Беглый в Гаване 4

Глава 8

Ночь в тропиках выдалась безветренной. Атмосферник стоял на платформе у берега, антенны «Друга» мерцали мягким белым светом, и в темноте вспыхивали крошечные тени — обе «Птички» уходили на старт.

Эта модель была похожа на стрижей — гладкие, узкие, бесшумные. Крылья из композитного волокна ловили отражения света, словно живые. Каждая «Птичка» несла в себе десяток «Мух» — крошечных сфер с самообучающимся зрением и когнитивной памятью, синхронизированных с ядром «Друга».

Команда на взлёт прозвучала без слов:

«Запуск роя. Протокол „Смотритель“. Цель — координаты 40.754° N, 73.984° W и 34.052° N, 118.243° W. Объекты: Fink, Bogle. Режим скрытности — максимальный.»

Измайлов молча наблюдал через обзорный экран атмосферника, как на голограмме вспыхнули две карты — Нью-Йорк и Филадельфия.

Я видел, как тонкие линии маршрутов расходятся по небу, как нервные импульсы — вдоль течений ветра, между слоями атмосферы.

«Птички» уходят в стратосферу, — отрапортовал «Друг». — Первая — на восточное побережье, вторая — на западное. Ожидаемая длительность перехода: девять часов. Автономное питание — тридцать суток. Связь — квантовая, с обходом спутниковых ретрансляторов.'

Филипп Иванович закурил сигару и сказал тихо, глядя на экран:

— И вот так начинается история, о которой никто и никогда не напишет.

«Птичка-1» пересекла Кубинский пролив, и поднялась на двадцать километров. Десять «Мух» пока не покинули контейнер, выстроившись клином. В полете, они выглядели как пыль, но каждый элемент видел и слышал больше, чем человек.

«Птичка-2» ушла через Мексиканский залив, набирая высоту над Техасом. Её сигнал был неразличим даже для американских NORAD-радаров — «Друг» использовал микроволновую маскировку, меняя сигнатуры под атмосферные шумы.

Через несколько часов на экранах появлялись первые отчёты:

«Fink — перемещение в пределах Манхэттена. Домашний адрес подтверждён. Система энергопитания дома подключена к лабораторному блоку. Зафиксированы ночные сеансы моделирования на вычислителе PDP-11. Тональность речи — устойчивая, эмоциональный фон: повышенное возбуждение при обсуждении модели долговых рисков.»

«Bogle — место наблюдения: Мэлверн, Пенсильвания. Присутствует дома. Занят чтением корреспонденции и рукописи об индексных фондах. Дом охраняется частным агентством. Деятельность без подозрительных связей. Тональность речи: уверенность, спокойствие, внутренняя цельность.»

Каждая «Муха» подслушивала, снимала, анализировала дыхание, структуру речи, температуру комнаты, синтаксис писем. Они не просто смотрели — понимали.

«Друг»: «Анализ завершён. Финк — рационалист с признаками обсессивной зависимости от систем. Потенциал влияния — высокий. Богл — моральный архитектор. Потенциал — устойчивый. Рекомендую: непрерывное наблюдение. Прямая вербовка не допускается. Контакт возможен через общие ценности — науку, дисциплину, порядок.»

Филипп Иванович усмехнулся:

— Значит, одного привлечём разумом, второго — совестью. А что потом?

«Друг» ответил ровно:

«Потом — построим систему, где и разум, и совесть будут работать на нас.»

Я посмотрел на генерала. В глазах отражались зелёные огни контрольных панелей. Мы оба понимали: из этой ночи над Атлантикой вылетели не просто машины. Вылетели семена будущего — такие тихие, что даже ветер не услышит их шороха.

День на Кубе бывает двух сортов. Первый — мягкий, влажный, пахнет тростником и морем. Второй — сухой, ясный, будто кто-то протёр небо спиртом до хруста. Сегодня был второй. Такой, в который сигналы с орбиты слышатся лучше, чем с земли.

Я сидел в кабинете один. Измайлов уехал в посольство — встреча с Рыжовым, что-то там о поставках и дипломатическом прикрытии. «Друг» дремал на экране: медленно вращал спектр, будто вполглаза. «Манта» была техобслуживалась на «Джульете». Дроны на ней же подзаряжались в стойке, как птицы, вернувшиеся в гнездо. Только дежурная «Птичка» присматривала за британским ордером.

Сначала я подумал, что это помеха. Обычная, идущая от американских метеоспутников, которые любят наш сектор. Но линия появилась снова — холодная, ровная, абсолютно синтетическая. Не похожая ни на британские пакеты, ни на аргентинские шумы.

«„Друг“, — попросил я спокойно, — дай полную развертку.»

«Анализирую. Наблюдается зеркальный трафик. Частотный источник неизвестен. Вероятно — третий передатчик между английским и аргентинским каналами.»

На сердце что-то стукнуло. Зеркальный трафик — это значит, что кто-то копирует весь поток данных, весь наш океан эфира.

«Покажи структуру.»

На экране проявилась сетка: две привычные кривые — Великобритания и Аргентина, и между ними — тонкая, идеально ровная полоса, как хирургический разрез.

«Что это за идеальная штука?»

«Формат передачи соответствует американскому стандарту, — произнёс „Друг“. — Протокол DSCS-III, экспериментальный. Источник — геостационарная точка над Карибским морем.»

Я замер. DSCS-III — это не гражданская игрушка. Это стратегическое американское зеркало, которое, как мне известно из архивов Свободных Миров должно появится только через десять лет. Но сейчас… Сейчас кто-то сделал пробный запуск раньше времени? Может быть наша шалость с блокировкой их спутниковой группировки вызвала такую реакцию? Интересно…

«Подтверди, это Пентагон?»

«Прямая идентификация отсутствует. Но параметры передачи совпадают с военными моделями связи ВМС США с вероятностью восемьдесят восемь процентов.»

Я выдохнул. Сел. Взял кружку — холодную, пустую.

«Ты хочешь сказать… что американцы слушают всех сразу?»

«Они не слушают, — поправил „Друг“. — Они записывают.»

На секунду я услышал собственный пульс.

«„Помощник“ ты на связи?»

«Уже здесь, — отозвался второй голос. — И то, что ты видишь, Костя, — не просто зеркало. Это ретрансляция с задержкой. Система собирает обе линии, складывает их и отправляет куда-то дальше.»

«Куда?»

«На материк. В штат Флорида. Вероятно — на военно-морскую базу Мейпорт или в аналитику ВМС.»

Резко поднявшись со стула, начал ходить по комнате. Пол скрипел. Воздух стал тяжелее.

«Зачем американцам двойная копия каналов? И британского, и аргентинского?»

«Друг» ответил без колебаний

«Чтобы управлять конфликтом. Или хотя бы понимать, куда он идет.»

Я остановился.

«Это ты сейчас сам придумал?»

«Нет. Это следует из математики. Если ты хочешь быть арбитром — ты должен видеть обе стороны. Если хочешь быть кукловодом — ты должен видеть все раньше, чем они видят те, кем ты управляешь.»

Меня будто обдало холодной волной.

«Война ещё не началась…»

«А они уже назначили наблюдателя, — тихо произнёс „Друг“.»

Дверь радиорубки открылась. На пороге стоял Измайлов. Вид у него был такой, будто он знал, что я сейчас увижу. Он медленно закрыл дверь, прошёл к столу и сказал

— Показывай.

Я вывел сетку. Три линии. Две — живые, несовершенные, человеческие. Третья — подчёркнуто правильная, вымеренная, как метроном. Измайлов смотрел долго, как смотрят на химическую формулу взрывчатки.

— Когда появилась?

— Двадцать минут назад.

— Какой уровень перекрытия?

— Свыше восьмидесяти процентов. Они копируют всё: координаты, телеметрию, коррекции времени, маяки.

Генерал кивнул.

— Ясно. Значит, «третий глаз» открылся.

Он подвинул стул, сел рядом.

— Скажи мне, Костя… ты понимаешь, что это значит?

— Что они будут знать обо всём первыми.

— Нет. — Он посмотрел на меня так, будто проверял, слышу ли я смысл. — Это значит, что им нужно, чтобы конфликт начался. А потом — чтобы он развивался именно так, как им выгодно.

Я провёл ладонью по лицу.

— То есть… они уже здесь. Хотя война ещё даже не стартовала.

— Американцы никогда не опаздывают туда, где пахнет нефтью, морскими путями и британскими интересами, — сказал генерал. — Они — режиссёр, который пришёл на площадку раньше актёров.

На экране в этот момент появился новый импульс — ровный, широкий, не похожий на предыдущие.

«Что это?»

«Друг» ответил сразу

«Входящий сигнал с той же орбиты. Отдельная линия. Без данных. Только заголовок.»

«Заголовок? Какой?»

«„Separation ready“(„Готов к разделению“).»

Мы замолчали.

«Друг» пояснил

«Это технический термин. Он означает: спутник готов к разделению потоков. Они готовы разделить каналы британцев и аргентинцев, чтобы управлять ими раздельно.»

Я посмотрел на Измайлова.

Он смотрел на орбиту. На кружок на карте. На идеальную линию, которая не должна была существовать.

— Костя, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — запомни.

Он ткнул пальцем в экран.

— Вот это — исторический момент. Это не наши люди запускают «Манту». Не британцы двигают флот. Не аргентинцы готовят десант.

Он медленно провёл пальцем по третьей линии

— Это — те, кто держит орбиту. А кто держит орбиту… тот пишет историю.

Я кивнул.

В это мгновение на спектре вспыхнула ещё одна метка.

— Что теперь? — спросил я.

«Друг» ответил чётко

«Фиксирую старт аппарата в зоне геостационара. Новая точка. Высшая орбита. Не идентифицировано.»

Измайлов поднялся.

— Всё. Теперь понятно.

— Что понятно?

Он посмотрел в окно. На облака. На небо, которое вдруг стало слишком населённым.

— Они вывели второй глаз. Дубликат. На случай, если первый заметим мы.

Он повернулся ко мне

— Костя, это уже не наблюдение.

— А что?

— Это предиктивный контроль. Они будут прогнозировать ходы обеих сторон и подталкивать их туда, куда им нужно.

Я почувствовал холод вдоль позвоночника.

— Что делать?

— Всё, что можем. — Он положил руку мне на плечо. — Записывать. Отмечать. Сохранять. Пока они пишут историю, мы будем фиксировать, кто держит ручку.

На экране орбита переливалась холодным светом.

Три линии. Две живые. Одна — нечеловеческая.

Я закрыл глаза. И понял: война начинается не на земле. Она начинается на высоте тридцати шести тысяч километров.

Я только снова взялся за кружку, уже холодную от давно остывшего, недопитого кофе, когда «Друг» подал сигнал. Короткий, но резкий — как удар металлической ложки по пустой кастрюле.

«Есть новое, — сказал он. — Перехвачен пакет. Точнее — три. Только что прошли через тот же американский спутник.»

Измайлов остановился на полуслове.

— Показывай!

Экран вспыхнул.

Линия синхронизировалась и начала расползаться на три отдельных канала — три командных пакета, шедших параллельно британскому трафику.

«Перехваченные сообщения относятся к оперативной подготовке Королевского флота Великобритании. Гриф — „Operational Immediate“.»

Я замер. Такие грифы британцы не лепят на свои сообщения просто так.

«Друг» открыл первое сообщение.

1. RFA Fort Austin

На экране проявился текст — кусками, рваными, как будто кто-то смешивал шум океана и машинопись.

'RFA Fort Austin: покинуть ученияAUUMNTRAIN незамедлительно. Курс — Гибралтар.

Пополнить запасы топлива, продовольствия, боезапаса. Подготовиться к немедленному переходу в Южную Атлантику.'

Измайлов только тихо свистнул.

— Fort Austin? Они же только недавно начали учения.

— И их уже снимают, — сказал я. — Они спешат.

«Друг» подтвердил:

«Сообщение отправлено с ранним приоритетом. Это не тренировка.»

Я почувствовал, как в комнате стало теснее, будто воздух уплотнился.

2. «John Biscoe», Монте-Видео

Второе сообщение выводилось быстрее — словно сеть сама понимала, что нельзя терять ни секунды.

«John Biscoe: выйти из Монте-Видео. Курс — сектор 41°–52° южной широты. Поддержать разведывательное присутствие. Готовность к переходу в район Южной Георгии.»

Я поднял голову:

— Зачем им «Бискоу»? Это же вспомогательное судно, почти гражданское.

— Именно поэтому, — сказал генерал. — Чтобы Аргентина не поняла, что британцы подбираются к островам.

«Друг» добавил:

«Пакет содержит метку „Non-Military Signature Required“ — „требуется немилитарный профиль“.»

Генерал усмехнулся:

— Маскируются. Подкупают судьбу.

3. «Bransfield», Пунта-Аренас

Третье сообщение пришло как удар.

Ровно, чётко, без помех, будто его отправили не через океан, а из соседней комнаты.

«Bransfield: выйти из Пунта-Аренас. Цель: движение к архипелагу Южная Георгия. Статус — научное судно, гидрография. Контакт с Fort Austin после слияния маршрутов.»

Я уставился в экран.

— Они идут тройкой, — сказал я. — Fort Austin, John Biscoe, Bransfield. Тремя разными маршрутами. Под разными легендами.

— Но в одну точку, — закончил за меня Измайлов.

«Друг» отметил на карте три линии — красную, синюю и жёлтую.

Они шли из разных стран, под разными флагами, разными скоростями…

Но всё равно сходились в Южной Георгии.

Там, где стояли аргентинские «металлурги», там, где уже искрило. Именно там британцы собирались сделать первый ход.

— Генерал… — тихо сказал я, — это уже не разведка. Это — предбоевое построение.

— Нет, — сказал Измайлов. — Это шахматная расстановка. Кто-то сверху поставил британцам фигуры в нужные клетки. И теперь ждёт, когда хунта сделает ошибку.

Он посмотрел на три линии на карте. На три приказа, перехваченных не по воле Британии и не по воле Аргентины.

— Костя, — сказал он медленно, — мы сейчас наблюдаем не войну двух стран. Мы наблюдаем, как третья страна открывает сценарий.

Я кивнул.

И впервые за всё время почувствовал, что холод в позвоночнике становится почти физическим.

— Значит… — сказал я. — Игра началась.

— Да, — ответил генерал. — Но самое смешное, Костя…

Он ткнул пальцем в ровную линию сигнала, идущую через спутник США.

— Что шахматная доска стоит в Лондоне и Буэнос-Айресе…

А руки, которые переставляют фигуры — находятся в Вашингтоне.

Мы выехали без лишнего шума. Та же выцветшая «Волга», тот же водитель — кубинец с каменным лицом, который по привычке крестился, когда мимо проезжала милицейская машина. На этот раз, правда, в салоне было чуть теснее: кроме меня и генерала, сзади сидел ещё один наш — Щеглов, с чемоданчиком, который внешне очень хотел быть набором стоматолога, но внутри прятал куда более интересные штуки.

— На всякий случай, — сказал генерал, когда Саша зашёл в кабинет за минуту до выезда. — Вдруг кому-то понадобится срочная санация совести.

Щеглов хмыкнул, не задавая лишних вопросов. Он давно научился брать с собой чемоданчики, не уточняя, что именно в этот раз лежит под верхним слоем зеркал и бормашин.

Дорога в Марианао шла вдоль моря, потом нырнула в глубь кварталов. Кубинская улица к полудню уже ожила окончательно: школьники с ранцами, женщины с сетками, запах жареных бананов и бензина, музыка практически из каждого открытого окна. На этом фоне наш автомобиль выглядел слишком правильным, но, похоже, он никого не заинтересовал.

«Я буду подсказывать повороты, — сказал „Друг“. — Хочу, чтобы вы подъехали не по главной, а со двора. Так меньше шансов, что вас свяжут с нашими „ремонтниками“.»

«Веди, — ответил я.»

Мы сделали пару странных, на первый взгляд, манёвров, свернули в узкий переулок, где бельё висело над улицей, как флаги, и вынырнули прямо к задней стене того самого квартала, который я только что видел глазами «мухи».

— Дальше пешком, — распорядился генерал.

Ближе к точке воздух стал плотнее. Это было не про погоду — просто голова переключалась в тот режим, когда каждое окно кажется потенциальной точкой наблюдения, каждая припаркованная машина — возможным укрытием, а любой старик на лавочке уже по умолчанию работает на противника.

Щеглов шёл чуть позади, неся свой чемоданчик одной рукой, как будто только что вышел из поликлиники и спешит на вызов. Мы с генералом выглядели не лучше и не хуже: обычные «советские специалисты» в светлых рубашках, без погон, правда генерал и Щеглов были с той самой осанкой, которую никуда не денешь.

«Левее, — подсказал „Друг“. — Из-за угла вас уже видит „муха“, не пугайтесь.»

Я почувствовал лёгкий зуд в затылке — привычное ощущение, когда понимаешь, что смотришь на место одновременно своими глазами и ещё чьими-то. На минуту стало не по себе, но потом привычка взяла своё.

Картина совпала: впереди — перекрёсток, на солнце поблёскивает металлическая крышка люка, рядом с ним Эль-Текнико в выцветшем комбинезоне, согнувшийся над кабельной ямой. Рядом — его помощник, молодой парень, держит наготове связку ключей и моток изоленты. Чуть в стороне — тележка с катушками провода, а ещё дальше — бар с облупленной вывеской «EL PARAÍSO». Из приоткрытой двери тянуло пивом и дешёвым ромом.

— Вижу вас, compañeros, — не поднимая головы, сказал Эль-Текнико, когда мы прошли еще пару метров. — Не наступите в мою яму, там сейчас очень тонкая медицина.

Мы остановились так, чтобы с виду казаться просто людьми, которые что-то обсуждают с местным ремонтником. Генерал присел на корточки рядом, заглянул внутрь люка.

Внизу, в тени, был аккуратный клубок кабелей — толстые, чёрные, с маркировкой, и среди них — две новые, пока ещё слишком чистые, муфты. На одной из них крошечным шрифтом была выцарапана буква «D».

— Наши зубки? — тихо спросил генерал.

— Ваши зубки, моя слюна, — так же тихо ответил Эль-Текнико. — Эта, — ткнул он пальцем, — ловит всё, что идёт в сторону АТС. Эта — всё, что кто-то врезал сюда сверху. Если наш друг снял пакет, он делал это где-то здесь, в радиусе двух кварталов. Дальше кабель уходит под землю так, что даже я не полезу без полуроты сапёров.

— Есть ли у вас хотя бы примерное представление, где он мог физически сидеть? — спросил генерал.

Кубинец кивнул в сторону бара.

— Там, — сказал он. — Или над ним. Над баром — три квартиры. Одна из них пустует на бумаге уже пять лет. А электричество а ней кто-то получает и оплачивает вовремя.

«Подъём потребления по вечерам, — тихо подтвердил „Друг“. — Несколько всплесков ровно в те часы, когда шли предыдущие передачи OTTER. Похоже на работу аппаратуры и освещение одновременно.»

Я чувствовал, как у меня внутри начинает подниматься тот самый холодок охоты.

— План? — спросил я.

— План простой, — ответил Эль-Текнико. — Мы пока продолжаем делать вид, что чиним кабель. Вы — уходите на угол, где тень и хороший обзор. Я дам вам сигнал, если мышеловка щёлкнет ещё раз. А до этого момента нам нужен кто-то, кто будет контролировать двери и окна, а не только кабеля.

— И ещё кто-то, кто будет смотреть наверх, — добавил Щеглов. — Любители радио часто любят крыши чердаки.

Эль-Текнико взглянул на него с уважением.

— Вы мне нравитесь, товарищ, — сказал он.

Мы отошли чуть дальше, к тени от балкона соседнего дома. Отсюда было видно всё: вход в бар, подъезд, окна второго и третьего этажей над «раем» и крышу, где торчали две старые антенны и одна довольно свежая — тонкая, вертикальная, с аккуратным креплением.

«Я уже в ней, — сообщил „Друг“. — Никаких явных излучений сейчас. Но контакты свежие. Их чистили недавно.»

— Если бы я был «Зденеком», — пробормотал я, — я бы сейчас смотрел на кабельщиков из окна. Как минимум.

— Он смотрит, — сказал Щеглов. — Третий этаж, среднее окно. Шторка дёрнулась.

Я тоже увидел: лёгкое, еле заметное движение. Секунда — и всё снова неподвижно, только белая ткань дрогнула, когда поймала сквозняк.

— Ты уверен? — спросил генерал.

— У меня привычка, — ответил Саша. — Вылечить не могу.

«Подтверждаю, — вмешался „Друг“. — На стекле на секунду изменился спектр отражения. Кто-то действительно приподнял её и отпустил. Теплового вывода, к сожалению, не хватает — слишком яркое солнце.»

Мы замолчали. Время снова стало растягиваться.

На перекрёстке лениво проползал автобус, из бара вышли трое мужчин, громко смеясь, один пошатывался и что-то орал про бейсбол. Где-то на соседней улице заиграла труба. Обычная кубинская жизнь, под которой в этот момент медленно переворачивался кто-то невидимый.

«Внимание, — вдруг сказал „Друг“, и я выпрямился, как по команде. — По линии пошёл импульс. Одна из мышеловок сработала.»

Эль-Текнико поднял голову из люка, посмотрел прямо на нас, хотя делал вид, что протирает лоб рукавом.

— Есть движение, — тихо сказал я генералу.

— Где? — коротко.

«Та же ветка, — ответил „Друг“. — Но направление другое. Не от базы к городу, а из дома в сеть. Кто-то проверяет линию. Возможно, готовится к очередной передаче.»

Генерал задумался всего на долю секунды.

— Брать сейчас — рано, — сказал он. — Нам нужно увидеть, как он работает. Пусть считает, что кабель его по-прежнему любит.

— До ночи дотерпим? — уточнил я.

— До следующего его сеанса, — ответил генерал. — Ночью. Ты и «Друг» будете сидеть на станции, Эль-Текнико — на кабеле, а здесь оставим пару глаз и один чемоданчик.

Щеглов едва заметно кивнул, перекидывая ручку чемодана в другую руку.

«Я могу оставить здесь одну „муху“ и одну очень тихую „крысу“, — сказал „Друг“. — Если наш друг начнёт лезть на крышу или в подъезд, я узнаю об этом раньше, чем он откроет дверь.»

«Делай, — сказал я. — Только так, чтобы сам „крот“ не услышал твоих лап.»

«Я не скребусь, — обиженно заметил „Друг“. — Я мягко хожу.»

В этот момент в подъезд зашла женщина с сеткой, из бара выкатился очередной посетитель, кто-то выругался, уронив пиво. Всё вокруг выглядело так, словно мы просто трое людей в тени, пережидающих жару.

Только мы знали, что прямо над нашими головами, за белой шторой третьего этажа, кто-то сейчас стоит, слушает кабель и думает, что он по-прежнему единственный, кто умеет это делать.

А мы готовились к ночи, когда этот кто-то впервые за долгое время окажется не только по ту сторону провода, но и в зоне нашей видимости.