Белый курган

IV

Дорога была покрыта толстым слоем густой пыли. Ноги коня глубоко уходили в нее, взбивая, как тесто, — дончак шел словно в серых чулках, и брюхо у него было тоже серое. Великое кочевье разбило в прах твердую сухую степную дорогу. Сперва серое облако стояло над землей, а потом, будто бы дождь, опустилось и легло на всю округу. Теперь — до хорошего ливня, который превратит пыль в непроходимую, первобытную грязь. Затем она прогреется на солнце, просушится ветром и снова зачерствеет, став жестким степным грунтом. И не останется и следа от этого кочевья, как не осталось его от уже прокатившихся здесь двести, пятьсот, тысячу лет назад кочевых орд.

Перед самым вечером Арслан догнал хвост колонны эвакуирующихся, днем раньше протянувшейся через Харнуд. С темнотой степь стала оживать, и он приметил в балке в стороне гурт крупного скота. Пастух верхом на лошади осторожно поглядывал на небо. Потом махнул рукой и тронул лошадь. За ним стали вылезать из балки коровы, подгоняемые щелканьем бича.

Из другой пади показался какой-то обоз. Кругом из ложбин, впадин, балок выползали люди и животные, направляясь к дороге. И вот уже заклубилась под ногами и колесами пыль, поднимаясь в вечернее небо.

Во второй половине дня сонно трусивший дончак вдруг забеспокоился. Арслан привстал на стременах, заглядывая через голову коня: впереди, как раз посредине дороги, темнела яма. Юноша, недоумевая, подъехал вплотную, придерживая тревожно фыркающего коня. Кому и для чего понадобилось копать здесь яму? Она была неглубока, правильной конической формы, а главное, возле нее не было выкопанной земли. Арслан огляделся, ища землю на обочинах, и тут же увидел впереди еще яму, а дальше — еще.

Арслан свернул с дороги, дончак заупрямился, не желая идти, несмотря на то что всадник, негодуя, бил его пятками, рвал губы уздой. Вдруг с ближайшего бугорка тяжело поднялся ворон, и тут юноша увидел лежащий на боку труп лошади. Тяжелый запах падали ударил в ноздри. Рядом виднелась разнесенная в щепы телега, как будто бы разрубленная крест-накрест богатырским топором.

Арслан понял, что все это — результат немецкой бомбежки. С тревогой осматривался он кругом, ожидая и в то же время боясь увидеть тела убитых людей. Но их или не было, или их кто-то подобрал, оставив воронам и лисицам конские трупы. Юноша подумал о том, что и сам он сейчас тоже является неплохой мишенью для вражеского самолета. Ему захотелось, как герою сказки, сделаться невидимкой, чтобы немецкий летчик не смог бы разглядеть его сверху. Он поднял голову и увидел, что в небе парят кругами вспугнутые вороны, ожидая, когда он уберется отсюда. Арслан пришпорил дончака, стремясь быстрее покинуть это страшное место. Но им долго еще пришлось петлять, объезжая глубокие впадины воронок…

Чем ближе к ночи, тем оживленнее становилось движение на дороге. В темноте пыль стала почти не видна, и лишь по тому, как плотно она заволокла небо, где в ясную погоду сверкают мириады звезд, да по тому еще, как саднило в горле, можно было представить себе эту гигантскую кошму, накрывшую сверху дорогу. Вокруг глухо постукивали копыта, скрипели колеса, покрикивали, поругивались надорванные человеческие голоса. Вдруг детский плач прорезал эту толкучую пыльную круговерть и тут же оборвался, пригашенный торопливой материнской лаской.

Арслан ехал вслепую, все время утыкаясь в кого-нибудь. Он устал и очень хотел спать. В какое-то мгновение, когда справа никто не мешал, он решительно повернул в степь. Сначала он по-прежнему ничего не видел перед собой и ехал наугад, отпустив повод, полностью доверясь коню. Постепенно шум движения ослабевал, и темнота понемногу отступала. Впереди вроде бы начинало светать.

Дончак потянулся, звякнув уздой, и ухватил немного травы.

— Подходящее место? — сказал Арслан. — Смотри сам, мне все равно.

Он слез с седла, перекинул через голову коня повод. Разнуздал: длинный чумбур привязал к его правой ноге, ниже бабки. Ослабил подпругу.

— Ну, приятного аппетита. Не заходи далеко.

Захрустела срываемая трава. Спутанный дончак упрямо шагнул, окунув морду в темную травяную поросль.

Арслан медленно опустился на землю. Что-то мешало в кармане, он вспомнил: лепешка. Есть не хотелось. Он отвернул воротник рубашки, чтобы не кололо шею, сдвинул на затылок тюбетейку. Пошарил сзади себя рукой, боясь угодить на колючку, и лег, почувствовав блаженное ощущение неподвижности.

…Проснулся Арслан от холода. Он лежал на боку, крепко прижавшись щекой к колкой и сырой земле, пробираемый дрожью. Немного придя в себя, сел, обхватив руками плечи. Эх! Нет рядом Амархан с одеялом! Дончак стоял поодаль, низко опустив голову: чумбур не давал ее поднять. Он уже не пасся — значит, сыт.

Дорога приглушенно шумела где-то позади. Что-то двигалось, ехало по дороге, не разобрать, что это еще было. Придавленная рассветной сыростью, темная пыль опустилась совсем низко к земле.

Арслан потер шею, щеку. На щеке отпечатался тисненый узор травы, как на бортхо[35]. Он вскочил, охваченный дрожью от холода, точно вышел из студеной воды. Чтобы окончательно согреться, он быстро побежал к коню, отчаянно размахивая руками. Дончак, коротко заржав, потянулся ему навстречу.

— Что, видать, надоело? — ласково шептал юноша, отвязывая чумбур.

Конь с облегчением поднял голову. Юноша, не выпуская повода, оглядел его. Высокая, мокрая от росы трава очистила, омыла ноги коню. Но выше колен брюхо все было в пыли. Арслан засмеялся:

— Ты у меня, как в штанах, только в обрезанных. Ну, сейчас мы приведем тебя в надлежащий вид.

Он расседлал дончака и скинул потник. Нарвал большой пучок влажной, холодной травы, туго обернул им руку и стал протирать ему спину и круп. Конь покряхтывал от удовольствия.

— Щекотки испугался, — сказал Арслан. — Ничего, потерпи. Зато будешь чистый, правда, ненадолго, — добавил он, вспомнив, что творится на дороге. Он говорил отрывисто, потому что устал, работая пучком травы, как щеткой. — Все равно нужно следить за собой. Так и я могу сказать: зачем умываться, опять ведь измажешься… Стой, стой! Совсем немного осталось.

Он сменил несколько пучков травы, пока окончательно почистил коня. Затем насухо протер его рукавом рубашки и снова подседлал.

— Вот так. Теперь мы всю силу свою в крепкий крестец соберем, скорость свою к крепким ногам соберем, зоркость свою к черным глазам соберем, чуткость свою к длинным ушам соберем[36], догоним Хамжала и Болху. Только не мешало бы тебе попить. Да и мне тоже… чаю…

У Арслана уже сутки как не было во рту ни крошки. Но оттого, что он так долго не пил, не ощущал голода. При слове же «ця»[37] он точно отхлебнул из пиалы горячего, пахучего, крепкого, солоноватого, густого и жирного от сливок калмыцкого чая, какой умела заваривать только Амархан. Арслан торопливо достал из кармана сложенную вдвое лепешку и сразу же остро ощутил вкус печеного пресного теста, его невыветрившийся хлебный запах!..

Жуя, он сел в седло и тронул дончака, сворачивая к дороге. Огромное красное солнце вылезло из-за горизонта в той стороне, куда убегала дорога. Навстречу ему неспешно пылила отара, за которой шагом ехал конный чабан. Позади же не видно было ни души. Как будто бы вокруг все вымерло. Враждебностью дохнула на Арслана опустевшая, словно чужая, степь. И он решил держаться за этой отарой.

Но он еще не успел догнать чабана, как впереди послышался шум автомобиля. Открытая легковая машина съехала на обочину, чтобы разминуться с отарой, и, подпрыгивая, покатила по целине. Чабан свернул с дороги ей навстречу. Машина притормозила, рядом с шофером встал человек в зеленом картузе.

Подъезжая, Арслан прежде всего обратил внимание на машину. Это был «пикап» со спущенным, собранным сзади в гармошку брезентовым верхом. Легковушка была в грязно-зеленых пятнах и разводах. «Маскировка», — догадался Арслан.

— Мендэ, — поздоровался он.

Чабан с виноватым видом ответил: «Мендэвтэ».

Человек в зеленом суконном картузе, в гимнастерке, стянутой поясом с пистолетной кобурой, в галифе и парусиновых сапогах, глянул мельком и удивительно знакомым голосом произнес по-русски:

— Здравствуй, Арслан!

Тут только Арслан узнал Андрея Федоровича Волжского. Он страшно обрадовался и удивился. Что может делать здесь их бывший директор в этот час?..

А Волжский поздоровался с ним так, вроде бы встретил его на перемене в школьном коридоре. Сразу же повернувшись к чабану, он словно возобновил только что прерванный разговор.

— Если не хочешь, чтобы немцы сделали из твоей отары дотур[38], гони со всех ног, — говорил Андрей Федорович обычным, слегка приглушенным голосом. — Километрах в трех отсюда, по левую руку, будет низина. Забирайся туда с отарой и дотемна не высовывай носа. Там, кстати, и вода есть, напоишь овец. Понял?

— Все понял, товарищ секретарь, — четко отвечал чабан.

— Ну и давай, раз все понял.

Чабан круто развернул коня, ударил его плетью и поскакал за отарой. Волжский устало опустился на сиденье и снял картуз — на лбу открылась красная полоска. Выше полоски лоб был белый, а само лицо зачернили загар и пыль, которая забилась в уголки глаз и покрыла крылья носа. Крупное круглое лицо Андрея Федоровича сделалось жестче. И глаза внимательно осматривали все кругом.

Зябкий рассветный ветерок приподнимал с затылка слежавшиеся под картузом густые светлые волосы Волжского. Он пригладил их большой загорелой рукой.

— Так, — сказал Андрей Федорович, и Арслан услышал в знакомом голосе тревогу. — Куда направляемся?..

Юноша стоял, держась рукой за холодный железный борт кабины. В другой руке у него был повод. Дончак пофыркивал сзади. Умные внимательные глаза учителя вопросительно смотрели на бывшего ученика. Он привык к этим взглядам, как ребенок привыкает к взгляду отца. И тяжесть, что лежала на душе Арслана, словно растаяла. Торопясь и сбиваясь, чувствуя, что ему становится легче, Арслан рассказал Андрею Федоровичу о событиях последних дней, начиная с того момента, когда Цаган Яманова дала ему похоронку.

Волжский слушал не перебивая. Дважды взгляд его отрывался от лица Арслана, чтобы окинуть небо на западе, и когда он возвращался, в нем не было ни беспокойства, ни суеты.

— Значит, погиб Басанг, — проговорил Андрей Федорович, когда Арслан замолчал. — И Пюрвя Кикеев погиб, помнишь его? Он шел на класс старше Басанга. Наш главный юннат. Вечно у него в портфеле кто-нибудь возился — не ежик, так суслик или перепелка. Сгорел Пюрвя в танке. Бадма Эрдниев погиб. Драчун был большой. Раз с кем-то сцепился, запустил книгами, в противника не попал, а окно выбил. Я не знал, кто разбил окно. Он сам пришел ко мне, говорит: «Вы не беспокойтесь насчет стекла, я вставлю». И правда, новую раму сделал, застеклил. Драчун, а руки золотые… Подорвался на мине. Еще живой был, но до госпиталя не довезли. — Андрей Федорович накрыл ладонью руку Арслана. — Они нам еще ответят за всех наших ребят. Головами своими ответят… Ты видел там, — Волжский показал головой в сторону опустевшей степи, — воронки на дороге, а кругом лошади побитые, повозки? Это цыгане ехали, целый табор откуда-то с Дона. Так они их накрыли бомбами, а потом, когда те кинулись врассыпную, — из пулеметов. Идет на бреющем и поливает — людей, лошадей, всех подряд. Цыгане многодетные, ты же знаешь… — Андрей Федорович замолчал, щадя ранимую душу Арслана. У него самого, когда он вспоминал подробности налета, лицо сделалось еще более суровым. — Вот какое дело — война. Очень страшное. И если ты хочешь участвовать в ней, ты должен отнестись к этому очень серьезно…

Шофер, лежа головой на руле, шумно вздохнул во сне. Волжский оглянулся.

— Вымотался мужик… После этих налетов обком распорядился полностью прекратить движение днем и двигаться только ночью. А ночью — толчея, неразбериха. Потерялись у нас два колхоза. Видать, сбились с дороги. Вот носимся по степи, ищем. Остальных к утру попрятали. Кого куда. Скот — в балки, людей — в хотоны. А этих нужно найти…

— А сами вы не попадете под бомбы? — спросил Арслан.

Андрей Федорович усмехнулся:

— Думаю, что нет. Видишь, как машину размалевали. Лягушка не лягушка, ящерица не ящерица. Мне за это художество ответ держать перед директором МТС. Его это техника. — Лицо Волжского, согретое легкой усмешкой, опять посерьезнело. — Так вот, насчет участия в войне. Участвовать нужно обязательно. Но — умно и по-деловому. Никакой самодеятельности. За «кулацкого сынка» Хамжалу, может, и стоило дать по шее, хотя сейчас не время сводить счеты друг с другом. А вот относительно того, что вам делать, то тут, видимо, Хамжал прав. Уходить. Только уходить.

— Андрей Федорович!..

— Я знаю, что ты скажешь, — остановил его Волжский. — Ты хочешь расквитаться за Басанга. Но если ты просто подберешь винтовку и выстрелишь в первого попавшегося фашиста, то еще неизвестно, убьешь ты его или нет. А вот второй тебя точно убьет. И хотя поступок твой будет храбрым, но очень мало полезным. Догоняй ребят, Арслан. Я их видел. И они мне все рассказали. Я не знал только о похоронке. А видимо, в этом-то все и дело. Не похоже на тебя, чтобы ты принял такое безрассудное решение, и я, признаться, удивился и огорчился, когда ребята мне рассказали об этом. Но сейчас мне все ясно. Догоняй своих, и уходите за Волгу. Кстати, Хамжал жалеет, что обидел тебя. Он, в общем-то, неплохой парень, только излишне самолюбивый и горячий. Ну, время покажет, кто из вас на что способен. Вы сейчас все проходите проверку на прочность.

Андрей Федорович взял с заднего сиденья потертую командирскую сумку. Достал блокнот, почтовый конверт и карандаш.

— У меня к тебе дело, — сказал он, раскрывая блокнот. — Проедешь с полчаса по дороге, увидишь в ложбине десять тракторов. Передай записку бригадиру. Пусть они до вечера там стоят. А как стемнеет — пусть двигаются на хотон Шаралджан. — Волжский набросал несколько строк, вырвал листок, сунул в конверт и протянул Арслану. — До места километров двадцать пять. Догонишь ребят — а они сейчас на полпути к Шаралджану, — заедете в хотон. Первый деревянный дом справа — Натыра Гаряева. Зайдете, скажете хозяйке, что от меня. Вам нужно поесть, отдохнуть. Я тоже заеду. Если успею до ночи, значит, дальше поедем вместе. Не успею — догоню вас еще до Волги. Теперь я с вас глаз не спущу! — пригрозил Андрей Федорович.

Он убрал блокнот и карандаш, застегнул ремешок сумки и положил ее на заднее сиденье. Затем повернулся, пригладил волосы и надел картуз.

— Ну, до встречи? — Волжский улыбнулся, прищуривая глаза. Пожал Арслану руку. — Поехали, Вася!

Шофер, калмык средних лет, сразу поднял голову, словно и не спал вовсе. Но глаза у него были красные и припухшие, как после тяжелой бессонницы.

Диковинной раскраски машина, медленно переваливаясь с боку на бок, покатила по дороге. Пока она ехала по целине, у нее из-под колес выбивался легкий дымок пыли. Но едва она съехала на дорогу, как за ней потянулся следом густой пыльный хвост. Машина скоро скрылась из виду, шум мотора затих, а пыль все еще стояла, медленно оседая над дорогой. И у Арслана тревожно сжалось сердце, когда он подумал, как заметна будет эта пыль сверху, с самолета.

Арслан посмотрел на красную печатную марку на конверте — женщина-работница в косынке ответила ему дружеским взглядом. Он отстегнул пуговку на нагрудном кармане — и конверт лег рядом с похоронкой. Все же после разговора с Андреем Федоровичем эта страшная бумага стала как будто бы немного полегче.

Арслан закинул повод на шею дончаку и, ступив в стремя, сказал:

— Андрей Федорович говорил чабану про воду. Там мы с тобой и напьемся. Понял? Ну и давай, раз понял.

Давно не собиралось в доме Натыра Гаряева столько гостей. Трое сидели пили чай. Четвертый, самый дорогой гость, передал, что скоро подъедет. У хозяйки, Булгун Гаряевой, был праздник.

Их старшего сына еще в тридцать пятом году взяли в армию. Отслужив срочную службу, он поступил в школу командиров. Войну встретил кадровым офицером, капитаном. Младший сын ушел на фронт через три дня после начала войны. В мае этого года Булгун получила извещение, что он умер в госпитале. Сам глава семейства, Натыр, в девятнадцатом — двадцать первом годах служил с Волжским в Калмыцком революционном полку. Потом был на партийной работе, а перед войной его избрали председателем Шаралджанского колхоза. На фронт он ушел добровольно. Они со старшим сыном воевали второй год, и пока пули их миновали. С Натыром Волжский встретился в Сталинграде прошлым летом, о чем написал Вулгун. Они сфотографировались вместе на память, но карточки еще были не готовы, и Волжский обещал прислать их после или даже привезти. До войны он навещал однополчанина каждый год.

Булгун варила мясо и очень волновалась, что не управится к сроку.

— А когда придет Андра? — в который уже раз спрашивала она.

Арслан снова пересказал ей все то, что слышал от Волжского.

— Говорил, приедет вечером, а сам не едет. Стемнело уже, — тревожилась Булгун. — Уж не попала ли в него бомба-момба? Ой дярке, сохрани и помилуй!..

Арслан, Хамжал и Болха в ожидании мяса пили чай с борциками. Они почти не разговаривали: стеснялись Булгун и были еще под впечатлением увиденного на страшной дороге. Все это угнетало их. Особенно подавлен был Хамжал. Они с Болхой успели довольно далеко уехать, и Арслан догнал их уже перед самым Хотоном. Ему повезло: он только видел последствия вчерашнего налета, сегодня немецкие самолеты здесь не появлялись. А Хамжал и Болха попали накануне под бомбежку. И когда Арслан догнал их и спешился, они кинулись к нему со своей повозки. Болха плакала, уткнувшись ему в грудь, а Хамжал стоял бледный с нервно дрожащими губами…

Накаленный добела августовский день за окном угасал. Вдруг тревожно взбрехнул и завизжал, ласкаясь к своему хозяину, пес. Мужской голос приветливо сказал что-то собаке.

— Андра! — сорвалась с места худощавая и очень подвижная для своих пятидесяти лет Булгун.

Без стука, по калмыцкому обычаю, шагнул через порог Андрей Федорович. Сразу бросилась в глаза белая повязка, косо выглядывающая из-под картуза.

— Мендэ, — улыбнулся Волжский, остановившись у двери и снимая головной убор. — А как мясо-то пахнет!..

Арслан вскочил, выхватил из-под себя табуретку, кинулся с ней к Андрею Федоровичу: ему показалось, что тот сейчас упадет. Волжский тяжело опустился на табуретку.

— Спасибо. Ну что вы, что вы, Булгун! — ласково остановил он плачущую хозяйку. — Ничего страшного. Так, поцарапало. Вот шофера моего ранило тяжело.

— А где же он? — спросила Булгун, вытирая слезы платком, который висел у нее слева у пояса.

— Тут недалеко у него сестра живет. Его к ней повезли. — Волжский перевел дух. — Болха, налей мне, пожалуйста, чаю, горит все внутри. Нельзя согреть воды, Булгун? Надо бы мне эту царапину обмыть да и вообще умыться. Пылищи на мне — хоть соскребай ножом.

Булгун засуетилась у печки. Она отставила кастрюлю с мясом и на ее место водрузила большой черный чугун. Хамжал, пришедший в себя после появления Андрея Федоровича, принес из сеней воды. Привстав на носки и покраснев от усилия, он налил полный чугун и даже немного пролил мимо. Плита яростно зашипела, и брызги мгновенно свернулись в кипящие темные шарики, которые приплясывали и таяли на глазах. Через несколько мгновений плита была совершенно суха.

Булгун накрыла чугун дощечкой и положила в печку несколько кизяков, затем бегом выскочила в сени, видимо, помыть руки. Вернувшись, достала большое деревянное блюдо — тэвеш и выложила на него кусок благоухающего мяса. Из кастрюльки поменьше стала вынимать нарезанное плоскими квадратиками и ромбиками тесто и обкладывать им мясо.

Андрей Федорович, отхлебывая чай из пиалы, спросил:

— Вы получили мое письмо, Булгун? Я писал, что встретил Натыра в Сталинграде.

— Получила, получила, Андра. Ой, расскажи, какой он, что говорил? Так мало получаем писем, совсем мало.

Волжский видел Натыра год назад. Но случилось это после того, как Натыр ушел из дома. Но бедная женщина слушала Волжского так, словно он встретил ее мужа вчера. Андрей Федорович, не скупясь на подробности, рассказывал, каким здоровым и веселым он нашел Натыра, и Булгун улыбалась и кивала в такт каждому его слову. При этом ее руки не знали ни минуты покоя.

Волжский закончил свой рассказ, а разрумянившаяся от хлопот возле печки Булгун еще улыбалась. Вдруг вилка, которой она доставала тесто, громко стукнула по столу. Булгун торопливо закрыла лицо платком.

— А Костя наш… Костя… Костя…

Она раскачивалась из стороны в сторону и негромко причитала, стараясь сдержать свое горе, но оно пересиливало и выплескивалось наружу.

Андрей Федорович торопливо поднялся и осторожно обнял ее за плечи.

— Ну-ну, ну-ну, — говорил он, осторожно гладя ее по голове. — Не надо так убиваться. Кончится война, вернутся Натыр и Лиджи. Все наладится…

— А Костя? — Она подняла лицо. Слезы, застрявшие в морщинах, блестели при свете горящей свечи. — А Костя? — повторила она с какой-то упрямой надеждой, словно не хотела смириться с похоронкой.

Но Волжский, этот сильный и мудрый человек, который был для нее старшим братом мужа, мог далеко не все. Болха тоже плакала, ребята стояли, судорожно давясь слезами. Вдруг снова послышалось яростное шипение плиты. Булгун отпрянула от Волжского. Дощечка на чугуне приподнялась — наружу выбивалось белое облако пара, тусклая матовая поверхность чугуна блестела, словно покрытая лаком, от выбежавшей через край воды.

Булгун сдернула дощечку. Пар столбом ударил в потолок. Быстро вытерев платком лицо, Булгун взяла рогач. Арслан хотел перехватить его у нее, но она не позволила это сделать.

— Не надо, сынок, обваришься. Принеси-ка лучше холодной воды и таз. — Немного откинувшись назад, Булгун приподняла рогачом чугун и ловко переставила его на край плиты. И тут же скомандовала: — Снимай, Андра, ремень с пистулом-мистулом да снимай рубашку.

Толкаясь и мешая друг другу, ребята поставили на табурет таз, начерпали кружкой горячей воды, а затем разбавили холодной. Андрей Федорович расстегнул пояс и повесил его на спинку кровати. Морщась от боли, стянул через голову гимнастерку, закатал рукава белой нательной рубахи и взял мыло.

— Мы проскочили почти до самой Элисты, — рассказывал он, тщательно намыливая руки. — А там уже немцы. И в Яшкуле тоже, судя по стрельбе. Ну, нашли мы наших, направили куда следует. Возвращаемся. Совсем уж близко догоняют нас четыре самолета. А за нами по дороге — дымовая завеса. Мы задним ходом шмыг в это облако пыли. Они нас и потеряли, и — вслепую — по облаку. Сначала кинули бомбы, штук пять каждый, а потом прочесали из пулеметов. Ну, с бомбами они зря старались, в пустоту все это ушло. А из пулеметов не промазали. Улетели они, а мы с Васей давай оказывать друг другу первую помощь.

За окном послышался гул мотора. Сначала несильный, потом звякнуло стекло. Волжский тревожно повернулся на этот звук.

— Что-то рановато пришли наши трактора. Арслан, ты передал бригадиру записку?

— Передал, Андрей Федорович. Он при мне прочитал и сказал, что раньше вечера не тронутся.

— Выходит, сказал — и тут же тронулись… да, совсем забыл! — Андрей Федорович разогнулся над тазом. — Булгун, я же привез фотокарточку. Нашу с Натыром — помнишь, я писал?.. Арслан, достань из нагрудного кармана партбилет, там фото.

Юноша шагнул к кровати, на спинке которой висела гимнастерка. К прерывистому шуму дизелей и гусеничных траков, доносившемуся из степи в хотон, добавился ровный гул автомобильных моторов. Где-то совсем рядом громко газанул тяжелый двухцилиндровый мотоцикл. Во дворе раздался тревожный собачий лай, тут же оборванный короткой автоматной очередью. С грохотом отлетела входная дверь, и два солдата в чужой незнакомой форме, тяжело топая, вломились в комнату.

— Руки вверх! Всем стоять! — гаркнул первый солдат. Второй, держа автомат наперевес, подстраховывал его, как это было предписано уставом и как он это делал уже много-много раз.

Мужчина. Два сопляка, один в красноармейской форме. Девчонка. Старуха. На спинке кровати пояс с кобурой.

Первый солдат отработанным жестом подтолкнул автоматом мужчину лицом к стене, а затем и парня в штатском. Вынул из кобуры пистолет и опустил в распахнутый ниже ремня карман кителя.

— Ты больше никакой тут пушки не видишь? — спросил он, оглядывая второго солдата.

— Нет, — ответил тот, не отходя от двери. — Пощупай-ка их.

Мужчина с забинтованной головой был в сапогах и галифе, под белую нательную рубаху медленно стекала вода с мокрого лица и шеи.

— Комиссар?

Первый солдат похлопал рукою по галифе мужчины, вывернул карманы. Ни оружия, ни документов не было.

— Ти есть комиссар?

Второй солдат сказал, прижимаясь к косяку двери:

— Болван, у него же на морде все написано.

Первый солдат ударил мужчину в подбородок. Глухо стукнулась о стену забинтованная голова.

— Внимание, Курт!

Первый солдат отскочил в сторону. Парень в штатском решился вмешаться в разговор:

— Эр ист майн лерер![39]

— Смотри-ка, — оскалился второй солдат, — этот татарин говорит по-немецки. Дай ему как следует!

— Он не татарин, — ответил первый. — Он калмык.

— Все равно дай.

Первый солдат со всей силой ударил парня в штатском. Старуха и девчонка кинулись поднимать его. Парень в красноармейской форме испуганно жался к стенке. Видимо, он не на шутку перетрусил. Первый солдат увидел гимнастерку на спинке кровати и проверил карманы — пусто. Взял за угол кровать и рывком перевернул ее.

— Всех клопов распугал, — сказал второй солдат.

— Их ист лерер[40], — проговорил мужчина. На его белой повязке расплывалось алое пятно крови.

— Дай еще этому учителю. Чтобы заткнул свой рот.

Первый солдат ударил мужчину кулаком в лицо.

— Теперь проверь остальных, — сказал второй солдат. — Начни с сопляка в форме.

Пока продолжался обыск, парень в красноармейской форме стоял бледный и трясся от страха.

— Он, наверно, выбросил свою пукалку. Видишь? — Первый солдат пренебрежительно запустил палец за узкий брючный ремень, который стягивал талию парня. — Он переодевался, но не успел. Или не нашел больше ничего.

— Ну, давай ставь его к стенке, рядом с учителем.

Первый солдат завел ствол автомата парню за плечо и подтолкнул его к мужчине, который тут же поддержал его.

— А курочку оставь мне. Я знаю, что мне с ней делать, — ухмыляясь, сказал второй солдат.

Первый солдат громко заржал:

— Ты не на девчонку пяль глаза, а следи за этими монголами!.. Слушай, тут какая-то ихняя азиатская жратва.

— А что там такое? Пахнет жареным мясом.

— Вареное мясо и тесто. Бифштекс а-ля Чингисхан. Запашок — зашатаешься!

— А если это какая-нибудь дохлятина? Черт их знает, что они тут жрут?

— Какая тебе разница? Собачьи уши не торчат? Ну и хорошо! Ты, я вижу, стал очень привередливым. Интересно, в каком ресторане ты был вчера?

— В том же, что и ты! У Трейчке, с его походным котлом для варки асфальта.

Первый солдат снова заржал — на загорелом и грязном лице блеснули здоровые большие желтые зубы.

— Берем этих двоих и сматываемся отсюда!

Первый солдат показал мужчине и парню в красноармейской форме автоматом на дверь:

— Марш! Скорее!

Мужчина кивнул головой — мокрые руки у него были подняты — в сторону парня в форме:

— Эр нихт золдат. Эр ист шулер[41].

— Их нихт золдат, — скороговоркой повторил за ним парень. — Их ист шулер!..[42]

— Марш! — заорал первый солдат, толкая стволом автомата мужчину к двери. Но тот не побежал, а медленно двинулся к выходу.

Второй солдат отступил от двери, пропуская этого широкоплечего сутулого человека в нижней рубахе с закатанными рукавами и забинтованной головой. Когда тот поравнялся с ним, он тоже ударил его автоматным стволом в плечо, но мужчина словно бы и не обратил на это внимание и не ускорил шаг.

Первому солдату не сразу удалось оторвать от стены парня в форме. Он пытался просунуть ствол автомата между его спиной и стенкой, но тот как будто бы прирос к ней. Задыхаясь и дрожа, он повторял: «Их нихт золдат. Их ист шулер» — и бормотал что-то еще на своем языке, так не похожем на русский, который солдат тоже не понимал, но уже привык слышать. Парень в штатском, старуха и девчонка громко кричали и размахивали руками. Тогда первый солдат, спокойно и не сомневаясь в своей абсолютной правоте, несколько раз ударил его рукояткой автомата по лицу. И только после этого, превозмогая дрожь в ногах, он направился к выходу, подгоняемый в спину стальным автоматным стволом.