Беглый в Гаване 4

Глава 18

Экстренный вызов от «Друга» пришёл ночью. Он говорил тихо, как будто боялся нарушить тишину отделения частной клиники, где находился Джон.

«Объект Bogle. Необычные биомаркеры. Пульс нестабилен, температура без причины повышается. Электролитный баланс нарушен. Причина неизвестна. Параметры не совпадают ни с одной из стандартных патологий.»

Я поднялся с кровати, вышел на кухню, включил нейроинтерфейс. На его экране побежали кривые: давление, пульс, волновая активность мозга. Всё выглядело как шум — но в этом шуме ощущалось что-то рукотворное, слишком точное, чтобы быть случайностью.

На связь вышел генерал Измайлов:

— Что там Костя?

— Это не болезнь, — сказал я Филиппу Ивановичу. — Это управление процессом. Контролируемое ухудшение.

Он не отвёл глаз от графика.

— А ты уверен, что это не наша игра с ним?

— Проверю.

«Мухи» уже висели под потолком палаты клиники. Их оптические сенсоры улавливали всё — от вибрации стен до дыхания спящего пациента.

«Скан завершён. Следов постороннего вмешательства нет. Воздействие эндогенного типа. Молекулярный фон соответствует введённому ранее препарату стабилизации сердечного ритма. Но начались непредсказуемые побочные реакции.»

Доктор Эванс вошёл в палату с медкартой и усталым лицом. Богл лежал бледный, но в сознании.

— Доктор, я снова чувствую тяжесть в груди, — сказал он тихо. — Будто кто-то давит изнутри.

— Мы всё проверим, Джон, — ответил Эванс, пытаясь звучать уверенно. — Давление немного повышено, но не критично. Возможно, это реакция вашего организма на лекарство.

Он вышел в коридор и позвал двух ассистентов.

— Организуйте консилиум. Сегодня же. Я не понимаю, что происходит.

Через час в конференц-зале клиники за овальным столом сидели трое: кардиолог Мейсон, эндокринолог Рид и невролог Флауэрс. Эванс стоял у проектора. На экране пульсировали графики.

— Смотрите, — сказал он. — У него идеальная морфология крови, чистая ЭКГ, нормальные сосуды. Но пульс скачет, будто ловит помеху. Мы заменили аппарат — то же самое. Я не могу внятно объяснить почему это происходит.

Мейсон подался вперёд:

— Может, психосоматика?

— Нет, — покачал головой Эванс. — Эти колебания фиксирует аппаратура, даже когда пациент спит под седацией.

Флауэрс щёлкнул пвльцами, глядя на диаграмму.

— Посмотрите на частоту. Она не хаотична. Это паттерн — повторяющаяся последовательность. Полное ощущение, что кто-то передает какое-то сообщение сердечными ударами.

Все переглянулись. Эванс побледнел.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — перебил невролог, — что это не похоже ни на одну известную форму аритмии. Биологический процесс не может быть таким упорядоченным. Это либо внешняя модуляция, либо сбой в устройстве.

Он щёлкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак. На стене осталась только одна красная линия — биение сердца Джона Богла. Она двигалась в ритме, похожем на код Морзе.

«Друг» прошептал в ухе:

«Сигнал подтверждён. Интервал совпадает с частотой контроля наносенсора, активированного при инъекции „Мухи“. Вероятно, процесс обратного отторжения. Организм пытается избавиться от наноструктуры, но делает это системно, создавая ритмическое поле. Это не смерть. Это сопротивление.»

Филипп Иванович присвистнул.

— Он борется с машиной, даже не зная, что внутри него. Настоящий боец.

Врачебный консилиум продолжался до полуночи.

Мейсон предложил катетеризацию, Рид — полное очищение крови, Эванс отказался от обоих вариантов.

— Мы можем его убить, если вмешаемся без понимания, — сказал он. — Пока наблюдение и анализ.

Они вышли из зала молча. Только Эванс задержался у двери, оглянувшись на экран, где красная линия мерцала, будто дышала сама по себе.

Когда клиника погрузилась в тишину, «Мухи» продолжали съёмку. Богл спал беспокойно, но дыхание стало ровнее.

На его груди едва заметно светилась точка — остаточная активность наночастиц.

«Друг» передал итог:

'Состояние стабильное. Фаза восстановления началась. Организм адаптируется.

Доктор Эванс инициировал консилиум высшего уровня. Медицинское сообщество США получит первые сигналы о феномене «самоорганизующегося сердечного ритма».

Вероятность пробуждения интереса исследовательских центров — 0.63. Контроль сохранён.'

Филипп Иванович закурил новую сигару и сказал:

— Вот что значит настоящий актив. Даже в этой ситуации, он создаёт систему.

Я молча смотрел на красную линию пульса.

Она шла ровно, как мерная волна, и где-то между ударами я слышал — это не конец, а настройка нового ритма.

В центре радиоперехвата я сидел один, спиной к стене, лицом к огромной карте Южной Атлантики и слушал басы далёких волн, которые будто отбивали марш на береговой линии. Линии меридианов, подсвеченные мягким зелёным светом, тянулись вниз, как нити паутины. Рядом гудел в дежурном режиме терминал «Помощника».

Чуйка подсказывала что что-то должно произойти. И тревога пришла. Сначала — как тихое «пик» на панели. Потом как длинная вибрация в наушниках. Потом как серия коротких, острых импульсов, от которых кожа на руках покрылась мурашками.

«Помощник» заговорил ровным голосом, без эмоций:

«Орбитальная группа „Атлантика-1“. Аномалия в секторе 42-Alpha. Несколько объектов начинают радиочастотную активность. Вероятность военно-морской связи: 78 % и растёт».

Я выпрямился.

— «Помощник», какие орбитальная группа?

В ответ, на экране появились длинные строчные обозначения. Старые обозначения.

INTELSAT-4 (реанимирован)

ATS-6 (реанимирован)

MOLNIYA-B6 (реанимирован)

ORSAT-2R (реанимирован)

METEOSAT-1 (реанимирован)

То, что я увидел, было невозможным. Все эти спутники давно числились «мертвыми». Некоторые — десятилетиями. Один — ещё с конца 60-х.

— «Помощник», данные точны?

Через секунду вспыхнул новый пакет данных.

'Поступила серия коротких команд с борта HMS «Hermes». Подтверждена подготовка к погрузке.

Катапультная группа на палубе активна. Время захвата: 19:42 по Гринвичу.'

На экране появилось чёрно-белое изображение — зернистое, рваное, но достаточно чистое, чтобы почувствовать холод по позвоночнику.

Это снял один из реанимированных «Помощником» советский военный спутник ТРС-27, который ещё в 1976 году считался потерянным навсегда. «Помощник» поднял его «из мёртвых», как хирург поднимает пульс умирающего.

На фото была палуба «Hermes». Силуэты людей. Стропы. Огни. Тени от контейнеров. Горячая зона погрузки боеприпасов.

И самое главное — четыре корпуса «Sea Harrier» стояли уже не в походной позиции, а в боевой конфигурации, с подвешенными баками и подготовкой к подвеске «Sidewinder».

Генерал Измайлов вошёл в радиорубку через минуту — почти бегом.

— Что у тебя, Костя?

— Смотрите.

Он остановился, впился взглядом в экран.

— Это…

— Да. «Hermes». Подготовка палубы.

— Откуда?

— Это «Помощник» поднял старый ТРС и привлёк пару европейских списанных орбитальных телекомов. Он их использовал как ретрансляторы.

Я вывел на экран терминала ещё поток данных. Теперь данные по Фаслейну. Туман над бухтой стелился рваными кусками: «Помощник» использовал две старые американские метеорологические платформы как источники фоново-ИК сканирования.

И изображение выскочило — будто кто-то ударил ладонью по воде.

Береговая полоса. Здания базы. И большой чёрный силуэт — очень чёткий, и очень характерный.

Генерал подошёл ближе.

— Британская подлодка класса «Churchill», — сказал он тихо. — Она готовится к выходу.

Я увеличил изображение. На левом борту была белая маркировка. Не совсем резкая, но читаемая:

«CONQUEROR».

Мы оба знали, что это значит. Не в будущем, не после начала боевых действий. Прямо сейчас.

Британия доставала свой нож прямо на наших глазах.

— Смотрите на время, — сказал я. — Передача шла через три умерших спутника. Значит, они действуют без официальных процедур.

— Чтобы не было следов, — закончил генерал. — Чтобы никто не заметил передвижения подлодки раньше, чем надо.

«Помощник» плавно вывел последнюю диаграмму:

'Уровень общей радиочастотной активности британской флотской группировки:

+340 % за последние 4 часа. Вероятность скрытого развёртывания флота: 96 %.'

Генерал выпрямился.

— Костя… это точка невозврата.

— Знаю.

— Они начали войну до того, как объявили о ней.

— Они всегда так начинают.

Мы оба смотрели на карту. На эти зелёные линии, сеть, в которой застревали крупицы данных.

Я взял стилус. Поставил метку на точке, где сходились пути трёх последних сигналов.

— Генерал…

— Да?

— Южная Атлантика… И это только начало.

Он кивнул.

— Готовь доклад «Атлантика-1». Пиши, Костя. С выражениями… но без эмоций.

Ночь была душной. Гавана гудела издалека — как огромная железная кастрюля, которую кто-то медленно тряс. Мы стояли на террасе касы генерала. Филипп Иванович молчал.

У него был тот взгляд, который я видел всего пару раз — когда он делал выводы, способные изменить политику, людей и будущее.

Я отдал команду «Другу» и он включил режим проекции: перед нишими внутренними взорами вспыхнуло полупрозрачное голографическое облако — контуры лодки, параметры акустики, спектр вибраций, корреляция шумов.

«Друг» подсветил самое важное:

«Пиковый шум „Джульетты“ — 53,2 децибела. Это тише, чем у любой современной АПЛ на минимальном ходу.»

Генерал медленно выдохнул и сказал почти шёпотом:

— Это… просто какое-то чудо, Костя.

Такого от него я не слышал ни разу и осторожно ответил:

— Работа ремботов дала результат. Винты, противофазная акустика, опоры…

Но он не слушал. Он смотрел в океан. На тёмную воду, которая казалась сейчас огромным залом — и мы вдвоём в нём стояли перед дверью.

— Костя… — сказал генерал, не отрывая взгляда от горизонта. — Это не транспорт.

Я промолчал.

— Это не баржа, не сейф, не укрытие… Это… инструмент. Настоящий. Боевой.

Он понял, и я понял, что он понял.

«Если мы смогли сделать это с лодкой 1960-х годов… списанной… сгнившей… без реактора… без персонала… — Он повернулся ко мне, в этот момент его глаза были острыми, как бритва. — … то что мы сможем сделать с настоящей АПЛ?»

Сейчас генерал впервые высказал вслух невозможное. Он начал ходить по ухоженной плитке террасы, жесты были резкие, мысли — быстрые.

'Подумай сам: британцы наверняка погонят к Фолклендам боеготовые атомные лодки; американцы уже поставили свои зеркальные спутники; аргентинцы — вслепую; а мы…

Он ударил кулаком по перилам:

«Советская разведка за последние двадцать лет ни разу не ловила чужую ПЛАРБ»

Он шепнул вслух, почти завистливо:

— Чертово чудо…

Я сказал:

— Филипп Иванович… вы хотите сказать…

— Да, — он резко повернулся. — Я хочу сказать именно это. — и перешел в нейроинтерфейс.

«Мы можем взять одну из их лодок. Настоящую и боеспособную.»

Я невольно сглотнул.

Он продолжал:

«И не просто взять. А модернизировать, как 'Джульетту». Мы можем получить инструмент, который не услышит ни один американский SOSUS. Посмотри на факты, Костя. —

Он поднял палец и начал перечислять: — 1. Система SOSUS в Южной Атлантике слабая. Она прикрывает только северные узлы и район Бермуд. Ни в районе Фолклендов, ни у Вознесения, ни у Южных Сандвичевых островов — нет ничего подобного. 2. У британцев нет своих стационарных ГАС-сетей. Они полагаются на «Sea King» и буксируемые сонары кораблей. 3. «Джульетта» доказала, что можно сделать невидимую лодку из хлама.'

Генерал провёл рукой по стене касы:

«А что будет, если взять за основу не хлам… А новую, современную атомную субмарину?»

«Друг» поддал жару:

«Вероятность успешного перехвата при изоляции цели и полном контроле акватории — 72 %. Вероятность скрытого буксирования цели в пассиве — 41 %. Вероятность скрытого вывода под прикрытием шумов — 54 %.»

Генерал резко поднял голову:

«То есть технически — Возможно.»

«Помощник» подтвердил:

«Да. Особенно если цель — в одиночном выходе. Такие ситуации вполне вероятны.»

Генерал подошёл ближе к голограмме. Он сказал фразу, от которой я почувствовал, как в воздухе что-то сместилось:

«Я не хочу этот сундук с золотом. Я хочу лодку!»

Он продолжал говорить — но уже не мне. Он говорил пространству, океану, будущему:

«Если у нас будет такая АПЛ… Мы сможем держать под контролем половину Атлантики. Сможем заходить в любые воды. Сможем исчезнуть с любых радаров. И никто, Костя, никто не поймёт, откуда прилетел удар.»

Он повернулся ко мне и произнёс тихо:

— «Джульетта» — это тренировочный полигон. Наша проба пера. Наша генеральная репетиция.

Он смотрел в сторону океана так, будто видел насквозь весь Атлантический океан.

Я спросил осторожно:

— Какую именно?

Генерал улыбнулся своей холодной, хищной улыбкой:

— Ту, которую нам подарит война.

— «Splendid».

— «Spartan».

— Или… возможно… даже американскую «Sturgeon».

Он сделал паузу.

— Всё зависит от того, кто окажется глупее в нужный момент.

«Друг», конечно, не удержался:

«Вероятность глупости политиков — всегда выше, чем вероятность глупости подводников.»

Генерал рассмеялся впервые за весь вечер.

Фидель надел наушники, поправил микрофон. На секунду закрыл глаза, как будто возвращаясь не сюда, в бетонный подвал, а в ту аудиторию Гаванского университета, где запах был другим — мел, пот и дешёвые сигареты.

— Vamos, compañeros, — тихо сказал он. — Соединяйте.

Эль-Текнико ловко пробежался по тумблерам, нажал пару кнопок. В динамиках сперва было только привычное шипение, потом — короткая серия условных сигналов, как стук по старой батарее: «свой — чужой». «Друг» на уровне нейроинтерфейса выдал мне короткую фразу:

«Шифр признан. Структура сигнала соответствует предыдущим пакетам Камило. Линия чиста… относительно. Есть слабые попытки пассивного прослушивания со стороны северо-запада — вероятно, американцы. Я подмешиваю им „белый шум“.»

И тут в наушниках Фиделя и в громкой связи комнаты раздался голос. Немного хрипловатый, с характерным колумбийским «с», растягивающий гласные:

— Fidel… compañero… Сколько лет ты молчишь, и всё равно я узнаю твоё дыхание в линии.

Фидель усмехнулся уголком губ.

— А ты, viejo loco, — ответил он по-испански, — всё ещё говоришь так, как будто стоишь на столе в аудитории юридического факультета.

— Потому что своей душой я всё ещё там, — сказал голос. — Там, в пятидесятых. Ты ушёл дальше. В государство, в законы, в министерства. А я остался в той аудитории. Кто из нас двоих предал наше юношеское слово?

Фидель чуть откинулся на спинку кресла. В полумраке подвала его лицо было наполовину в тени.

— Ты стал поэтом, который продаёт стихи за кокаин, — сказал он. — Я стал тем, кто должен каждый месяц находить рис для детей. Выбирай, кому завидовать.

Голос на линии чуть хрипло рассмеялся.

— Тебе ли говорить о чистоте методов, Fidel, — ответил Камило. — В шестьдесят первом ты не стеснялся брать у Москвы ракеты, чтобы приставить нож к горлу янки. В шестьдесят втором ты смотрел, как мир балансирует на краю ядерной пропасти, и был готов умереть за идею.

«Фиксирую прямую отсылку к Карибскому кризису, — мягко отметил 'Друг» в моей голове.

— Стиль: обвинительный, но с оттенком восхищения.'

— Да, — сказал Фидель. — В шестьдесят втором я был готов умереть вместе с островом. Но не был готов травить его кокаином. Между ракетой на позиции и порошком в носу школьника есть разница, compañero.

— Школьники, — тихо повторил Камило. — Ты всё ещё говоришь, как хороший директор интерната.

Он сделал паузу, потом сменил тон:

— Ты помнишь Гватемалу пятьдесят четвёртого? Как ЦРУ скинуло Арбенса ради «United Fruit»? Ты помнишь, как застрелился Альенде в Ла Монеде в семьдесят третьем, когда танки Пиночета вошли в Сантьяго? Ты помнишь, как в Боливии убили Че, как собаку, с помощью тех же янки? Мы тогда были бедны, Fidel. Мы думали, что нам вполне хватит смелости и автоматов. Оказалось — не хватило. Нужно было ещё кое-что.

— Деньги, — сухо подсказал Фидель.

— Не только, — возразил Камило. — Ресурс, который у врага есть в избытке. Их пороки. Их зависимость. Они сами приходят к нам за этим. Кокаин — это налог на деградацию буржуазии. Они платят нам за свою слабость, а мы на эти деньги покупаем пули и книги. Ты лечишь бедных врачами в Анголе и Эфиопии, я лечу Латинскую Америку огнём.

«Он повторяет ту же формулу, — шепнул „Друг“. — Слово в слово с тем, что в своих прокламациях.»

Фидель уже не улыбался.

— В Анголу наши врачи и солдаты летели не за кокаиновые доллары, — спокойно сказал он. — Мы платили кровью и немного — советским топливом. В Луанде ребята лежали в земле не потому, что кто-то нюхал порошок в Майами, а потому что кто-то в Претории и Вашингтоне хотел держать Африку на цепи. Это разница, Камило.

— Разница для тех, кто пишет учебники истории, — отрезал тот. — На поле боя разницы нет. У кого есть деньги — у того есть автоматы, рации, врачи, которыми ты так гордишься. У ФАРК их не было в семьдесят первом, но уже были в восьмидесятом. Как ты думаешь, откуда? От советских грантов? От югославских кредитов? Нет, дружище. От моей «белой реки». — Он на секунду замолчал, и в паузе я отчётливо услышал шипение линии, легкий фон чужих электронов.

«Дополнительные подключения, — тут же отметил „Друг“. — Два пассивных слушателя пытаются сесть на канал. Один — с севера, вероятно, США, диапазон, характер шумов — близок к аппаратуре NSA. Второй — из Европы, возможно, кто-то из старых союзников. Я ввёл фазовый сдвиг и лишний шум. Для них разговор будет как поломанная пластинка.»

«По морю, — добавил Помощник с орбиты, — подтверждаю движение минисуба из района панамского узла. Скорость выросла до пятнадцати узлов. Он идёт в сторону открытого моря, курс можно скорректировать — пока только наблюдаю. По банковским каналам — отмечено создание трёх временных счетов в Панаме и Кюрасао с характерными суммами. Он готовит не только слова, но и „аргументы“.»

— Ты строишь свой Коминтерн, — сказал Фидель. — Только вместо партийных взносов — полоски на зеркале в туалете офисного центра в Нью-Йорке.

— И что? — почти мягко спросил Камило. — В шестьдесят первом ты принимал помощь Москвы, которая только что давила танками Венгрию. В семьдесят девятом ты поддержал сандинистов, которые брали деньги у кого угодно, лишь бы свалить Сомосу. Не будь ханжой, Fidel. Ты тоже умеешь закрывать глаза на источник, если считаешь цель правильной.

Фидель вздохнул. Не громко — так, что микрофон едва уловил звук.

— Разница, — повторил он, — в том, куда падут последствия. Советские танки не стояли у дверей моего народа. Венгрия — далеко, и это тоже наш грех, я не спорю. Но кокаин — здесь. Он будет в Гаване, он уже в Гаване, Камило. Я не стану превращать остров, за который умерли ребята у Плайя-Хирон, в перевалочную базу твоей «налоговой инспекции».

Камило усмехнулся:

— Плайя-Хирон… Ты помнишь, как мы смеялись, когда те жалкие наёмники бежали к морю, бросая американские винтовки? Тогда ты не боялся, что мир скажет: Куба — плацдарм Москвы. Ты был молод и голоден на историю. Сейчас ты стар и сыт властью.

Фидель чуть наклонился вперёд.

— Я стар и голоден рисом для детей, — жёстко сказал он. — У меня эмбарго. Свет по графику, бензин по талонам. Люди стоят в очередях за хлебом. Мне каждый день приносят таблицы: сколько операционных в провинции без света, сколько холодильников не тянут вакцины. И ты хочешь, чтобы я в это окно запустил твою белую реку? Нет, compañero. Это не та вода.

«Пульс у него стабилен, — заметил „Друг“ в сторону. — Никакой истерики. Просто усталость.»

— Я предлагаю тебе не воду, — спокойно ответил Камило. — Я предлагаю тебе рычаг. Америка завалена наркотой и алкоголем. Они сами выбрали эту зависимость. Ты можешь взять часть этих денег и превратить их во врачей, инженеров, ракеты, если захочешь. Или можешь, как хороший директор интерната, отказать и смотреть, как твои дети учатся без тетрадей. Это твой выбор как государства. Мой выбор как революции другой.

Фидель чуть устало улыбнулся:

— Ты стал своей собственной Че, только с банковским счётом, — сказал он. — Ему не повезло умереть вовремя. Тебе повезло выжить и превратиться в… это.

Он на секунду замолчал. В комнате стало очень тихо; даже вентиляторы как будто сбавили обороты.

— Скажи честно, Камило, — продолжил он уже мягче. — Ты строишь эту сеть для Колумбии? Для Боливара? Или для себя? Для того мальчика из пятидесятых, который не смирился с тем, что Куба превратилась в независимое государство?

На линии послышалось короткое шуршание — кто-то, возможно, отвёл микрофон, сделал глоток воды или чего-то крепче.

— Я строю её чтобы когда-нибудь, — медленно сказал Камило, — когда на твоём месте и на моём будут другие люди, у них был готовый инструмент. Чтобы они не начали всё заново с винтовок в горах, как мы. Я видел, как погиб Арбенс, Альенде, Че. Я видел Сонору, Монтевидео, Буэнос-Айрес под сапогом. Я видел, как твой друг Хо Ши Мин умер, а потом его страну завалили американскими кредитами и «Кока-колой». Я не хочу, чтобы наш континент снова проглотили. Для этого нужны деньги и страх. Кокаин даёт и то, и другое.