже, уже уходя, Маклин сказал почти мимоходом:

— И ещё, Маргарет… по нашим оценкам, если хунта полезет вперёд слишком уверенно, её собственные командующие начнут бороться за власть. В лучшем случае — конфликт затянется. В худшем — начнётся гражданский раскол.

Тэтчер остановилась.

— А для нас что лучше?

Маклин ответил без секунды паузы:

— То, что сохранит на карте британский флаг.

Маргарет кивнула.

— Тогда пусть Аргентина идёт к своей ошибке. А мы… подстроим декорации.

Они разошлись в разные стороны по длинному коридору дворца.

А две маленькие «Птички» за карнизом продолжали записывать историю, которую никто никогда не прочитает.

Мы возвращались в город уже под вечер. Солнце проваливалось в дымку над заливом, и Гавана становилась похожа на старую фотографию — выцветшую, с тёплым сепийным оттенком. По обочинам тянулись облупленные фасады, бельё над улицами напоминало выцветшие флаги, а редкие машины звучали громче, чем были на самом деле — на этом острове любой двигатель давно стал событием.

В машине пахло морем, потом и флюсом: коробочки Эль-Текнико лежали у меня в сумке и звякали друг о друга на каждой кочке. Металл реагировал на каждую яму так, словно напоминал: внутри не просто детали, а зубы для кабеля.

На базе нас ждали. Дежурный только бросил взгляд на пропуска, привычно кивнул — вид у нас был такой, что на военных объектах не задают лишних вопросов. Генерал поднялся наверх в свой кабинет, я — за ним. Щеглов устроился у двери, как человек, который уже понимает, что сейчас ему что-то поручат, но ещё надеется, что обойдётся.

Филипп Иванович встал у окна, посмотрел на двор, где солдат лениво подметал листья старой пальмы. В стекле отражалась его фигура, моя тень за спиной и пара тусклых ламп под потолком.

— Значит так, — сказал он, не отворачиваясь от окна. — Если агент уйдёт, у него должно быть куда уходить. И маршрут, который он считает безопасным.

В голове отозвался знакомый тихий голос:

«Я уже строю его маршрут, — вставил „Друг“. — По характеру использования каналов за последние недели видно, как он ходит по эфиру. Человек редко бывает оригинален, даже когда предаёт.»

Я криво усмехнулся.

— «Друг» прав, — кивнул генерал, тоже слыша его слова, и наблюдая мою реакцию. — Они всегда ходят по своим же тропам. Наша задача — пройти по ним раньше, чем он поймёт, что за ним идут.

Он наконец оторвался от окна и повернулся к Щеглову:

— Саша, если будет контакт — отход агента берём на себя. Он должен понимать, что за ним не сразу захлопывается дверца. Пусть думает, что сумел уйти. Нам сейчас важнее его канал, чем его личность.

— То есть хватаем не сразу? — уточнил я, хотя смысл уже был ясен.

— Не сразу, — подтвердил мне генерал. — Если повезёт, он нас выведет на того, кто сидит выше. На своего куратора. А это уже другой уровень допусков и совсем другие проблемы.

Он на секунду задумался, затем слегка наклонил голову, как будто переключая внутренний режим.

«„Друг“, — произнёс он уже мысленно, — просчитай маршрут отхода агента. Самое главное — нам надо на сто процентов установить его личность. Пусть „Мухи“ постараются. Если он сам не догадается уйти — придётся „шумнуть“. Если Эль-Текнико его сейчас возьмёт, то ни о какой дезинформации можно даже не мечтать. У нас максимум двадцать минут, пока он не выключится.»

Внутри у меня щёлкнул знакомый, почти физический переключатель — тот самый, когда мозг перестаёт быть просто мозгом и превращается в узел системы.

«Готово, — отозвался „Друг“. — Маршрут построен. Рекомендую бесшумный подход. В зоне присутствует одна вооружённая единица — вероятно, охрана, без активных действий. Риск обнаружения при пешем движении по „сухому“ маршруту — минимальный. Для этого нужен обход машин ближе, чем двести метров от точки. Люк, кабельный коллектор, выход к воде.»

Я машинально проверил персональную радиостанцию, лежавшую на краю стола: щёлкнул переключателем, перевёл частоту на оговорённый канал связи с кубинцами. Приёмник коротко пискнул, подтверждая, что ещё живёт по своим законам физики, а не по кубинскому графику отключений.

— Мы готовы к выходу, — сказал я. — Лучше пойти наземным маршрутом, выйдя во дворы у старой электростанции. Там половина квартала в вечной темноте, все трансформаторы живут на честном слове.

— Вот, — сказал генерал. — Сначала — вниз. По кабелю. А наверх мы ещё успеем.

«Подтверждаю, — добавил „Друг“. — Снизу помех меньше, спектр чище. „Муфты“ Эль-Текнико будут работать эффективнее.»

Утром в лаборатории Эль-Текнико по-прежнему пахло флюсом, лаком и морской солью. Приборы гудели, щёлкали, сверкали лампочками; вентиляция придерживала жизнь на уровне «ещё можно работать, но лучше бы выйти покурить». В этот раз он даже не притворялся, что мы типа пришли «на чай».

— Ваши мышеловки щёлкнули, compañeros, — сообщил он с порога, даже не здороваясь. Глаза у него были красные, наверняка он всё это время не отходил от стойки. — Один раз — когда приманка прошла по кабелю. Второй — когда кто-то полез её снимать.

Он ткнул пальцем в распечатку телетайпа: по оси времени — два жирных штриха, по оси адресов — обведённый кружком узел между Марианао и старой АТС.

— Значит, сидит там, где мы и думали, — подтвердил он своё утреннее предсказание. — Ветка кабеля там в квартале от моря. Если бы я был крысой, то я бы там же и жил. Пути отхода, в случае чего очень хорошие.

«Я свёл варианты маршрутов, — сообщил „Друг“. — Нам ближе всего зайти снизу, через сервисный коллектор. Шум улицы останется наверху, а связь со мной станет стабильнее — помех меньше.»

— То, что доктор прописал, — сказал генерал и неожиданно посмотрел на самого доктора — на меня. Потом перевёл взгляд на Эль-Текнико. — Кстати, о докторе.

Кубинец скривил губы — то ли в усмешке, то ли признавая справедливость подколки, — подошёл к металлическому шкафу в углу. Замок щёлкнул, дверца открылась. Внутри, между коробками с деталями, катушками коаксиала и банками с канифолью, лежал плоский пистолет без маркировки в потёртой кобуре.

Он вытащил его, привычно провернул в ладони и протянул мне:

— Возьмите его, doctor. Здесь не Союз. Тут стреляют без предупреждения. Особенно сейчас, когда у людей зарплата — десять долларов, а на чёрном рынке «Кольт» стоит как годовая премия хорошего инженера.

Пистолет был непривычно холодным для этой влажной жары. Металл лёг в руку, как что-то слишком знакомое и слишком нежелательное сразу. Вес был правильный — без излишеств, но с чётким напоминанием, что ошибка тут будет звучать громче, чем любой радиосигнал.

— Не люблю стрелять, — ответил я, пряча оружие за пояс под рубашку. — Но если понадобится — не промахнусь.

Филипп Иванович посмотрел на нас обоих: сначала на меня, потом на Эль-Текнико, скользнул взглядом по Щеглову у двери. В этом взгляде были и приказы, и расчёт.

— Без героизма, — сказал он. — Наша цель — место, не человек. Если успеем добраться до передатчика раньше, чем он уйдёт, — узнаем, кто стоит за ним. Самого оператора трогать только в крайнем случае. Нам важнее цепочка, а не последнее её звено.

«Подтверждаю приоритеты, — спокойно добавил „Друг“. — Физическое задержание объекта — вторичная задача. Первичная — фиксация его маршрутов и окружения.»

«И я зафиксировал в своей памяти номер оружия, — тут же добавил он уже мне. — Если что-то пойдёт не так, хотя бы будем знать, из чего прилетело.»

— Пошли, — сказал генерал. — Пусть приборы шумят без нас. Они свой фронт закрывают.