Белый курган

II

Амарха́н доила корову и прислушивалась к громкому звуку, который издавала напористая струйка молока, ударяясь о дно жестяной посуды. Подойник быстро наполняется, белые струйки, то прямые, то косые, взбивают густую пену, и звук делается шипящим. И чем пышнее белая кипень, чем короче перекрученная от напора, ровная струйка, тем слабее слышится этот звук.

А теперь слышно, как корова жует жвачку. Мерный глухой звук челюстей, перетирающих траву. Остановка. Слышно, как проходит по пищеводу новая порция жвачки (а при свете можно разглядеть этот, катящийся вверх по коровьему горлу, комок). И снова мерные глухие звуки, изредка прерываемые шумным вздохом.

Сбоку в отворенную дверь видно темное небо позднего вечера, все в звездах, как самодельная терка с мелкими дырочками, пробитыми гвоздем.

До слуха Амархан доносится тягучее мычание соседской коровы. Ее Рыжая, перестав жевать, медленно поворачивет голову в сторону густого вязкого звука, и Амархан, заметив блестящий коровий глаз, сразу же представляет себе всю ее ласковую, знакомую морду. Короткое лошадиное ржание долетает откуда-то издалека: привычное ухо степняка сразу лее распознает оклик матери, подзывающей жеребенка. А по всему хотону, словно соревнуясь друг с другом, перебрехиваются собаки, не тревожно, почуяв близкую опасность, а как бы обсуждая последние новости. Столько новостей, а они два месяца не слышали друг друга.

Два месяца назад вдруг повалили через степной хотон многотысячные коровьи гурты, овечьи отары, табуны знаменитых донских конезаводов. Шли они все главной улицей, которой в черте селения был Сталинградский тракт, и словно продавливались сквозь строй домиков, как сквозь цедилку. Тогда-то хотонские псы и кинулись облаивать чужое кочевье, но, надсадив глотки, задохнулись в непроглядной пыли и ошалели от обилия конских, коровьих, овечьих ног, тележных, аробных, тракторных и автомобильных колес, которые все шли и шли безостановочно мимо. Одна за другой собаки убегали в свои дворы, затравленно залезали в будки, в сараи, в сенцы. Время от времени, когда во двор заносило отбившуюся телку, или заворачивал попить черный от солнца и пыли верховой, или изнемогающий от усталости старик, подросток или женщина, — собаки яростно облаивали их, высовываясь из своих укрытий. Но их не замечали, и они пятились обратно, оттесненные шумом великого кочевья.

Два месяца хотон Харнуд не слышал ничего, кроме этого шума. Словно вернулась из дали времен пора великих перекочевок с востока на запад и с запада на восток, память о которых жила в легендах и в крови у степняков. Злая сила гналась по пятам за людьми и животными. Многие представляли себе ее по фотографиям в газетах, по кадрам кинохроники, но что можно понять по фотографиям, а кинохроника — нечастый гость в хотоне и в мирное время (а сколько их таких в калмыцкой степи!) — теперь совсем забыла дорогу в Харнуд. И поэтому все, что несло с собой это страшное нашествие, степняки пока еще представляли себе весьма и весьма смутно.

Но однажды эта сила предстала пред ними во всей своей страшной реальности. Небо на западе, в стороне

Элисты, дрогнуло. Прерывистый низкий звук родился где-то далеко в пыльной высоте. Он вибрировал на одной ноте, напоминая старикам звук, который издавали большие медные трубы — гангли́ны и бюря́ — из хурульского[7] оркестра. Этот уверенно-равнодушный звук летящего железа не смог заглушить шум кочевья, но, тяжело навалившись, придавил его к земле.

Чабан в степи запрокинул голову, точно высматривая, не заходит ли на отару орел, не выследил ли он ягненка, — да так и замер, глядя на выплывающих к середине неба черных птиц с неподвижными крыльями. Табунщик, сдерживая вздрагивающего под ним и приседающего коня, завороженно тянулся взглядом за самолетами, пока глухой топот сотен копыт не сорвал его с места. Женщина, собиравшая в степи навоз на топку, припадала к земле, ища у нее спасения, и, накрыв голову сумкой с кизяками, в ужасе бормотала: «Пройди стороной, пощади дом родной!..»

А от хотона разливалось широко по степи, словно выплеснувшаяся из берегов река, великое кочевье. Единственным спасением от этой железной, угрожающей сверху крылатой силы было рассыпаться по степи, слиться с самой землей, врасти в нее.

Но самолеты не сбрасывали бомбы и не стреляли. Они шли, не снижаясь, на восток, к Волге, где была их главная цель. Поразив ее, они уничтожили бы и эту, слепо мечущуюся внизу чужую и ненужную им жизнь. И та легкость и даже кажущаяся небрежность, с которой злая сила обрушилась на этот живой, заполонивший собой всю степь поток и ушла вперед, была не менее страшна, чем жестокая бомбежка или обстрел. Все это словно бы обрекало беженцев на гибель, приговаривало их к смерти.

Однако ни обезумевшие от страха люди, ни измученные животные не понимали этого. Решив, что на сей раз все обошлось, они, успокоившись, снова собирались в один поток и двигались по пыльному Сталинградскому тракту дальше, к Волге и за Волгу. И снова глухой шум заглушал все вокруг, и сухой, душный запах пыли забивал привычный степной дух.

Полтора месяца калмыцкая степь служила как бы двумя берегами для этого нескончаемого потока. Но две недели назад этот бурный поток стал подмывать берега — началась эвакуация колхозов и совхозов западной зоны республики. А последние трое суток эвакуировался и колхоз имени Куйбышева, который находился в самом хотоне Харнуд. Угоняли скот, вывозили инвентарь и имущество.

Опустевшая конюшня стояла на северном скате невысокого бугра, а саманная мазанка Найты́ Дава́ева — на южном, между конюшней и хотоном. По утрам Найта и его жена Амархан шли на работу в разные стороны: Найта поднимался на бугор, за которым была конюшня, а Амархан поспешала вниз, в селение. У подошвы она оглядывалась, и иногда ей удавалось проводить взглядом мужа, который только приближался к вершине. Порой он уже успевал перевалить за бугор, и тогда его темная фигура отчетливо виднелась на фоне ясного рассветного неба. Найта же не оглядывался никогда, даже в пору их молодости; если он шел по делу, то и думал только о деле. А с той поры, как хромой Овша́ Баври́ков привел из элистинской госконюшни двух племенных жеребцов, Найта был полностью поглощен мыслями о лошадях.

Особенно много работы было у него весной, когда из табуна пригоняли конематок. Знакомый бугор весной линял, обрастая новой, молодой, зеленой травой. Вся степь меняла окраску в это время года, превращаясь из темно-бурой в зеленую, полыхая алым огнем распустившихся тюльпанов, по соседству с которыми трава казалась еще зеленее, а сами тюльпаны — еще более багровыми. Горьковатый сочный дух стоял над землей, несильный ветер перемешивал его так, что у людей и животных кружились головы. Амархан, как молодая, сбегала с бугра по натоптанной извилистой тропе, густо заросшей с боков мелкой травой. И как ни торопилась, она помнила о муже, который поднимался в это же время на зеленый бугор с другой стороны. Но особенно это случалось весной, именно тогда ей хотелось чаще обернуться, чтоб еще раз увидеть знакомое очертание фигуры мужа. Но этой весной ей не на что было надеяться — уже прошло полгода, как Найта ушел на фронт одновременно со старшим сыном Басангом, которого призвали в армию прямо из института. С племенными жеребцами — а их было уже двенадцать — оставался один Овша Бавриков, старший конюх. Но позавчера и он откочевал к Волге. И уже не доносились из-за бугра голоса сытых коней, то игривые, то бешеные, если они что-либо не поделили.

После двухмесячного оглушающего шума в хотоне было непривычно тихо, как будто опустевшие дома прислушивались к себе. Поэтому звуки, знакомые Амархан с самого детства, — звук молока, ударяющего в подойник, призывное ржание лошади, собачий лай — все это, замечаемое раньше лишь в самых редких случаях, сейчас назойливо лезло в уши.

Также было и с запахами. Тяжелый сухой запах пыли, который принесло сюда великое кочевье, ушел как-то сам собой, по мере того как затих, а затем и совсем заглох шум проходивших мимо людей, телег, лошадей и скота. Но рядом со вновь воцарившими, остро ощущаемыми запахами родной степи возник новый, чужой запах горелой бумаги. Вроде бы и не так уж много писанины было у них в правлении, однако всяческих бумаг оказалось огромное количество. И даже порывистый степной ветер, вольно бродивший по не стесненному искусственной планировкой домов хотону, не мог вытянуть этот запах — тоскливый запах пожарищ, запах людской беды.

В мазанке было темно, и Амархан провозилась с хоормегом[8] дольше обычного. Дети сидели за столом. Арслан терпеливо ждал, а Хюрюмчя ерзал на табуретке и тайком отщипывал кусочки от лепешки. Не выдержав, он спросил:

— Аака[9], а что будет, если ты зажжешь коптилку?

— Как что? Немецкий самолет сразу увидит наш дом, — ответил за хозяйку Арслан. — И вместо хоормега ты получишь на ужин бомбу.

Некоторое время Хюрюмчя молчал.

— А бомба какая? — спросил он, нарушив воцарившуюся тишину. — Больше нашего дома?

Арслан рассмеялся.

— Ну ты даешь! Самолет и не поднимет такую. Самая большая бомба — как кадушка из-под кумыса. Я видел в школе на плакате. На нас такую не бросят.

— А какую? — не унимался Хюрюмчя.

— Может, с ведро… — не очень уверенно ответил Арслан.

— А что сделает такая маленькая бомба нашему дому?

— Поломает трубу. И всё!

— Как это — поломает трубу?..

Амархан, не отрываясь от работы, следила за этим разговором. Потом она поставила миску с хоормегом на стол и выложила ложки.

— Бомба, мама, — отозвался Хюрюмчя, хватая ложку. — Дай мне еще лепешки.

— Какая бомба? — переполошилась Амархан. — А где твоя лепешка? Я уже дала вам.

— Да он уже слопал! — Арслан отломил от своей лепешки половину и положил ее перед братишкой. — Он у нас ударник, стахановец по части еды.

Хюрюмчя весело заговорил, набив полный рот:

— Арслан пугает меня. Говорит, что немецкий самолет сбросит бомбу на наш дом, если мы зажжем коптилку. А я не боюсь, пускай бомбит. Подумаешь, ведерко упадет с неба на крышу! Ну, свалит трубу…

— Замолчи! — Амархан испуганно оглянулась и бросила взгляд на еле синевшее окно. — Что ты болтаешь, дурачок?! Это ведь большой грех!.. — Она сложила ладони лодочкой на уровне лица и сплюнула три раза. — Зачем ярплан будет бросать бомбы на наш хотон? — продолжала она, садясь за стол. — У нас тут нет ни войны, ни войска.

— Тогда почему же мы сидим в темноте? — задумчиво спросил Хюрюмчя.

— Как все люди, так и мы, — ответила мать. — Из правления каждый день ходят: «Не зажигайте огня!» Надоели уже. — Она устало смотрела на ребят. Ее ложка с белым пятнышком молока медленно проплывала от миски и останавливалась у рта. — Говорят: немцы, немцы! Но ведь не дикие же они звери, чтобы убивать ни за что ни про что мирных людей…

— Так ведь убивают, — осторожно возразил Арслан. — Целые города стирают с лица земли, не то что маленькие хотоны. В газетах вон пишут, по радио говорят. В кино показывают.

Амархан промолчала. Не нужно было ни газет, ни радио, ни кино — достаточно было только видеть этот скорбный поток людей, животных и транспорта, растекающийся по степи, как только появляются фашистские самолеты. А ведь немцы пока еще не сбросили ни одной бомбы, не выпустили ни одного снаряда, только пролетели высоко в небе. Что же будет, если они начнут бомбить?.. Амархан боялась и думать об этом. Наверное, все, что писали в газетах и говорили по радио, все правда. Но не нужно, чтобы детей заранее обуял страх. Бог даст, обойдут их хотон эти шулмусы[10].

— Ешьте скорее — и в постель, — сказала Амархан. — Война ни война, а вам все равно рано вставать и гнать скот на выпас.

Мальчики быстро доели свои лепешки и отправились спать. Хюрюмчя лег под боком у старшего брата. «Нагруженным бомбами немецким самолетам, — думал он, засыпая, — ни за что не разглядеть в бескрайней степи нашу маленькую темную мазанку».

Амархан прибралась и тоже легла на свою деревянную кровать. Она очень устала за день. У нее болела душа за мужа и сына, находившихся там, далеко на фронте, за этих детей, за их жизнь, которой угрожала смертельная опасность, и она долго не могла уснуть. Хюрюмчя как лег, так сразу же провалился в небытие, словно камешек в воду; лишь иногда он смешно похрапывал. Арслан спал так глубоко, что как будто и вовсе не дышал. Амархан глядела в окно, и темная крестовина переплета казалась ей самолетом, перечеркнувшим звезды.

…Ей казалось, что она только что закрыла и тут же снова открыла глаза, а звезды в окне уже пропали. Четыре осколка чистого неба вставило утро в оконный переплет. Побаливала голова, но сон как рукой сняло.

Амархан повернулась к детям и увидела, что они свернулись бубликами, а одеяло на полу. Она встала, укрыла их. И они тут же, не просыпаясь, облегченно вытянулись, точно ежик из русской сказки, которого хитрая лиса окунула в воду.

Амархан задумчиво стояла над спящими детьми. Какой же Арслан большой, совсем уже взрослый парень! В десятый класс перешел. Шестнадцать лет, а калмыки считают семнадцать, потому что степняки прибавляют и те девять месяцев, которые мать носит ребенка. Вон уже и темные усики пробиваются. Вырос Арслан. Вырос, не зная родителей. Бедный ребенок! И какая же судьба уготована ему всемогущими бурханами?[11] Мало что при живых родителях сирота, так уж и смерть приторачивала его к своему седлу. Спасибо, добрый человек порвал торока…

Такое же ясное, как сегодня, было то утро тысяча девятьсот тридцатого года. Амархан спешила управиться побыстрее по хозяйству. День был выходной, а по выходным занятия в ликбезе начинались с самого утра. Амархан не хотелось идти на занятия, так как она не сделала уроки и учитель Дорджи Уланов опять будет недоволен. Но сельсовет строго предупредил всех женщин, чтобы не пропускали занятий, а Найта, когда наведывался из степи, где пас табун, устраивал ей настоящий экзамен.

Амархан торопливо собиралась, когда вдруг дверь отворилась и со двора вошел четырехлетний Арслан.

— Ой! — удивилась она. — А я-то думала, что мой племянник спит, а его, оказывается, уже подняли на ноги неотложные дела. Мендэ, залу[12]. Какие новости?

— Там на бугре, возле хаты Дорджи Уланова, уже висит флаг, — серьезно сказал мальчик. — Ты можешь опоздать, и тебя снова будут ругать.

— Да, вы, мужчины, только и знаете, что ругать нас, бедных женщин, — ворчливо отозвалась Амархан. — В этом и вся ваша помощь… Ты чего это вскочил ни свет ни заря? Басанг-то еще спит?

— Когда это Басанг просыпался рано? А я встал, чтобы посмотреть, не висит ли флаг к занятиям. Вдруг ты забыла про учебу! — отвечал Арслан с нарочитой строгостью.

— Ах ты, мое золотко! — Амархан присела перед малышом на корточки, обняла и крепко расцеловала его. — Ах ты, мой помощничек! А я-то, неблагодарная, ругаю тебя заодно со всеми мужчинами. Да ты же самый лучший, самый хороший! Да ты у нас как Хошун Улан[13].

Арслану были приятны ее ласковые слова, но он стоял на страже справедливости.

— И дядя Найта хороший! И учитель тоже!

— Да, да! Конечно же, хороший. Еще бы… — недовольно проворчала Амархан.

Она отпустила мальчика, достала из-под бурхана[14], который стоял на полочке в углу, тетрадь, заложенную карандашом, и заглянула в нее.

— Горе мне, горе, — вздохнула она в очередной раз. — Не успела я вчера разобрать эти буквы, а сейчас уже и времени нет. Не оставь меня своей милостью, добродетельный лама Зунква![15] Арслан, я побежала на занятия. А ты пойдешь досыпать или будешь пить чай?..

И все-таки она опоздала. Все женщины уже были в сборе и сидели на земляном полу в доме учителя. Левая нога у каждой была подвернута под себя, на колене правой — приспособлена тетрадка. Дорджи́ Ула́нов, девятнадцатилетний парень с темными блестящими, как спелые вишни, глазами, расхаживал перед своими ученицами. Многие из них годились ему в матери, но все смотрели на него снизу вверх с молчаливым и неизменным почтением.

Амархан приготовилась к выговору. Однако во взгляде учителя она неожиданно увидела сочувствие.

— У вас был гость, Амархан? Поэтому вы опоздали?

— Гость? — удивилась она. — Какой гость? Нет, у нас никого не было.

— Я видел Марджи́ Иште́нова, — продолжал учитель. — Вот и подумал, что он опять заходил к вам.

Марджи Иштенов… У Амархан защемило сердце. Невнятно проговорив что-то, она пошла к свободному месту, села и открыла свою тетрадь.

Занятия проходили как обычно. Сперва учитель проверял домашнее задание, потом женщины писали диктант. Заканчивался урок чтением букваря, а когда были свежие газеты, читали их вслух. Так придумал Дорджи Уланов. Степняки охочи до новостей, и учитель считал, что газеты им должны быть интереснее букваря. Их группа начала заниматься недавно, но уже три женщины свободно читали печатный текст. Дорджи мог быть доволен. Он сам еще учился в Астраханском педтехникуме, а в Харнуд приехал на летние каникулы, но — с путевкой областного штаба по ликвидации безграмотности. По всей Калмыкии в каждом хотоне работали сейчас такие ребята, как он…

В середине урока девочка принесла свежие газеты. И снова Амархан услышала ненавистное для нее имя.

— Это Марджи Иштенов передал? — спросил учитель, принимая газеты.

— Нет, мой папа ездил в сельсовет и привез, — тонким голоском ответила девочка, с любопытством глядя на сидящих на полу женщин.

— А-а!.. Ну, большое спасибо твоему папе, — с застенчивой улыбкой сказал Дорджи.

Девочка ушла, а учитель спросил, кто будет читать газету. Вызвалась одна из трех женщин, которые освоили грамоту лучше других. Дорджи обвел комнату вопросительным взглядом: ему хотелось, чтобы подняла руку еще какая-нибудь из его учениц. Но желающих больше не было, и он отдал газету вызвавшейся женщине, попросив ее читать громко, внятно и не торопясь.

Улусная газета писала о том, сколько организовано новых колхозов, об их успехах и недостатках. Амархан, занятая своими мыслями, не могла сосредоточиться. Ой, как плохо, что приехал Марджи Иштенов. Ой, как это все плохо!

…В прошлом году, на Цаган Сар[16], как-то поздно вечером к ним в дом постучали. Амархан открыла дверь — это был ее старший брат Боваджи́н. Она засуетилась, хотела зажечь лампу, но он остановил ее.

— Не нужно. Кто-нибудь увидит меня тут, и у вас будут неприятности. Найта дома? Разбуди его.

Амархан заплакала.

— Что же это такое? Брат к сестре не может прийти? Гость — святой человек, а мы его принимаем в потемках. Прячемся, как будто провинились в чем-то. Чем мы виноваты?..

— Не плачь, — строго сказал Боваджин. — Вы не виноваты. А я, наверно, виноват. Вода всегда бежит вниз, а наказание приходит к тому, кто его заслужил. Значит, все правильно, все справедливо.

— Да за что тебя-то выселяют? — всплеснула руками Амархан. — Какой ты кулак? У тебя вон все ладони от работы в кровавых мозолях.

— А по закону выходит кулак. А закон, власть — она никогда не ошибается. Если думать, что со мной поступают несправедливо, то можно умереть от горя. Где же тогда справедливость, если не у власти?..

Амархан тихо плакала. Найта, тяжело вздыхая, одевался. Да, вода наверняка бежит вниз.

…До двадцать первого года Боваджин батрачил на зайсанга[17] Цеденова. А какой батрак в горьких думах своих не видит себя хозяином? Но у Боваджина и правда ладони кровоточат от работы, а своего хозяйства все не видать. Да к тому же еще в двадцать первом году, недоброй памяти году, зуд[18] погубил весь скот в Харнуде. Боваджин с женой подались на заработки в соседнее русское село — Матренино. Но мечты о своем хозяйстве не оставляли Боваджина. В Матренине он нанялся в пастухи. По договору с обществом пастух кормился по дворам: сегодня — в одном, завтра — в другом, послезавтра — в третьем, и так — пока не обойдет все село. Зная, что Боваджин пришел из голодного края, сердобольные матренинские бабы подавали ему больше, чем было договорено. Не в каждом, но почти во всяком дворе подносили ему хлеб, масло, яйца. Все это давали утром, когда выгоняли коров, и вечером, когда встречали их. Таким количеством еды можно было прокормить не то что двух человек, а целую большую семью. Словом, на харчи Боваджин не тратился. Зимой скот не пасли, и он нанимался на холодное время года в табунщики либо резал и возил камыш на топку. Таким образом, у него все время был приличный заработок.

Несколько лет спустя Боваджин пригнал в Харнуд пару лошадей, пару быков, три коровы и десяток овец. Уходил он отсюда нищим, а вернулся человеком с достатком и полным решимости приумножать нажитое. Таким образом, жизнь шла по его плану — стало быть, он жил правильно.

Теперь Боваджин видел себя богатеем вроде зайсанга Цеденова и вряд ли догадывался, что давнишняя мечта вырваться из нищеты переходит незаметно в страсть к обогащению, и эта страсть постепенно убивает в нем человека. В Матренине они ели досыта, а теперь Боваджин потуже затягивал свой широкий кожаный пояс, обрекая семью на голод. Амархан, которой доводилось порой подкармливать его жену, не раз в глаза ругала Боваджина за скопидомство, хотя старинный степной обычай запрещал возводить хулу на брата, да еще старшего. Боваджин отмалчивался. «Ладно, ладно, мои добрые родичи и соседи, — думал он. — Вот когда в Харнуде забудут про Цеденова и Иштенова, а станут говорить: богат, как Боваджин, тогда и посмотрим, кто из нас был прав. Уж мой-то сын не будет надрываться на работе день и ночь».

Однохотонцы и вправду не знали, когда Боваджин спит. Гелюнги из Дундухурула[19] ворчали, что он давно забыл дорогу в храм, не переступал святой порог и не стоял перед ясными ликами великого Будды. Но Боваджину было не до хурула и святых отцов. Батраков он не держал, управлялся по хозяйству вдвоем с женой. Правда, базы строил ему Найта, а в окот и растел, когда работы прибавлялось, прибегала подсобить и Амархан. Но такая помощь со стороны близких родственников была обычным делом.

Но вот пришла пора коллективизации. Хотя формально по количеству лошадей и скота Боваджин попадал под раскулачивание, никому и в голову не приходило записывать его в класс эксплуататоров. Никому… кроме Марджи Иштенова, харнудского старшины. Разве Боваджин использовал наемный труд, держал батраков? Конечно же нет! Вечный труженик, добрый, порядочный человек. А что хотел разбогатеть? Так кто этого не хочет? Все дело в том, как нажито богатство. Боваджин нажил его праведно… Так сказали люди на собрании.

Тогда Марджи зазвал к себе домой самых активных однохотонцев и обвинил их в том, что они — подкулачники, которые тоже, мол, подлежат высылке. Время было крутое — многие перепугались. Марджи был ученый человек, ахлач[20], и каждое его слово значило особенно много. Так вот и получилось, что при повторном голосовании большинством в три голоса Боваджина приговорили к высылке из родных мест…

— Утром нас отправляют, — продолжал Боваджин. — И я пришел к вам, дорогая сестра и дорогой зять, с просьбой. Мы не знаем, что с нами будет, куда нас везут. Человек живет надеждой, и мы надеемся на лучшее. Но каждому будущее дороже прошлого. Хозяйство, добро — это все прошлое. Я беспокоюсь о судьбе сына. Дочери у меня выросли, а Арслан, мой единственный сын, продолжатель рода, еще совсем мал. Страшно брать его с собой в такую дорогу. И я прошу вас, сестра и зять, чтобы вы приютили его…

— Ой, дярке![21] — запричитала Амархан. — Да как же можно оставлять без матери такого жеребенка?

Но Найта возразил ей:

— Он правильно говорит. — И повторил, обращаясь уже к шурину: — Правильно решил, Боваджин. Молодец. Сын дороже всего, нельзя им рисковать. Оставляй Арслана. Как устроитесь на новом месте, в любое время можно будет приехать за ним. — Найта старался приободрить Боваджина и говорил поэтому с несвойственной ему живостью. — Только сделаем так. Вас завтра отправляют? Вот и пускай Амархан сейчас собирается и идет с тобой. Отдашь ей парня, а я тем временем запрягу арбу. Отвезем-ка их в Бархас, к другой тетке. Пусть погостят, пока здесь все уладится. А то завтра же пойдут всякие разговоры да пересуды.

Амархан не видела лица брата, но ей показалось, что у Боваджина изменился голос, он неожиданно закашлялся и одобрительно сказал:

— Ты хорошо рассудил, Найта. Я согласен, так будет лучше. Я должен поблагодарить вас, но у меня язык прилип к гортани. Когда шел сюда, больше всего боялся, что вы откажете мне, хотя знал, к кому иду. И думал, какое это будет счастье, если вы согласитесь, и как я буду благодарить вас! А сейчас, когда все в порядке, я думаю, какой же я все-таки плохой человек, раз оставляю вам самое дорогое свое богатство…

Боваджин замолчал.

— Ты не плохой человек, — тихо сказал Найта. — Ты мудрый человек.

Боваджин усмехнулся:

— У меня есть еще одна просьба. У вас растет свой сын. Даст бог, еще будут дети, люди вы молодые. Пусть Арслан никогда не почувствует себя безродным! Наш закон не велит обижать сирот. Даже звереныша без матери нужно защищать. Так пусть мой Арслан никогда не узнает сиротства. Будьте ему отцом и матерью. Как бы хорошо или плохо ни жилось вам самим, не забывайте моего сына.

Найта и Амархан клятвенно обещали заботиться об Арслане, как о собственном ребенке. В ту же ночь Амархан забрала племянника и уехала с ним и с Басангом за пятьдесят верст в хотон Бархас, где жила замужняя сестра Найты. И утром, когда отправляли в ссылку харнудских кулаков, в сутолоке никто и не обратил внимание на отсутствие трехлетнего мальчугана.

Амархан с детьми вернулась через неделю. В маленьком хотоне все на виду, каждый все знает о других, и Арслана заметили сразу же. Заметил его и Марджи Иштенов.

…Старый Иштенов был победнее первого в Харнуде человека — зайсанга. Но все же у него хватило средств, чтобы отдать сына в двуклассное калмыцкое училище в Малых Дербетах, а затем — в реальное училище в Астрахани. Когда эрволюц[22] прогнала Цаган-хана и Криштафовича[23], Марджи был учеником восьмого класса. Напуганный грядущими переменами, старик Иштенов вызвал сына домой, и тот без особой охоты вынужден был вернуться. Раньше он с удовольствием бывал в Харнуде на каникулах, но всю свою дальнейшую жизнь связывал с городом. Сейчас он понимал, что эта поездка может поломать все его дальнейшие планы. Так оно и вышло. Бурные события гражданской войны накрепко привязали Марджи к глухому хотону. Нойон Данзан Тундутов сговорился с Астраханским казачьим правительством о зачислении астраханских калмыков в казаки, на манер донских. Старый Иштенов сделался атаманом аймака, в чем ему помог его давний знакомец Гордаш Кукушев, теперь — улусный атаман. Марджи же, как самого грамотного человека в округе, отец посадил писарем в своем правлении.

В январе двадцатого года под натиском Красной Армии деникинцы в панике бежали из астраханской степи. Нойон Тундутов призывал калмыков к откочевке, пугая их ужасами большевистского нашествия. Слово князя с древнейших времен было законом для темных степняков, да еще многократно повторенное тысячами багшей[24] и гелюнгами. В сущности, они хотели возродить традицию великой откочевки Убуши-хана в 1771 году из России в далекую Джунгарию. Тогда ханская авантюра стоила калмыцкому народу не менее ста тысяч жизней. И снова нойоно-зайсангская верхушка была готова корыстно пожертвовать жизнями степняков. Стронуть с места весь народ не удалось: подписанное В. И. Лениным воззвание «К братьям-калмыкам» знали и в занятых белыми хотонах. Но нажим был очень сильный, и многие не смогли противостоять агитации калмыцкой знати.

Поддался уговорам Гордаша Кукушева и старый Иштенов, хотя ему нечего было опасаться. Он поставлял белому войску скот, но старался делать это по возможности справедливо. Весь скот в аймаке пересчитали, и налог был разверстан по пересчету. Как водится, хар ясн пришлось тяжелее, чем цаган ясн[25], но все же не так тяжело, как в других аймаках. Там деникинцы попросту сплошь реквизировали скот, обрекая людей на голодную смерть, потому что без скота калмык не сможет прожить ни дня. Однако старый Иштенов не смел ослушаться нойона и улусного атамана.

И вот в морозную, ясную от снега и звезд январскую ночь отряд из двенадцати верховых и двух саней с припасом продовольствия выступил из Харнуда. Марджи ехал обок с отцом, проклиная и красных, и белых — первых за эрзолюц, поломавшую ему жизнь, вторых за то, что, идя ко дну, они тащили его с собой. Ни к чему, кроме как к неминуемой гибели, Гордаш Кукушев привести их не мог. Марджи же считал, что наступает пора, когда надо приноравливаться к новой власти.

Отряд отправился на юго-запад, в сторону реки Маныч. Шли впереди отступавших деникинских частей, подгоняемые громом пушек, далеко слышимых в степи. Не доходя до Элисты, наткнулись на бойцов красной самообороны. У них на всех была всего одна винтовка, но они умудрились все-таки убить старого Иштенова.

— Твоего отца похороним по нашему калмыцкому обычаю, — сказал вечером Гордаш Кукушев. На столе перед ним поблескивала граненая бутыль с арзой — молочной водкой двойного перегона. Черные усы атамана подбелизал застывший бараний жир. — Мы не будем ковырять землю, как заставляли нас синеглазые[26]. Нет, мы положим твоего отца в открытой степи, а звери и птицы сделают все, что надо. И убийцу мы тоже казним по нашему закону!..

Марджи почтительно слушал. Старый Иштенов лежал на земле в саманном коровнике. Тут же, чтобы не замерзнуть, топтался запертый командир красных. Утром его должны были сварить заживо.

Ночевал Марджи в одной мазанке с атаманом. За полночь он поднялся, вытащил из ножен шашку. Гордаш спал одетый, при лунном свете холодно поблескивал серебряный погон. Примерясь, Марджи ударил атамана шашкой по шее. Густое алое пятно крови залило белую постель, а голова скатилась на ширдык[27] у кровати. Марджи ногой откатил ее в переметную суму, кинул туда же сорванные погоны…

В Харнуде он объявился летом. Его ждали пустые базы: скот у всех, кто был в бегах, конфисковали. Мать сказала, что их корова и овцы были спрятаны в камышах на острове и, если бы не Боваджин, их бы не нашли. Да и гнал их скот в улусный центр, в Шорву, тоже он…

Марджи отправился в улус. Там предъявил бумагу, что он — красный партизан. Бумаге не поверили, а самого Марджи взяли под стражу и послали запрос. Ответ пришел скорый и однозначный: товарищ Иштенов действительно принимал участие в краснопартизанском движении. В частности, сыграл решающую роль при ликвидации банды Гордаша Кукушева… Шорвинским властям пришлось признать свою ошибку. Марджи освободили из-под стражи, вернули ему часть конфискованного скота, а за остальное имущество выдали компенсацию. Для верности молодой Иштенов отрекся от старого отца.

Однохотонцы только и поняли из всей этой истории, что Марджи — «парзан», так в Харнуде произносили слово «партизан». Значения этого слова никто толком не знал. Предполагали: «зан» — по-калмыцки «слон», титул «зана» присваивался победителю в соревнованиях по национальной борьбе. Видать, «парзан» — какой-то особенный слон, и титулуют им за большие заслуги. А таковые у Марджи имеются. В этом никто уже больше не сомневался.

В скором времени Иштенов был назначен старшиной хотона — кому же и быть им, как не красному партизану и первому грамотею во всей округе?.. Но человек, занимавший эту весьма почетную в те годы должность, мог распоряжаться судьбой многих жителей селения. Степняки получали от государства большую помощь. Мука, рыба, куры, ситец, мыло распределялись подушно, и делал это сам старшина. Поэтому-то почет и уважение Иштенов зарабатывал весьма сомнительным путем.

Марджи не забыл, кто разыскал их скот на острове, кто гнал его в Шорву. Но Боваджина несколько лет не было в хотоне. Вернулся он неожиданно крепким хозяином. Старшина ревниво следил за ним самим и его хозяйством, но повода свести старые счеты никак не находил. Этот повод сразу же нашелся, как только началось раскулачивание.

Проводил это мероприятие Марджи так ревностно, что не только в сельсовете, но и во всем улусе люди не могли усомниться в его искренней приверженности Советской власти. Чем больше раскулаченных, тем большая, значит, проделана работа. Тайный же смысл деятельности Марджи заключался в том, чтобы хотонцы возненавидели жестокость греховной Советской власти.

…В хотоне знали, что их старшину повышают в должности — переводят в сельсовет большим начальником — избачом. Марджи должен был переехать туда сразу же после того, как покончит с раскулачиванием. И вот тогда-то он и прослышал об Арслане.

Несколько дней Марджи не давал покоя Найте и Амархан. Он требовал, чтобы они отвезли кулацкого сына в улус, угрожал донести начальству, пугал тюрьмой. Сначала они умоляли пожалеть мальчика, старались задобрить старшину подарками. Но он подарков не брал и от своего не отступался.

— Нужны ему наши подарки, — угрюмо сказал наконец потерявший терпение Найта. — Он хорошо поправил свое хозяйство, пока был старшиной. Теперь ему важно, чтобы не передумал сельсовет взять его в начальники — избачи.

— Что же нам делать? — со страхом спросила Амархан. Ей показалось, что муж засомневался, отстоят ли они Арслана.

Найта ответил коротко и определенно:

— А что делают кони, когда волк нападает на жеребенка?

У Амархан отлегло от сердца. Но тут она вспомнила об угрозе Марджи.

— А если он скажет про Арслана сельсоветским ахлачам?

— Нет, — отрезал муж. — Что он, дурак — на себя доносить? Это же не где-нибудь, а у него в хотоне уклонился от ссылки сын кулака. С него первого и спросят. Нет, — уверенно заключил Найта, — он будет молчать. Только нам нужно хорошо смотреть за своим жеребенком.

И когда Марджи снова появился с угрозами, потерявшая терпение Амархан совсем забыла о чинопочитании.

— Можешь отправляться хоть к самому Эрлик-хану[28], — заявила она Марджи, — но ребенка я тебе не отдам. Пусть нас посадят в тюрьму. Тебе тоже не поздоровится, когда власти узнают, что ты не сумел отправить в ссылку кулацкого сына!..

Марджи прикусил язык. Перед самым своим переездом он еще заходил к ним, но они уже не давали ему возможности себя запугать. И теперь в каждый свой приезд к матери Марджи непременно появлялся в доме Найты. Однако все в хотоне понимали, что раз за Арсланом не приезжают сельсоветские ахлачи, значит, Марджи не донес на него. В глазах однохотонцев он явно проиграл этот поединок. И тем не менее всякий раз, когда произносилось имя Марджи Иштенова, у Амархан тревожно сжималось сердце.

…Впустую прошло для потерявшей покой Амархан это занятие — ничего она не видела, ничего не слышала. Когда Дорджи Уланов отпустил их, сразу заторопилась домой. Тогда они жили еще в самом хотоне, и их мазанка была через одну от мазанки Марджи, возле которой она увидела расседланную лошадь. Значит, тут должен быть гость.

— Тетя, послушайте. Дядя Марджи дал мне целых два кусочка сахара! — радостно закричал мальчик, бросившийся ей навстречу. — И еще дядя Марджи хочет поучить меня ездить на лошади!..

Амархан не поверила своим ушам. Господи, да что ж это такое стряслось с Иштеновым?! Угостил мальчишку сахаром, хочет покатать на лошади… Хитрый зверь волк, не проглядеть бы им своего жеребенка. Но какая радость, что Марджи на сей раз не придет с угрозами! Она уже просто устала бояться.

Долог летний день, а за работой проходит незаметно. Вот только что, кажется, вошел в мазанку вставший ни свет ни заря Арслан с сообщением, что учитель вывесил сигнальный флаг. А уже вечер, и нужно снова укладывать детей на арбу, где они спят в сене все лето. Хорошенько укрыв Арслана и Басанга и наказав спать и не баловаться, Амархан ушла в дом. В то время она засыпала сразу же, едва голова касалась подушки. Но сон у нее был чуткий.

Ее разбудила собака. Коротко залаяв, она тут же стала игриво повизгивать, словно узнала своего. Амархан вскочила с постели. Найта?.. Но муж не обещал приехать сегодня. Может, у него случилось что-нибудь?.. Подбежав к окну, она различила возле арбы, на которой спали ребятишки, верхового. Кто же это мог быть так поздно?..

Амархан стала быстро одеваться. Вдруг она услышала детский крик и сразу же за ним — глухой топот копыт. Полуодетая она выскочила во двор. Верхового возле арбы не было. Под овчиной сладко спал Басанг, а примятая рядом кошма еще сохраняла тепло тельца Арслана…

— О яглав, яглав![29] — надрывно закричала Амархан, хватаясь за голову. — Мальчика нет! Люди, люди! Ой, дярке, ой, боже мой! Люди, Арслана украли!

Сбежались соседи. Первым подоспел учитель Дорджи, босой и без рубахи. Амархан металась между людьми, то хватала кого-то за рукав, то в ужасе рвала на себе волосы.

— Кто украл? — спрашивали у нее. — Когда?

— Ой, не знаю, кто! — отвечала плачущая Амархан. — Ну сейчас вот, сейчас! Еще кошма теплая, где спал мальчик!

— А вы заметили, в какую сторону поехал вор? — быстро спросил учитель.

Амархан протянула руку:

— Туда, туда поскакал, будь он проклят! Слышишь, собаки лают?.. Ох, чтоб они печень ему разорвали… Ох, горе мне, горе!

Учитель стремглав бросился со двора. После он рассказал, как все было.

За мазанкой Улановых в овраге паслась кобыла, которая не раз брала призы на скачках. Учитель вскочил на нее и с путами в руке пустился вдогонку за похитителем. Он догадывался, кто мог украсть маленького Арслана.

Отъехав три версты, Дорджи заметил впереди верхового. Учитель придержал лошадь, решая, как быть дальше. Всадник ехал полной рысью, но не очень быстро, видимо не опасаясь погони. И сперва учитель решил, что если тот обнаружит преследователя, то прибавит шагу. Поэтому лучше догнать его незаметно, чтобы не спугнуть. Но тут же это решение ему самому показалось наивным. Ясно же, что вор в любом случае догадается, что за ним гонятся.

— Ну, Гнедуха! — сказал Дорджи. — Считай, что ты на скачках.

Он ударил босыми пятками в бока лошади, посылая ее вперед. Гривастая Гнедая выгнула голову, как сайгак, и сорвалась с рыси в галоп. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Ехавший впереди всадник, услышав погоню, тоже прибавил ходу. Но лошадь под ним была похуже да и груза несла побольше. Гнедая учителя метр за метром доставала беглеца. Степной, пробитый в траве проселок стремительной извивающейся лентой летел под копыта коня.

Дорджи уже слышал впереди злой понукающий голос. Вор злобно охаживал плетью подуставшую лошадь. Встречный ветер доносил горячий острый запах взмыленного конского тела. Дорджи ударил Гнедуху железными, в семь колец, путами — она ускорила бег, как бы норовя вырваться из-под всадника, но он еще крепче стиснул ногами ходившие ходуном скользкие от пота бока. Длинная грива коня развевалась по воздуху, словно подхваченная быстрым течением реки.

Впереди показался мост, соединяющий два озера. Считали, что от Харнуда до этого моста — восемь верст; вот, значит, сколько пробежала уже его Гнедая!..

Гулко ударили по дощатому настилу копыта. И тут же послышался отчаянный детский крик. Сильно всплеснула вода, точно огромный сазан выпрыгнул на поверхность, и тотчас громкий стук по дереву оборвался и перешел в глухой, еле слышный топот, который покатился, слабея, дальше по дороге, по которой раньше ездили в хурул, а теперь — в сельсовет.

Но Дорджи продолжал преследование, натягивая повод так, что чуть не касался крупа лошади. Гнедая, задрав оскаленную морду, неслась, не в силах сразу остановиться. И тогда он выпустил повод и путы и кинулся с лошади вниз, прямо в озеро. Ударившись правой ногой о край моста, он перевернулся и спиной упал на воду. Двойная боль — в ноге и спине — была так сильна, что Дорджи не потерял сознание только лишь потому, что оказался в ледяной воде.

Он нырнул раз, другой. И только в третий раз ему удалось обнаружить тело. До берега было совсем близко, но он не мог опираться на ушибленную ногу, к тому же еще и дно было все устлано обломками старого камыша.

Трясясь от боли и холода, ругаясь на чем свет стоит, Дорджи, держа на руках бездыханного Арслана, с трудом выбрался на берег. Сделав искусственное дыхание, он наконец привел мальчика в чувство.

Из-за облаков показалась луна и осветила влажные волосы Арслана. Казалось, что головку мальчугана украшает шапочка из черного блестящего шелка.

Неподалеку пофыркивала Гнедая. Учитель поднялся, но тут же вскрикнул от боли в ноге: идти он не мог. Дорджи позвал Гнедуху, и умная лошадь неторопливо подошла к нему. Он посадил мальчика, дал ему в руки повод. Со стоном оттолкнулся от земли здоровой ногой, навалился грудью и животом на спину лошади, точно ему впервые довелось садиться верхом. Потом прижал мальчика к себе и тронул повод. И пока они добрались до хотона, Арслан согрелся и уснул…

После этого события в ликбезе наступил большой перерыв: учитель лежал с трещиной в ступне. Его частенько навещали Найта и Амархан: их беспокоила дальнейшая судьба племянника и они пользовались всяким удобным случаем, чтобы посоветоваться с учителем.

— Это был Марджи Иштенов. Он, он, подлая его душа! — горячился Дорджи. — Больше некому! Вы думаете, он ради закона старался? Как бы не так! Ради своей шкуры!.. Закон детей не карает, даже взрослых прощает, лишь бы они сами осознали свою вину и покаялись. Ведь амнистировали же калмыков, воевавших на стороне белых…

Дорджи настойчиво советовал Даваевым подавать в суд. Но Найта сомневался.

— Кто видел, что это был Марджи Иштенов? Ты? Нет! Амархан? Тоже нет! Что же мы скажем на суде? Что подозреваем Иштенова? Но это еще не улика. Нужны веские доказательства, свидетели! — Найта покачал головой. — Строгать дерево — будет стружка, делать наперекор — быть вражде. Давайте будем делать так, чтобы мальчик мог жить спокойно.

И Найта решил, что лучше пока уехать из Харнуда. Он был легок на подъем, потому что имел специальность, что было по тем временам большой редкостью для калмыков. В шестнадцатом году его, совсем еще молодого парня, взяли на войну. Оружие, правда, ему не доверили, а заставили копать землю, рубить лес, строить укрепления. Вот так он и научился плотницкому делу. А к тому времени, как началась «эрволюц» и война с Деникиным, Найта стал хорошо стрелять из винтовки. Когда окончательно победила новая власть, мужики вернулись по домам. Одним плотницким ремеслом в Харнуде было трудно прокормиться, и Найта подался в табунщики, но и эта работа не смогла привязать его крепким калмыцким узлом к хотону.

Они переехали в улус — тут и народу больше, да и сами они были не так заметны, и можно было прожить, плотничая. Минуло время. Басанг и Арслан пошли в школу, появился на свет Хюрюмчя. Марджи Иштенов не появлялся и никак не тревожил их. Наезжавшие в гости однохотонцы рассказывали, что он так и работает избачом и лишь временами наведывается к матери. Арслана никогда не поминает.

Когда Басанг перешел в девятый класс, а Арслан в пятый, при улусной десятилетке открылся интернат. Как ни хорошо жилось Найте и Амархан в Шорве, но они очень скучали по родному хотону. Теперь появилась возможность определить детей в интернат, а самим переехать обратно. Так они и сделали.

Найта снова пошел в табунщики, потом определился конюхом к племенным жеребцам. Но плотницкого дела не бросал, тем более что с образованием колхоза работы прибавилось. Амархан трудилась на ферме. Дети приезжали к ним на каникулы. Время шло, и они даже не успели заметить, как Басанг стал студентом, являясь всегда примером для своего двоюродного и родного брата…

Стоя над спавшими ребятами, Амархан покачала головой. Совсем уже женихом стал Арслан, да как же сейчас жениться? Проклятая война! Ой, выпьет, высосет кровь из людей…

За окном, где разливалось синью и золотом утро, глухо замычала Рыжая. Пора доить. Стараясь не скрипнуть, не стукнуть дужкой, Амархан взяла подойник. Вышла, впустив в комнату волну свежего, настоянного на росных травах воздуха.

Из-под одеяла зорко следили за ней черные глаза Арслана, и тут же голая рука мальчугана нетерпеливо откинула одеяло…