Белый курган

X

На другой день Арслан пришел в сарай с новостью и рассказал, что услышал сегодня от старика Бомбрджана, с которым работал в тракторной бригаде, когда был учетчиком, а тот — водовозом. Стан бригады находился в лощине Мохлы, в двенадцати километрах от Харнуда. Неделю назад Бомбрджан поехал туда на подводе — забрать свою постель и шубу. Но там уже были немцы. К двум цистернам, стоявшим на стане, они прибавили еще две, налили туда горючего, обнесли колючей проволокой и поставили двух часовых. А бедного старика, который и сегодня, неделю спустя, убивается по своей шубе, прогнали.

— Дорджи Сарангович, этот склад нужно взорвать! — сказал Арслан.

Учитель покачал свешенной в погреб ногой и, морщась, потер ее. В сарае было полутемно. Кое-где сквозь щели в крыше и стенах проглядывал свет. Сильный сноп его бил из запыленного, покрытого паутиной окошка, — сильный в этой полутьме. Пленный овод громко бился о стекло и уныло жужжал. Пахло сухим навозом — характерным запахом конца лета. Корова сейчас не ночевала в сарае, а находилась в стаде. Немцы выловили всех кур, споловинили количество озец, свиней и коз, но коров пока не трогали, предпочитая отбирать у людей молоко и масло. Да и арька пришлась им весьма по вкусу.

— Понравилось тебе взрывать, — сказал учитель, — но у нас ведь нет взрывчатки. А ты сам видел этот склад?

У Арслана был готовый ответ.

— Я разведаю, Дорджи Сарангович. Из хотона запросто можно выйти. Шаралджан охраняли сильнее, и то мы выходили. А Харнуд дальше от фронта.

Учитель думал о чем-то своем и машинально потирал больную ногу.

— Раз там колючая проволока, — медленно проговорил он, — гранатой ничего не сделаешь. Из-за проволоки ты не добросишь, а с близкого расстояния бросать и вовсе нельзя — самого зацепит. Ну, и мин у нас тоже нет, а если бы и были, мы все равно не знали бы, что с ними делать. В этом деле нужен бикфордов шнур. Но где его взять?.. А сжечь склад, конечно, нужно, — уверенно сказал учитель. — Чтобы они не думали, что мы смирились. И Волжскому, я думаю, мы этим поможем. Если немцы считают его главным партизаном, то этот поджог должен сбить их с толку. Раз он за проволокой, а склад подожгли, значит, он — не главный, а может, и совсем не партизан. Конечно, долго они ломать голову не будут, но какое-то время мы можем выиграть…

Дорджи Сарангович внимательно посмотрел на своего бывшего ученика.

— Ты не говорил с отцом?

Арслан насторожился, лицо его приняло несчастное и тревожное выражение.

— У нас нет никаких сведений об Андрее Федоровиче, — осторожно продолжал учитель. — Никаких. Мы собираемся облегчить его участь, а сами не знаем, жив ли он. Может быть, его уже отправили в Элисту, в гестапо. Твой отец мог бы очень помочь в этом деле. А ведь пока ты не поговоришь с ним, я тоже не могу с ним встретиться…

— Вы хотите этой встречи? — тихо спросил Арслан.

— Хочу! Я, кажется, один знаю, как с ним нужно разговаривать. — На сером от щетины лице Дорджи Саранговича особенно заметны стали ярко поблескивающие глаза. — Вся причина в этой самой его мудрости. Я-то понимаю ее иначе. Но по нашей старой вере, по нашему степному закону, Боваджин — мудрый человек.

Открытый чистый лоб Арслана прорезала вертикальная складка.

— Я поговорю с отцом! — И он пристально посмотрел в лицо учителя.

— Когда? — настойчиво спросил тот. — Время не терпит!

— Сегодня. Вчера его не было, вчера он только ушел из дома, вы знаете. Но тетя говорит, что он будет приходить к нам пить чай. Тогда я прямо и спрошу у него об Андрее Федоровиче.

— Ну, молодец, что решился. А то мы прямо как слепые котята, — сказал с облегчением Дорджи Сарангович.

Низкий рокот автомобильного двигателя заглушил его голос. И он сразу же замолчал, глядя на дверь.

— У меня есть одна мысль насчет этой нефтебазы, — продолжил он разговор, когда машина проехала. — Как-то я водил школьников на экскурсию в каменный карьер. Там работали взрывниками мужики из Чолута — это хотон, что в двух километрах отсюда. У них дома мог остаться бикфордов шнур. Ты никого не знаешь в Чолуте? У тебя там нет родни?

Арслан сделал резкое движение, позабыв, что сидит на краю погреба.

— Тетка Болхи живет в Чолуте!

— Прекрасно! Попросим Болху проведать свою родственницу? — весело спросил учитель.

Арслан засмеялся. Дорджи Сарангович вспомнил:

— Ах, да! Совсем забыл. Тебе же нельзя у них показываться. — Он помолчал, глядя на юношу своими блестящими глазами. — Слушай, а как ты вообще относишься к Болхе?

— Хорошо, — ответил Арслан, смущенно отвернувшись. Лицо у него покраснело — все-таки сумел его вогнать в краску учитель. — Но сейчас не время для устройства личных отношений…

— Почему? Неправильно ты думаешь, — решительно, но с легкой улыбкой возразил Дорджи Сарангович. — А сама Болха? Она что, тоже к тебе «хорошо относится»?

— Не знаю. Но могу узнать.

Учитель опять засмеялся.

— Ну вот тебе мой совет: выясняй скорее этот вопрос. Я думаю, что это важно для вас обоих. — Он не снял руку с плеча юноши, а пытался прижать его к себе, несмотря на легкое сопротивление. — Для настоящих отношений, для любви нет неподходящего времени. Зачем вам обкрадывать себя? Живите полной жизнью, чтобы немцы не думали, что все тут смогли придушить.

Они договорились, что Хюрюмчя вызовет Болху и Арслан передаст ей просьбу Дорджи Саранговича насчет посещения Чолута, а сам он пойдет в лощину Мохлы.

Утром он в сарай не явился. Амархан, принесшая учителю еду, сходила с ума от беспокойства. Она рассказала, что вчера они всей семьей пили чай и Боваджин, счастливый уже от того, что сын не избегает его, боялся заговорить с ним первым. Но Арслан вдруг сам обратился к отцу. Он сказал, что в лагере сидит его учитель, Волжский. Нельзя ли, мол, передать ему немного еды?..

Как встрепенулся, как ожил бедный отец, как разгладились у него морщины и засветилось от счастья лицо! Боваджин объяснил, что заключенных кормят утром и вечером, дают им два ведра распаренной ржи на всех да по кружке воды. Пищу готовят и разливают полицаи, но в присутствии немцев, которые палкой проверяют ведра с похлебкой. Лепешку пронести, конечно, можно, пусть только Амархан испечет ее продолговатой формы, чтобы удобнее было пронести под мышкой; Немцы не разрешают полицаям разговаривать с заключенными, сказал Боваджин, но если представится такая возможность, что надо передать учителю? «Передайте, что это от меня», — ответил Арслан.

Амархан испекла лепешку. Боваджин спрятал ее под гимнастерку и ушел на свою работу. Следом засобирался и Арслан. Тетка увидела, что он достает капканы на сусликов, и хотела остановить его — сейчас очень опасно ходить в степь. Но юноша успокоил ее, сказав, что если даже немцы и задержат его, то он сошлется на отца. И она отпустила племянника, а он не вернулся ни вчера, ни ночью. Она уже бегала к родственникам, у которых живет Боваджин, а там ей сказали, что едва он пришел с работы, как приехали на машине немцы и увезли его в хотон Боджуранкин…

— Зачем? — поинтересовался учитель.

Амархан не знала. Она оставила ему еду и ушла.

Дорджи Сарангович заметался на костылях по сараю. Хотон Боджуранкин был именно в той стороне, куда отправился Арслан. Неужели немцы схватили парня?.. Мучимый неизвестностью, учитель прислушивался к каждому звуку, доносившемуся снаружи. В щель он мог видеть, как Хюрюмчя с ребятами запускали змея. Неподалеку проехала зеленая двуколка с двумя немецкими солдатами. Несколько раз выходила на двор Амархан и подолгу стояла, глядя в сторону хотона, потом заходила в мазанку. Учитель внимательно следил за ней. Затем отрывался от щели и шагал из угла в угол, взрывая костылями сухой навоз. Останавливался, тупо глядя в черный квадрат погреба, у края которого стояла нетронутая еда. Что с Арсланом? Что могло с ним стрястись?

Наконец заурчал мотор. Учитель снова прильнул к щели. Из остановившегося у двора пятнистого бронетранспортера вылез Боваджин, за ним выпрыгнул Арслан. В руке у парня была связка капканов на сусликов. Бронетранспортер, шумя мотором и журча полугусеницами, развернулся на месте, как трактор, и поехал в хотон. Боваджин с сыном направились к мазанке, навстречу выбежавшей с причитаниями Амархан.

Дорджи Сарангович сел тут же, у стены, вытянув больную ногу. Из щели доносился легкий порыв свежего воздуха. Учитель повернул голову, подставив под сквознячок мокрый лоб. Возле него отдыхая лежали костыли.

Через какое-то время он увидел удаляющегося Боваджина, и тут же показался улыбающийся Арслан.

— Разрешите доложить, товарищ командир?

В хотоне Боджуранкин он побывал за эти сутки дважды. Вчера зашел к жившему там Маштыку Борсыкову, своему однокласснику, с которым дружил последние два года. Маштык сперва осторожничал, а потом рассказал, что в их хотоне трое парней договорились бороться с немцами. Один парень учился в Башалтинском сельхозтехникуме, другой был колхозным трактористом. Оба — комсомольцы. У ребят есть оружие: пара винтовок с сотней патронов, немецкая ракетница. Но они не знают, с чего начинать. Нужен опытный командир. Арслан, не называя Дорджи Саранговича, сказал, что такой человек есть. Условились держать связь друг с другом и без команды ничего не предпринимать.

Из Боджуранкина Арслан вышел под вечер и без приключений добрался до лощины Мохлы. Там у самой нефтебазы стоял высокий стог колхозного сена, такой большой, что в нем можно было бы спрятать лошадь с повозкой. Арслан устроился в нем и стал наблюдать.

Дорога проходит через лощину с юга на север. До темноты к нефтебазе подъезжали четыре машины. Заправлялись, набирали бензин в бочки. Правда, за ночь не подъехало ни одной. Нефтебаза крупнее, чем говорил Боваджин. Кроме четырех цистерн, есть еще восемь поменьше. Караул живет неподалеку, в землянке. Часовых двое, они прохаживаются вдоль проволоки навстречу друг другу: сойдясь, поворачивают назад. Сменяются каждые два часа.

Арслан просидел в стоге, наблюдая, всю ночь. К утру он замерз. Все, что их интересовало, он разведал, и теперь можно было уходить. Осторожно выбрался из стога и пошел обратно, держась поблизости от дороги. Скоро увидел встречную машину, которая, поравнявшись с ним, остановилась. В кабине, кроме шофера, сидел еще один немец, который, открыв дверцу, позвал Арслана и на ломаном русском языке спросил, что он здесь делает. Арслан показал капкан — ловлю, мол, сусликов. Разве он не знает, строго спросил немец, что по этому месту нельзя ходить? «А у меня отец — полицай», — отвечал юноша. Немец так же строго объяснил, что порядок здесь один для всех. Он поинтересовался, где служит отец Арслана. Услышав слово «Харнуд», спросил, почему парень не ловит сусликов там же. Арслан дерзко ответил, что боджуранкинские суслики самые жирные в округе. Немец велел ему лезть в кузов и сам пересел туда же. Машина развернулась и направилась в Боджуранкин. Там немец сдал Арслана в комендатуру. Его допросил калмык — старший полицейский. «Ихний Марджи Иштенов», — сказал Арслан. Потом полицай позвонил в Харнуд и вызвал отца. А юношу пока посадили под замок. Приехал Боваджин и подтвердил, что это его сын. Старший полицейский сказал, что они отпускают Арслана, но отец должен следить, чтобы он не шлялся, где ему вздумается. «Правда, что у нас суслики жирнее ваших?» — спросил старший полицейский, когда они вышли из комендатуры. Боваджин и глазом не моргнул: «А разве ты не слыхал? Конечно, правда!»

Домой Арслан возвращался на немецком бронетранспортере. Дорогой отец молчал. Только за чаем сказал, что если Арслан еще куда-нибудь задумает собраться, пусть непременно предупредит его, чтобы можно было заранее взять для него пропуск в комендатуре. Отец так и не спросил, что его сын делал возле Боджуранкина.

Лепешку Волжскому он передал и сказал от кого. На лице секретаря видны следы жестоких побоев, но держится он бодро. «Сильный человек», — уважительно сказал Боваджин. Андрей Федорович очень обрадовался, получив весточку от Арслана. Поблагодарил за передачу, попросил не беспокоиться о нем и сказал, чтобы Арслан помнил об их разговоре в степи…

— А насчет шнура ты говорил с Болхой? — спросил Дорджи Сарангович.

— А как же! Она сказала, что кто-то из теткиной родни работал в карьере. Сейчас этот человек наверняка на фронте. Если у него дома остался шнур, заполучить его будет нетрудно. Я не знаю только, отпустила Шарка ее в Чолут или нет. Если отпустила, Болха должна уже вернуться. Ну, отец скоро придет, скажет…

— Так, — сказал учитель, почувствовав вдруг, что голоден. — Сейчас мы разберем твою разведоперацию. В общем, ты молодец. Но и взгреть тебя следует кое за что. Только принеси, пожалуйста, горячего чаю. Этот остыл.

…Они вышли из хотона в одиннадцать часов вечера. До ложбины Мохлы было полтора часа хорошего ходу, и можно было рассчитывать обернуться к утру.

Всю неделю дул ветер-астраханец. Днем было пасмурно, как перед дождем, но сухо и душно. К ночи прохлада спадала. Однако небо было по-прежнему хмурым, и луна, с трудом пробиваясь сквозь пасмурную пелену, еле-еле освещала дорогу.

Такая погода была им на руку. Приближалось полнолуние — при ясном небе круглый диск луны висел бы над степью, как осветительная ракета. Хотя они не сбились бы с дороги и в полной мгле.

Шнур и ножницы были у Арслана, Хамжал и Болха шли порожними. Когда Боваджин вчера пришел к ним, Болха уже вернулась из Чолута. Накануне Арслан предупредил ее, с чем явится отец. Она сказала об этом матери. Шарка обрадовалась и всполошилась: чем потчевать гостя? Мяса в доме не было. Тут-то Болха и предложила сходить к тетке в Чолут, чтобы одолжить мяса. Шарка собрала в сумку кое-каких гостинцев, чтобы только не идти с пустыми руками.

В Чолуте немцев не было. Не проходили здесь и отступающие наши части. Попив чаю, Болха с теткой пошли по родственникам. Заглянули и к тем, у кого хозяин работал до войны в карьере. «Сам» точно был на фронте. Пока тетка с хозяйкой обсуждали все принесенные ими новости, девушка думала о том, как спросить про шнур. Вдруг в глаза ей бросилась веревка, на которой сушилось белье. Она никогда в глаза не видела бикфордов шнур, но, судя по описанию, это было именно то, что нужно. Улучив минуту, она спросила хозяйку, что это у нее за веревка. Та ответила, что у нее есть еще десять мотков этого добра, которые остались после мужа; если Болхе нужно, она с удовольствием с ней поделится. «Запасайся, доченька, чтоб было на чем сушить пеленки после войны», — с добродушным смехом сказала женщина. Она принесла из сеней пыльную связку мотков, туго схваченных шпагатом. Болха прикинула на глаз: в мотке было, наверно, метров двадцать. Она попросила три мотка, очень насмешив женщин, — это на сколько же пеленок, на целые ясли хватит!

Дорджи Сарангович точно вымерил каждый моток складным деревянным метром Найты, Болха ошиблась очень ненамного: в мотке оказалось двадцать пять метров — значит, всего у них было семьдесят пять метров. Дорджи Сарангович развеселился: «Так вы сможете до самой Элисты добежать, пока произойдет взрыв. Ведь шнур горит сантиметр в минуту!.. Полчаса вам хватит вполне. Значит, надо всего тридцать метров».

Учитель велел Арслану принести камышину позеленее, толщиною в шнур. Он отрезал от нее кусочек размером с папиросную гильзу. Затем обрезал на сантиметр концы двух мотков — пороховая сердцевина выступила, как грифель, на свежем косом срезе. Дорджи Сарангович проткнул камышину палочкой — нет ли в ней перегородки — и туго вставил с двух сторон, как в муфту, обрезанные концы мотков, порох к пороху. После этого смотал тридцатиметровый шнур в целую бухту и перевязал шпагатом в двух местах.

Затем они стали решать, что делать с Хамжалом. Болха наотрез была против того, чтобы привлекать его к этой операции. Арслан высказался «за». Учитель был того же мнения, но хотел сначала сам переговорить с Хамжалом. От этого разговора и зависело окончательное решение.

Решилось все в пользу Хамжала. Невозможно было усомниться в искренности его радости, когда он узнал о возвращении Дорджи Саранговича. С готовностью отозвался он на предложение участвовать в поджоге нефтебазы. Учитель не без удовольствия согласился с Арсланом. Всем было ясно, что Хамжал готов честно бороться с врагами. Видно, и совесть его изрядно мучила после истории с Шаркой.

Но удивительная ирония судьбы — они прошли, наверно, не более половины пути, когда Хамжал вдруг охнул и захромал. На ровном месте у него подвернулась нога. Какое-то время он еще пытался идти — сначала сам, потом с помощью Арслана. Но ступать было все больнее и больнее, и двигался он недопустимо медленно.

— Поворачивай назад, — приказал Арслан, — как-нибудь дохромаешь до хотона, а мы сами справимся.

Хамжал чуть не плакал. Но он понимал, что из-за него может провалиться вся операция.

Арслан и Болха прибавили шагу. А когда он оглянулся — темная фигура, тяжело припадая на больную ногу, удалялась в сторону Харнуда. Когда же он оглянулся еще раз, Хамжал уже окончательно скрылся из вида.

— Невезучий он какой-то, — сказал Арслан, не рассчитывая на сочувствие девушки. Но Болха вообще ничего не ответила. Похоже было, что она считает, что их товарищ явно притворяется.

Они молча дошли до бугра, за которым лежала низина Мохлы. Здесь Арслан взял немного в сторону — к стогу сена. Краем тихо шумящего поля они приблизились к нефтебазе. Когда впереди показались смутные очертания цистерн, ребята осторожно, стараясь не хрустнуть сухим ломким сеном, подобрались к самой проволоке.

Нефтебаза представляла собой прямоугольник, обращенный к стогу своей длинной стороной. Часовые за проволокой двигались вдоль длинной стороны и затем вдоль короткой, встречались и разворачивались на сто восемьдесят градусов. Таким образом, одна встреча происходила у них в ближнем к стогу углу, другая — в дальнем.

Ребята легли на землю у самого края поля и стали ждать. Часового не было, казалось, целую вечность. Наконец они услыхали, как он приближается, тихо насвистывая какую-то мелодию. Болха теснее прижалась к Арслану. Теперь можно было отчетливо разобрать, что у часового винтовка на ремне, а руки он держит в карманах.

Арслан приподнял голову: часовые должны были встретиться в ближнем углу. Вот они сошлись и перебросились несколькими словами, затем повернули назад.

Арслан и Болха припали к земле. Сперва до них донесся тихий свист, потом зашуршала под сапогами трава. Вслед за этим выступила из темноты и проплыла мимо, пропадая в ночи, совсем не страшная фигура человека с руками в карманах, задумчиво насвистывающего какую-то веселую мелодию…

— Я боюсь, — сказала, еле шевеля губами, Болха. — Не ходи. Тебя убьют.

Вдруг она схватила его обеими руками за голову и стала целовать в щеки, в лоб, в глаза. На минуту он затих, потом неуклюже ткнулся носом и губами в прохладную щеку Болхи и высвободил голову.

Пригнувшись, проскочил он те несколько шагов, которые отделяли их от проволоки, неловко упал на бок и выдернул из кармана тяжелые ножницы. Зеленый вьюнок уже оплел нижнюю нитку проволочных заграждений, точно пытаясь срастить ее с землей. Арслан прихватил колючую нитку ножницами и нажал двумя руками. Ножницы взяли хорошо — инструмент у дяди Найты содержался в полном порядке. Арслан отвел в сторону одну плеть, с тихим треском вырывая вьюнок; отвел другую и пролез, прижимаясь как можно плотнее к земле, дальше. Негромко клацнув ножницами, перекусил нижнюю нитку во втором ряду. Вылез за проволоку и побежал, низко пригибаясь, навстречу тошноватому запаху нефти.

Заскочив за первую цистерну, Арслан приостановился, прислушался. Но ничего не было слышно, кроме утомленного — лето на исходе! — стрекота кузнечиков да стука собственного сердца. Вдали белела деревянная лесенка. Арслан подошел, положил на траву шнур и ножницы, взял лежавшую на боку стремянку и приставил ее к черному крутому боку цистерны. Поднялся на три ступени и оглянулся. Кругом было темно и тихо. По его расчету, часовые должны были сойтись сейчас именно в этом углу.

Крышка цистерны была прижата к горловине двумя барашками. Первый подался легко: Арслан быстро свинтил его на несколько витков и осторожно положил рядом. Второй барашек стронулся лишь тогда, когда под юношей от упора заскрипела лестница. Освободив крышку, Арслан снял ее, заглянул в горловину. В ноздри ударил густой запах бензиновых паров, защипало в глазах. На поверхности жидкости плавал тусклый неподвижный блин полной луны, цистерна была налита до самого верхнего края.

С крышкой в руке Арслан спустился по лестнице. Отмотал, сбрасывая витки, несколько метров бикфордова шнура, привязал к его концу тяжелые ножницы. Поднялся по лестнице и осторожно спустил ножницы в горловину, почти до самой середины цистерны. Медленно стравливая вырывающийся из руки шнур, он опустился на землю, одною рукой отнял лестницу от цистерны и придавил ею шнур к земле и достал спички. Низко, у самой земли, зажег огонек и поднес его к свежему срезу шнура. Спичка сгорела до половины, и срез обуглился, пока не занялся порох. Острый шипучий огонек тут же втянулся в шнур и пропал, оставив после себя серый дымок. Арслан выпрямился, сунул в карман спички. Он еще раз поглядел на эту тонкую, неподвижно петлявшую у его ног змейку шнура. Двадцать — двадцать пять минут будет бежать в ней этот огонек, пока наконец вползет по черному боку цистерны и нырнет в горловину. К этому моменту надо убежать как можно дальше.

Арслан побежал назад, петляя между цистернами.

У крайней он оглянулся. Ни шнура, ни дымка уже невозможно было различить.

Выглядывая из-за крайней цистерны, Арслан переждал, пока часовой пройдет слева направо, к дальнему углу. Низко пригнувшись, бегом, он пересек открытое пространство между цистернами и колючей проволокой. Перед самыми заграждениями он упал на землю, стараясь прямо с ходу преодолеть их. Но ткнулся в неповрежденную нижнюю нитку. На четвереньках подался вправо — нитка была нетронута, словно это не ее он перекусил ножницами всего лишь четверть часа назад. Он подался левее — то же самое.

Арслан не на шутку растерялся. Сейчас должен пройти часовой, он может прямо наступить на него. Где же проход? Или отбежать, пока не поздно, обратно за цистерны и подождать, чтобы немец двинулся к дальнему углу? Проделать новый проход нечем, нужно искать этот…

Арслану вдруг сделалось очень жарко. Он привстал, решаясь уже кинуться назад, когда тихий голос окликнул его. Болха была чуть левее. Арслан пополз на ее голос и только миновал кол, как нижняя нитка куда-то пропала. Он прижался к земле и, судорожно работая локтями и коленями, прополз под проволокой. На той стороне вскочил, пробежал еще несколько шагов и упал возле привставшей ему навстречу Болхи.

Арслан прижал ее рукою к земле и сам прижался, стараясь сдержать дыхание. Он думал, что проскочил совсем рядом с часовым и вот сейчас услышат его насвистывание и звук шагов. И действительно, вскоре часовой появился. Он курил сигарету и медленно шел, подминая шаркающую под сапогами траву.

Ребята дождались, пока он пройдет, и, стараясь как можно тише выбраться из этой опасной зоны, побежали по темной степи, подгоняемые страхом быть обнаруженными теперь, когда все уже было позади.

На бугре они остановились и повернули назад. Страх уже сменился нетерпением. Пора бы!.. Они всматривались в погруженную в темноту лощину. Где-то на дне ее подкрадывался к цистерне с бензином тлеющий язычок пламени.

Вдруг яркая вспышка пламени осветила округу, словно черный и красный богатыри сцепились в смертельной яростной схватке в лощине Мохлы. А ребята, забыв об опасности, стали отплясывать веселый сумасшедший танец.

…Хамжал, увидев свет и услышав грохот взрыва, упал на кровать лицом в подушку и зарыдал. Мать уже не помнила, когда он так горько плакал. Страшась и недоумевая, она гладила вздрагивающие плечи сына, оглядываясь на полыхающее окно, и бормотала древнюю молитву…