Беглый в Гаване 4

Глава 20

Дождь моросил с самого утра. Трентон пах мокрым асфальтом и кофе из пластиковых стаканов. Внутри супермаркета «ShopRite» теплом дышали кондиционеры, а в кофейном уголке у входа едва слышно играло радио.

Генерал сидел у окна, в пальто цвета песка, и размешивал ложечкой кофе. На столике — газета, билет «туда-обратно» на поезд до Трентона и тонкая папка с логотипом «Longevity Foundation»(Фонд «Долголетие»).

Он выглядел как пожилой турист — лицо обветренное, глаза усталые, руки спокойные. Только в осанке оставалось что-то военное — незаметная готовность к любому повороту.

В дверях появился Финк. Плащ намок, волосы прилипли к вискам. Он шел медленно, будто не верил, что кто-то действительно ждёт его в таком месте.

— Мистер Финк, — сказал Измайлов, вставая. — Сюда, прошу.

Ларри оглянулся, кивнул и сел напротив. Кофе для него уже стоял — горячий, крепкий, без сахара.

— Вы сказали по телефону, что у вас есть предложение, — начал он сухо.

— Предложение — громко сказано. — Генерал улыбнулся. — Скорее, просьба — и пожалуй возможность. Для Вас…

Он достал из папки фотографию: горная клиника, стеклянный корпус на фоне снега.

— Швейцария. Центр психофизиологической реабилитации. Там сейчас проходят курс дети нескольких наших партнёров. Им помогают восстановиться после… тяжёлых событий.

Ларри напрягся.

— Вы про моих детей?

— Да. Я знаю, что с момента банкротства им тяжело. Система умеет давить не только на кошельки. Но иногда её можно заставить заплатить обратно — только не деньгами, а возможностью.

Он сдвинул к нему бланк приглашения.

— Фонд «Долголетие» может взять на себя все расходы. Полный курс, лучшие специалисты, никаких бумаг с вашей стороны.

Финк молчал, глядя в чёрную поверхность кофе.

— Почему? Почему именно я?

Измайлов улыбнулся едва заметно.

— Потому что вы ещё верите в модели. А мне нужны те, кто умеет строить системы.

Он вынул вторую страницу: аккуратно отпечатанный контракт на консультации в инвестиционном отделе фонда.

— Работа не публичная. Исследовательская программа. Анализ рисков и новых инструментов. То, что вы делали всю жизнь, но без начальников, которые любят кричать. Швейцария. Шесть месяцев. Потом — как пойдёт.

— Почему шесть? Обычно испытательный срок вдвое короче…

— Полгода — стандартный курс реабилитации в клинике Щвейцарии.

Ларри медленно провёл пальцем по бумаге.

— Я обанкротился. У меня нет даже костюма приличного.

— Тем лучше, — сказал генерал. — Людям без костюма легче поверить, чем тем, кто в галстуке.

Молчание. За окном капли стекали по стеклу длинными дорожками, словно время само текло вниз.

— Вы же не американец, — наконец сказал Финк.

— Разве это важно? — ответил Измайлов спокойно. — Я работаю на идею. Фонд — международный. У него нет национального флага.

Финк поднял взгляд.

— И что же вы от меня хотите на самом деле?

— Чтобы вы вернули себе уважение к собственной формуле. Мы дадим вам поле, на которое никто не смеет вмешиваться. Только цифры, данные и результаты.

— А дети?

— Через неделю они с вашей женой будут в Цюрихе. Вы — через две. Всё официально.

Генерал встал, достал из кармана тонкий конверт.

— Там билеты и контакты координатора. Подумайте сутки. Но не больше. Иногда судьба не ждёт, пока человек снова поверит в себя.

Он ушёл, оставив запах крепкого кофе и сигар.

Финк долго сидел, не двигаясь. Ветер за дверью хлопнул тентом, и газетный лист прижался к стеклу — заголовок: «Рынок ждёт новых лидеров.»

Он усмехнулся:

— Может, и ждёт…

В тот момент «Муха» над витриной зафиксировала его пульс: ровный, спокойный.

«Объект Fink принял предложение, — сообщил „Друг“. — Этап контакта завершён. Вероятность сотрудничества — 0.94.»

Тем временем «Мухи» вели наблюдение дальше: за город, на дешёвую съёмную квартиру в Трентоне.

На кадрах — вечер, приглушённый свет, дети спят вповалку на диване, жена тихо плачет на кухне.

Финк сидит у стола, перед ним стопка листов, карандаш, старый калькулятор.

Он что-то пишет, потом стирает, потом снова пишет.

На листе появляется формула, обведённая неровным кругом:

«Model of Universal Risk Control. Version 0.1»

«Друг» отметил строку, сохранил копию и добавил в отчёт:

'Объект приступил к самостоятельной разработке новой системы управления активами.

Мотив — восстановление справедливости через контроль над риском.

Сейчас вероятность положительного отклика на предложение фонда «Долголетие» — 0.93.'

Мы долго молчали. За окном в тропиках шумел дождь, на голограмме — чужая осень. Я подумал, что, может быть, именно так рождаются те, кто потом меняют правила игры: когда у человека остаётся только голая воля и рукопись, написанная на обломках прежней жизни.

Филипп Иванович сказал тихо, почти как молитву:

— Запомни, Костя, каждый великий проект начинается не с вдохновения, а с жесточайшей потери.

Я выключил нейроинтерфейс. Море шумело за стеной, и где-то в темноте «Муха» уже покидала зону наблюдения, оставляя за собой только холодный цифровой след — историю о том, как один человек потерял дом, чтобы построить новую вселенную из чисел.

Посольство СССР на Кубе.

В полуподвале посольства стояла особая тишина — тишина, которая бывает только там, где стены пропитаны секретами. Толстые бетонные плиты, кондиционер, который никогда не выключали, сводчатый потолок. Это был не кабинет, не конференц-зал — это была комната, куда приходили только те, кому казалось, что мир вот-вот начнёт трещать.

Генерал Измайлов стоял у стола, держа в руке фото на плотном картоне — снимок британской подлодки класса «Churchill», покидающей Фаслейн. Буквы на борту читались, как надгробная надпись: «CONQUEROR». Стол был длинным, массивным. За ним собрались: от ПГУ КГБ — полковник Воронцов, холодный, сухой, как бумага, на которой он писал шифровки; от ГРУ ГШ СССР — полковник Каминский, по виду — вечный фронтовик, по глазам — аналитик, который помнит всё; от 16-го ГУ КГБ (радиоразведка) — генерал Измайлов и инженер-подполковник Туманов, человек-осциллограф; от MININT (Кубинская разведка) — команданте Мигель Аррес, с лицом, утомлённым солнцем и морем.

На стене висели фотографии Брежнева и Кастро, но кое кому из присутствующих казалось, будто даже они слегка отвернулись, чтобы не слышать, что сейчас будет сказано.

Полковник Воронцов первым нарушил тишину:

— Товарищ генерал… это реальное фото?

— Абсолютно, — ответил Измайлов, кладя снимок на центр стола. — Сделано орбитальными средствами.

Туманов поднял голову, моргнул:

— Но таких платформ у нас…

Измайлов нахмурился:

— У нас нет. — Пауза. — Но я могу…

Этого хватило. ГРУ переглянулось с ПГУ. Кубинец сдержанно улыбнулся уголком губ. Каминский медленно повернул снимок, изучая каждый угол.

— Время выхода?

Измайлов сказал как отрубил:

— 19:40 по Гринвичу. Два часа назад.

— Скорость?

— Минимальная. Примерно 6 узлов.

— Это скрытый выход, — произнёс Каминский. — Подготовка к длительному переходу.

Кубинец Аррес тихо сказал:

— Они уходят в Южную Атлантику.

Воронцов щёлкнул пальцем по фотографии:

— И вы утверждаете, что это атомная ПЛ класса «Churchill»?

— Утверждаю, — ответил генерал. — И не просто ПЛ.

— Вы про…?

— Да.

И снова тягучая пауза.

— Это «Conqueror».

Тишина стала другой — тяжёлой, липкой, опасной.

Воронцов из ПГУ тут же перешёл в наступление:

— Нам нужны объяснения. Каким образом ваша группа смогла получить такие материалы? Через кого? Через что?

Измайлов спокойно посмотрел на него:

— Через тех, кого вы не контролируете. И не можете контролировать.

Туманов, коллега генерала Измайлова по 16-му управлению быстро вставил:

— Сейчас важен не метод, а содержание.

Он наклонился над снимком.

— Фоновые шумы на фоне — от открытого дока. Погодные условия — типичные для Фаслейна. Тепловой контур — совпадает. Снимок достоверный.

Полковник Каминский из военной разведки:

— Тогда вопрос один:

Зачем «Conqueror» вышла именно сейчас?

За столом наступило молчание как при круговой поруке. Кубинец ответил первым:

— Потому что британцы начали войну. Не объявили — начали. Мы видели это много раз. Гватемала, Ангола, Биафра…

Так выглядит начало невидимой части операции.

Каминский наклонился вперёд:

— «CONQUEROR»— единственная подлодка, способная уничтожить аргентинский флот ДО начала операций. Она может отрезать снабжение, лишить авианосцы защиты, ликвидировать крейсера…

Не дав военному разведчику закончить, Воронцов подкинул следующий вопрос:

— Американцы знают?

Аррес не сдержался и тихо рассмеялся:

— Американцы всегда знают. Вопрос в том — кому они сказали.

— Неважно, что знают американцы. Важно, что знаем мы. — Веско произнес генерал Измайлов.

После чего, он положил второй снимок: тепловые следы на поверхности воды — следы выхода буксиров и подъёма шлюзов.

— Как вы все видите, это не учения, и не патруль. Это — боевой выход. Причём скрытый, без обычного сопровождения.

Туманов выложил рядом анализ радиошума:

— И мы подтвердили это косвенно. Перед выходом, на частоте резервного диапазона прошли три коротких пакета. Зашифрованы, но структура сигнала — флотская.

Снова в обсуждение вступил Каминский:

— И всё это прошло мимо американского NORAD?

— Не мимо, — сказал кубинец. — Они просто промолчали.

Полковник ПГУ Воронцов стал жёстким:

— Товарищ генерал… Мы должны доложить в Центр.

— Докладывайте, — спокойно ответил Измайлов. — Но аккуратно.

— Как это?

— Так, чтобы им было что сказать наверх, но не было что спросить у меня.

Ответ генерала вызвал у многих шок, отчего наступила пауза. Все присутствующие понимали что есть межведомственная конкуренция, сейчас они вживую наблюдали, как эта конкуренция искрит между двумя управлениями Комитета.

Каминский усмехнулся:

— Вы продолжаете играть свою игру, генерал.

— Я играю в ту игру, где не проигрывают люди, за которых я отвечаю.

Кубинец Аррес поднял голову:

— А мы играем в игру, где проиграет весь регион, если эта субмарина дойдёт до маршрута.

Уязвленный полковник Воронцов, спросил через губу:

— Ваше предложение?

Измайлов встал и медленно прошёлся вдоль стола.

— Мы не можем остановить «Conqueror». Мы не можем предупредить Аргентину — нас обвинят в подстрекательстве. Мы не можем официально вмешиваться.

ГРУшник Каминский произнес удивленно:

— Тогда зачем вы нас тут собрали?

Измайлов положил ладони на стол.

— Чтобы вы услышали главное: — Атлантика оживает. Сейчас — это пока очень тихий шёпот. Через неделю — уже вой будет. И если мы не будем слушать правильно — мы потеряем не только информацию, но и позиции.

Он посмотрел на кубинца:

— Товарищ Аррес. Нам нужна ваша карта глубин на юг от Ямайки.

— Будет через час.

— И дополнительно — линии дрейфа по течениям.

— Предоставим.

Он повернулся к Туманову:

— Продолжайте мониторинг мёртвых спутников. Они — ключ.

— Есть.

И повернулся к Каминскому:

— Полковник, считаю что вашей службе нужно подготовить прогноз маршрутов «CONQUEROR». Это возможно?

— Через три часа будет готово.

ПГУшник Воронцов приподнял бровь:

— А что будете делать вы, генерал?

Измайлов взял снимок, положил его в папку и сказал:

— Я буду слушать войну раньше, чем она начнёт громко кричать.

Когда совещание закончилось, и двери закрылись, кубинец Аррес задержался у выхода и тихо сказал:

— Сеньор генерал… У нас есть поговорка:

«Когда море становится тяжёлым, значит где-то рядом движется что-то очень большое».

Измайлов кивнул:

— И мы знаем, что это.

— «CONQUEROR», — сказал кубинец.

— Нет, — поправил генерал.

— Это — Британия. Которая решила быть первой.

Вечером того же дня мы сидели уже в другом кабинете — в подвале, который изнутри напоминал пересечение лечкома и штаба гражданской обороны. На стене — план эвакуации времён Карибского кризиса, рядом — свежие схемы кабелей.

Генерал опёрся ладонью о стол:

— Итак, — сказал он. — Наш кот ходит по одной и той же тропе. Если мы просто хлопнем дверью, он успеет юркнуть в свою нору. Нам нужно, чтобы он исчез в тишине. Без паники, без сигнала куратору, без легенд про «героическую смерть на посту», которые потом кто-то может использовать.

Освальдо и его начальник, старший офицер DGI по фамилии Фернандес, переглянулись.

— Предлагайте варианты товарищи офицеры, — сказал генерал. — Только без киношных погонь по Гаване.

— Несчастный случай на море, — предложил Фернандес. — Упал с пирса, неудачно нырнул. Учитывая возраст — правдоподобно.

— Слишком много свидетелей, — ответил генерал. — В столовой, в баре, в конторе. Соседи начнут говорить, что он никогда и плавать-то не любил. Нам не нужен такой разговор.

— ДТП, — подал голос Освальдо. — Тут это просто. Темнеет рано, тормоза плохо держат. Великовозрастный работник связи под колёсами грузовика…

Я покачал головой:

— ДТП — это милиция, бумага, возможные родственники и друзья, которые начнут искать справедливость. И потом — это удар, от которого может мозги размазать по дороге. — И про себя добавил: «Мне нужна не каша, а читаемый архив.»

Генерал посмотрел на меня с лёгкой усмешкой:

— Доктор прав. Какие ещё предложения?

Я вздохнул.

— Медицинский вариант, — сказал я. — Человек его возраста, с его нагрузкой и кубинскими рационом — идеальный кандидат на микроинсульт. Он падает в коридоре или у себя в кабинете. Близкие вызывают «скорую». Мы на второй-третий день тихо, забираем его на обследование, а он приезжает ко мне в медпункт, живой, с неповреждённой головой.

«А дальше… — подхватил мою мысль по нейроинтерфейсу, генерал, — мы используем твои игрушки.»

«Игрушки протестуют, — буркнул „Друг“. — Это научный метод.»

«Особенно если у него будет лёгкая гипоксия, — добавил я. — Он и сам потом не отличит, где ему что показалось, а где — реально говорил.»

В этом месте нашего мысленного диалога, Фернандес потер подбородок, и произнес:

— С инсультом красиво, — признал он. — Официально всё чисто: возраст, нервы, «особо важная работа». Неофициально — нам нужно обеспечить только два элемента: чтобы он упал там, где вы сможете его забрать, и чтобы никто лишний не полез его спасать.

— Упадет он у нас, — сказал генерал. — В служебном коридоре станции. Кто лучше всех знает, как там выключить свет на полминуты?

Эль-Текнико, который до этого молча сидел в углу, поднял руку.

— Я, конечно, — сказал он. — Там трансформатор времён, когда Хрущёв ещё стучал ботинком. Он и сам иногда падает. Я просто помогу ему выбрать момент.

Инсценировка заняла меньше суток. Днём Эль-Текнико «случайно» перегрузил линию на участке, где шли основные кабели. Свет в коридоре станции моргнул, потом погас, потом вернулся. Никто не удивился — на Кубе к этому привыкли ещё со времён, когда в шестидесятом году американцы сокращали поставки масла.

Во второй половине дня Фернандес подошёл к «Зденеку» с вполне законной просьбой:

— Товарищ инженер, — сказал он, — нужно взглянуть на один жалующийся участок. Замер показывает странные провалы.

— Замер, — фыркнул тот. — Всё вы верите этим вашим замерам… Кабель надо руками трогать и ощущать…

Он взял свою неизменную сумку с инструментами и пошёл по коридору к служебной двери, за которой начинались внутренности станции. Тот самый участок, который на планах был отмечен как «зона повышенной аварийности». В воздухе пахло пылью, озоном и чуть — горелым лаком.

«Готовность, — сказал „Друг“. — Пульс стабилен. Давление немного выше нормы — ругается на „замер“. Как вы и хотели.»

— Смешно, — ответил я. — Ждём.

Когда он дошёл до нужной точки, свет моргнул снова. Где-то щёлкнула реле, в коридоре на секунду стало темнее. «Зденек» инстинктивно поднял голову на лампы — и в этот момент Освальдо, стоящий в темной нише чуть позади, сделал два шага вперёд.

На вид это был обычный толчок — не сильный, не театральный. Достаточно, чтобы человек, у которого кружится голова от скачка давления и плохого света, сбился с шага. «Зденек» споткнулся, ударился плечом о стену, потом о металлический ящик связи и сел на пол, как человек, у которого внезапно выключили ноги.

— Madre mía! — выдохнул Освальдо. — ¡Compañero!..

Он тут же опустился рядом, приложил пальцы к шее — всё по инструкции.

«Лёгкий вазоспазм, — диагностировал „Друг“ холодным тоном. — Ничего критического. Организм сам бы справился. Но мы немного поможем.»

Я уже бежал по коридору. Сердце бухало, хотя всё было расписано по минутам.

— Отойдите, — сказал я, опускаясь на колени. — Он в сознании?

«Зденек» пытался что-то сказать, губы шевелились, но слова тонули. Правый угол рта чуть поплыл вниз. Классика. Его глаза метнулись ко мне, потом куда-то выше, к лампе.

— Всё, — сказал я, уже для окружающих. — Вероятно, инсульт. Нужен стационар. Срочно.

Насколько срочно — решали мы.

В медпункте его встретили как положено: капельница, кислород, аккуратные руки кубинской медсестры, которая даже не подозревала, что её привычные движения встроены в другую, куда более тонкую операцию.

Я сделал вид, что смотрю глаза фонариком, проверяю зрачки, координацию. На самом деле меня интересовало только одно: когда можно будет надеть шлем.

«Сейчас, — сказал „Друг“. — Лёгкая седация — и его сознание будет достаточно „рыхлым“, чтобы мы могли аккуратно войти. Не ломая двери.»

Я ввёл успокоительное, чуть меньше, чем положено по учебнику. Просто чтобы тушить лишнее сопротивление.

— Товарищ инженер, — наклонился я к нему. — Вы в безопасности. Мы в госпитале. Нужно немного поспать, чтобы мозг отдохнул. Потом поговорим.

Он попытался кивнуть. В глазах мелькнуло что-то вроде благодарности и… облегчения? Даже так. Человек, который полжизни ходил как канатоходец, наконец-то оказался в руках тех, кто «его» лечит.

Когда дыхание стало ровнее, я дал знак. Медсестру отправили за бумагами. Освальдо встал в коридоре у двери. Генерал молча наблюдал из тени у стены.

Я достал из шкафчика то, чего в обычном медпункте начала восьмидесятых быть не могло: нейрошлем с тонкими датчиками и незаметными креплениями. Снаружи это выглядело как ещё один странный прибор «советской помощи».

«Подключение по стандартной схеме, — сказал „Друг“. — Я буду первым уровнем фильтра. Всё, что не относится к делу, останется у меня. Вопросы — по моей разметке.»

Я надел шлем на голову «Зденека», проверил контакты.

«Готов? — тихо спросил я у „Друга“.»

«Всегда, — ответил он. — Заходим.»

Вход в чужую память всегда напоминал мне старую плёнку, которую включают на неправильной скорости. Сначала — размытые пятна, потом — звук, потом — картинка.

Мы с «Другом» осторожно «прошли» первые слои: детство, первые уроки по электротехнике, длинные коридоры гаванских техникумов середины шестидесятых, лозунги о том, как страна, победившая Батисту, строит будущее.

«Я фиксирую точки, где его дорога пересеклась с историей, — комментировал „Друг“. — 1961 — Плайя-Хирон, он ещё мальчишка, но видит многое по телевизору. 1962 — рассказы старших о ракетах, о катерах, о советских кораблях. 1970-е — бурный рост кабельной сети, он участвует в модернизации линий для саммита Движения неприсоединения в Гаване в 1979-м.»

«Стоп, — сказал я. — 1979. Момент, когда в город стянули половину Третьего мира. Там, скорее всего, и началась его душевная переписка.»

Картинка стабилизировалась. Конференц-зал, флаги Югославии, Индии, Алжира, Кубы. Шум голосов, язык, к которому он не привык — английский, арабский, португальский. Комната связи за стеной: стойки с аппаратурой, запах перегретого масла, пота и кофе.

В этой комнате он — крепкий молодой мужчина лет тридцати. На нём свежая форма, он горд тем, что его пустили в святая святых: обслуживать линию, по которой в тот момент говорят Кастро, Ньерере, Индирa Ганди и невесть кто ещё.

И там — голос, который мы уже знали по радиомосту.

— Compañero, — говорит кто-то по-испански с лёгким колумбийским акцентом, прислоняясь к стойке, — ты же понимаешь, что связь — это кровь революции. А кровь должна поступать не только из Москвы.

— Ты кто? — спрашивает «Зденек» тогда, в 1979-м. — Из делегации?

Мужчина усмехается. Я вижу его только боком, но узнаю черты: это не сам Камило, это один из его эмиссаров.

— Я друг старого друга, — говорит тот. — Мы учились в одних коридорах. Я хотел бы поговорить с тобой о том, как сделать так, чтобы твои кабели никогда не остались без питания.

«Рекрутирование через профессиональную гордость, — отмечает „Друг“. — Он продаёт ему не „предательство“, а возможность „спасти связь от дефицита“.»

Мы перелистываем страницы. Видеоряд сменяется: маленькое кафе в Ведадо, поздний вечер, бутылка рома на двоих. Колумбиец рисует схемы на салфетке: вот тут — Куба, вот тут — континент, вот тут — «альтернативные ресурсы».

— В Москве любят цифры, — говорит он. — Но Москва далеко. А наши люди гибнут в горах Никарагуа, Колумбии, Сальвадора. Им нужно оружие, медикаменты, рации. У тебя есть провода, по которым идёт информация. У нас — деньги, которые можно пустить по тем же маршрутам. Ты можешь быть мостом. Не к буржуям — к настоящим товарищам.

— И что надо делать? — спрашивает «Зденек». И в его голосе нет ни тени сомнения.

— Ничего, что вредило бы Кубе, — отвечает тот. — Только иногда поднимать глаза к тем проводам, к которым тебя допустили. Слушать, не мешая. И иногда бросать в море бутылку с запиской, когда наши корабли проходят. А ещё — говорить слово, когда осторожные бюрократы начинают тормозить нашу общую работу.

«Мотивация, — тихо говорит 'Друг». — Честный фанат революции. Его купили не деньгами, а идеей «второй волны освобождения», той самой, о которой потом вещал Камило.

Мы идём дальше. Конец семидесятых, начало восьмидесятых. «Зденек» потихоньку превращается в узел: он знает, что по его кабелям идут не только официальные телеграммы Движения неприсоединения. Где-то в Чернигове вооружают сандинистов, где-то в Гаване готовят врачей для Анголы, где-то в колумбийских горах ФАРК строят лагеря. И он искренне верит, что его маленькие «отклонения от инструкции» помогают всему континенту.

«А потом… — „Друг“ показывает следующую страницу.»

К нему выходят уже не эмиссары, а прямые люди Камило. Передают, что «старый товарищ» готов помочь Кубе пережить тяжёлые годы. На этот раз не только оружием для партизан, но и медикаментами для больниц, запасными частями для генераторов, тем самым оборудованием, которое Эль-Текнико потом так радостно получает из «дружественных источников».

— Это не наркотики, — убеждают его. — Это только деньги от них. Ты же не отказываешься от долларов, когда берёшь у европейца лекарства для детей? Какая тебе разница, за что он их получил?

И «Зденек» делает выбор. Для себя он его формулирует так: «Я просто перевожу ресурсы от тех, кто их украл у народа, к тем, кто в них нуждается». В его голове это продолжение дела Арбенса и Альенде. Только он забывает, что между ними — прокладка в виде кокаиновой реки.

В памяти мелькают лица других людей. Молодой сотрудник из аппарата, который слушает его речи о «второй волне». Пожилой полковник, который кивает, когда тот рассказывает про «недальновидность некоторых товарищей». Женщина из министерства, которая помогает проталкивать бумагу о «модернизации линий за счёт дружественных структур».

«Вот, — выделяет их „Друг“ мягким светом. — Трое, которые „подкормлены“ идеей. Не деньгами, не шантажом. Идеей, что „старые методы не работают“, а Камило — последний романтик.»

Я чувствую, как сжимаются плечи. Потому что очень легко увидеть в этом зеркале нас самих с генералом. Мы тоже ведь решили, что старым методам не верим. Тоже строим свои ходы, свои фонды, свои операции в Швейцарии.

«Хватит, — говорю я тихо. — Дальше — детали. „Друг“, сверни сессию. Он нам нужен живой, но не раздавленный.»

«Принято, — кивает тот. — Я сохраню маркеры лиц и ключевых событий. Лишнее оставлю закрытым.»

Я снимаю шлем. «Зденек» лежит спокойно, дыхание ровное. Если он что-то и видел, оно уже растворяется в той же темноте, которая принесла ему микроинсульт.

Генерал подходит ближе.

— Ну? — спрашивает он.

— Не шпион, — отвечаю я. — Верующий. Фанатик правильной версии истории. Его купили там, где ты сам когда-то мечтал стоять — в аудитории пятидесятых. Только он остался в той аудитории, а ты ушёл дальше.

Генерал криво улыбается моим словам.

— Это и делает его особенно опасным, — говорит он. — Денег можно бояться, идею — нет.