Белый курган

III

Они сошлись в пустой колхозной конюшне за бугром. Шли поодиночке, чтобы не привлекать внимания. День уже тускнел, выгорал от жара. Над степью неподвижно стояло сизое марево. С запада доносился глухой, сдавленный гром орудий, и нагретый воздух дрожал, как вода на поверхности озера, тронутая дуновением ветра.

Маленькое комсомольское собрание открыл Хамжал. В застиранной солдатской гимнастерке и галифе, в намазанных дегтем кирзовых сапогах, он выглядел как настоящий красноармеец. И только узкий брючный ремень, которым он был подпоясан, явно не гармонировал с его общим видом.

Посредине конюшни лежала опрокинутая кверху колесами тачка, на которой, словно на трибуне, и устроился Хамжал.

— Ну так. На повестке дня у нас один вопрос, — объявил он. — Наши задачи в связи с приближением немецко-фашистских захватчиков…

Болха насмешливо перебила его:

— Уж не собираешься ли ты сделать небольшой доклад? Часика на полтора?

В ситцевом платочке, в сатиновом белом в черный горошек платье, она стояла, опершись плечом о столб. Плоский солнечный луч рассекал клубящийся за ее спиной полумрак.

— Да, газеты мы читаем, — в тон ей заметил Арслан.

Немного смущенный репликой товарища, Хамжал горделиво вскинул голову:

— Ну и что же ты в них вычитал?

— Нет, Хамжал, скажи лучше, что ты предлагаешь, — вмешалась в разговор нетерпеливая Болха, предваряя резкость Арслана. Она не любила их постоянных стычек. — Договаривай, раз уж начал. Только не читай нам проповеди… Слышишь?..

— Я предлагаю уходить, — решительно и сердито сказал Хамжал. — Транспорт есть, и надо уходить сегодня же. Пока не прихватили нас тут.

— Почему уходить? — спросил Арслан. — Зачем?

— О каком транспорте ты говоришь? — Теперь уже Болха опередила готового ответить резкостью Хамжала.

— Отец оставил лошадь. А повозку разобрал и спрятал по частям в разных местах. Я ему помогал и знаю эти места. Чем это тебе не транспорт? Соберем повозку и в путь.

Отец Хамжала, Овши Бавриков, был старшим конюхом, и Болха помнила, на какой повозке он ездил. Что ж, это действительно транспорт.

— Ты говоришь так, вроде мы уже все решили, — возразил Арслан. — А мы ведь еще ни о чем не договорились.

— А чего тут договариваться? — Хамжал кинул взгляд на Болху. Она молчала, и он почувствовал в ней возможную союзницу. Тон его сделался мягче. — Мы не получили никаких указаний. А разве мы сами не знаем, что делать? Партийные и советские работники уехали — значит, и нам, комсомольцам, надо уходить. Или ты не можешь жить без указаний сверху? — съязвил он.

Арслан усмехнулся.

— Неправда, что нет указаний. Сталин что сказал? Чтоб создавать партизанские отряды и бить врага. Чтобы земля горела под ногами фашистских гадов! Какие тебе еще нужны указания? Я считаю, для нас — это закон, и мы должны его выполнять.

Хамжал соскочил с тачки, задев колесо. Оно медленно завертелось у него за спиной. Арслан шагнул ему навстречу. Теперь они напоминали двух бычков, собравшихся помериться силами.

— Да ты, видно, решил, что Сталин обращается прямо к тебе! Ха-ха, посмотрите на этого партизана!.. Что мы тут сможем сделать голыми руками? — Хамжал потряс перед лицом Арслана растопыренными пальцами. — Нам нужно уходить за Волгу, пойми ты это. Там мы вступим в армию, получим оружие и будем драться с немцами, а не пулять из рогаток.

— Драться можно и нужно здесь, и сейчас, — твердо сказал Арслан. — Немцы уже в Калмыкии, а ты еще только собираешься драться с ними. И не такие уж мы маленькие. Вспомни о Зое! Сколько ей было лет? Как ты думаешь?

Это был сильный и убедительный довод. Болха пока еще не вмешивалась в их спор и задумчиво чертила носком тапочка на земляном полу конюшни.

— Что ты сравниваешь Подмосковье и Калмыкию? — возмутился Хамжал. — Там леса, там можно партизанить. А тут голая-голая степь кругом. Как здесь можно спрятаться?

— А как партизанили в гражданскую войну?

— Так то в гражданскую! Тогда, считай, самолетов не было. А сейчас немецкие самолеты сделают из тебя в два счета рубленое мясо. — Хамжал фыркнул. — Да и где у нас партизаны? Зоя была в настоящем отряде, с командиром, комиссаром, штабом…

— Нет — так будут! А может быть, уже есть, только мы не знаем про них. В нашей степи обязательно оставят подпольщиков, — не уступал Арслан. — Не могут не оставить. Значит, мы должны связаться с ними…

— Кто с тобой будет связываться? Зое было восемнадцать лет, а тебе?

— А мне по-калмыцки — семнадцать!

— И как ты объяснишь? Дядя, не смотрите, что я маленький, мне по-калмыцки — семнадцать лет. А дядя, как назло, русский и об этом понятия не имеет, — с усмешкой сказал Хамжал.

— Я этому дяде совсем о другом скажу, — возразил Арслан. — О Гайдаре! Ему же было шестнадцать лет, когда он командовал полком.

Хамжал с досадой шлепнул себя по ноге:

— Так это когда было!..

Болха тяжело вздохнула: нет, видно, не договорятся ребята. Две ласточки, словно играя в салочки, влетели в распахнутые двери конюшни. И в это время тяжелый грохот перекатился через гребень бугра, и перепуганные ласточки одна за другой выпорхнули на волю.

Хамжал, прислушиваясь к орудийному грому, показал пальцем:

— Слышал? Регламент! А ты митингуешь. — Он взялся за свой пояс, словно это был настоящий солдатский ремень. — Короче, так. Я предлагаю подвести черту. Будут другие предложения?.. Нет. Поступило два предложения. Первое: уходить. Кто за это предложение? Прошу голосовать!

Хамжал высоко поднял ладонь, как будто он сидел на собрании в многолюдном зале и нужно было тянуться, чтобы его заметили за лесом поднятых рук. При этом он требовательно смотрел на Болху. И под его пристальным взглядом девушка медленно потянула руку вверх.

— Порядок, — сказал довольный Хамжал. — Большинство — «за». Второе предложение можно не ставить на голосование.

Арслан смотрел, как на руку Болхи упал косой плоский луч света и золотые волосики вспыхнули и загорелись. Ему казалось, что ее тонкая гибкая рука похожа на стебель тюльпана, а ладонь — на цветок. Но сейчас эта рука предала его. Правда, Болха никогда не клялась ему в верности до гроба. Она не отдавала видимого предпочтения никому из них. Но Арслану казалось, что между ними есть что-то общее, чего явно нет между ней и Хамжалом. И сейчас он чувствовал, что его предали, и ему, как маленькому, хотелось заплакать.

А Хамжал продолжал:

— Значит, запасаемся харчами и сегодня вечером, по одному, организованно, сходимся в ложбине Мохлана. Там спрятана разобранная повозка. Собираем ее, смазываем — деготь я захвачу, — запрягаем, и айда. Думаю, к утру будем у озера Борнур…

Когда Хамжал сказал «сегодня вечером», Болха почувствовала неловкость — наверно, все-таки он прав, но как нехорошо, когда двое против одного. Да еще друзья!

— Как сегодня? — растерянно проговорила она. — А мама?

Девушка замолчала. Одно дело — говорить об уходе, другое — уходить. Ей вдруг стало жалко мать, она представила себе ее сморщенное, плачущее лицо, когда та узнает об их уходе. И Болха растерялась: страшно оставлять мать под немцами и страшно остаться одной.

Кажущаяся самостоятельность, о которой они мечтали, требовала самостоятельного сурового и жестокого решения.

Хамжал засмеялся:

— Ты думаешь, родители произнесут йорел[30], если мы скажем им? Разве тебя мать отпустит?

Девушка отрицательно покачала головой.

— А тебя, Арслан, тетка тоже не пустит…

Арслан стоял, полуотвернувшись от них. В прямоугольном проеме широко распахнутых ворот виднелась степь, которая уходила полого вниз, и оттого казалось, небо над ней поднималось круто вверх. И все это пространство было наполнено голубоватым солнечным воздухом. Между степью и небом плыли белые с сизой каемкой облака.

Через ворота конюшни Арслан видел дорогу, выползавшую из-за бугра, и петлявшую из стороны в сторону, и исчезающую далеко в степи, где были рассыпаны маленькие селения. Это была их родина, их степь, которую топтал коваными сапогами коварный и жестокий враг.

— А я и не буду спрашивать у тетки, — сказал Арслан, повернувшись к Хамжалу. — Я никуда не поеду.

— Как это не поедешь? — вспыхнул Хамжал. — А решение собрания? Для чего мы голосовали? Ты комсомолец или нет?

Болха попыталась смягчить напряжение:

— Арслан, ты не прав. Нам нельзя оставаться. Здесь мы ничего не сможем сделать, будем только сидеть сложа руки. Надо уходить со всеми. Там мы сумеем быть полезными…

Арслан не смотрел в ее сторону.

— Я тебя спрашиваю: ты комсомолец или нет? — не унимался Хамжал. — Для тебя существует комсомольская дисциплина?.. — Но Арслан молчал. И Хамжал потеряв терпение, крикнул: — Зачем мы его уговариваем? Тратим попусту время? Ты еще не поняла, почему он так хочет остаться? А я сразу догадался! Ог ждет немцев, кулацкий сынок!..

Болха с возгласом «Это неправда!» кинулась между ними, пытаясь предотвратить неминуемую драку и рискуя получить хороший тумак.

— Перестаньте сейчас же! — кричала она. — Ничего себе комсомольское собрание!.. Кому я говорю! Арслан! Хамжал! Чтоб у вас руки отсохли!..

Снова короткий грохот донесся со стороны бугра, прокатился через распахнутые ворота и затерялся в траве на склоне. Оцепеневшие на мгновение ребята стояли, шумно дыша и яростно сверкая глазами.

— Солдаты! Партизаны! — негодовала Болха. — Испугались вас немцы! Да вы еще до их прихода изувечите друг друга!

— Ты… ты тоже так думаешь, как он? — выдохнул Арслан, кивая в сторону встрепанного Хамжала.

Он подхватил с земли оброненную в потасовке тюбетейку и выскочил из конюшни.

— Арслан! Арслан! — выбежала вслед за ним Болха. — Подожди!.. Я зайду вечером за тобой, слышишь?..

— Пусть бежит! — отдуваясь, проговорил Хамжал. — Не терпится ему своих встретить.

Болха с негодованием посмотрела на него:

— Зачем зря чернить человека! Это же наш товарищ!..

На другой день после комсомольского собрания, которое проходило в конюшне, пасти личный скот по дошла очередь Болхи. Но напрасно ожидала ее Амархан, выгнавшая со двора свою корову. Вместо Болхи на дороге показалась ее мать, крикливая Шарка. Зареванная, непричесанная, она с руганью налетела на Амархан, которая сразу и не поняла, что Болха тайком убежала ночью, оставив записку. Убежала, чтобы вступить в армию и воевать с фашистами, так она написала.

— Это все чертов Хамжал, сын хромого Овши! Это он уговорил девчонку! Чтоб у него рот зарос, чтоб еда застревала в глотке! — вопила она на весь хотон. — С немцами воевать собралась, вы только послушайте! Похитил девчонку, негодяй, подлец! Сколько лет мы не слышали о таком? Бедная я, бедная! Сегодня моя очередь пасти, а кто мою корову пасти будет? Кто? Похитил моего пастуха, чтоб у него и одной ноги не осталось, чтоб никакая дурочка не посмотрела в его сторону!.. Слушай, сестра, — заискивающе обратилась Шарка к Амархан, — смогут ли твои ребята попасти за меня? По-соседски, по-родственному. А я их такими борциками[31] угощу — пальчики оближешь!..

И Хюрюмчя с Арсланом отправились на выпас второй день подряд. Хюрюмчя был недоволен. Вчера он полдня пас один, Арслан пропадал неизвестно где. И вдобавок сегодня приходится отдуваться за отлынивающую от дела девчонку. Что ему, больше всех надо?..

— Ладно, не бурчи, как старик, — сказал Арслан. — Можешь покататься. Только смотри не загони коня!..

Братишка сразу повеселел. Дело в том, что Даваевы неожиданно обзавелись верховой лошадью. В это время по степи бродило множество всевозможного скота, отбившегося при эвакуации. И вот как раз неделю назад Арслан поймал у озера коня с недоуздком. Конь был молодой, хороший, только сильно истощен. Ребята тайком от Амархан таскали из дому овес, подкармливали своего Аранзала — так они величали этого мышастого дончака. И конь поправлялся буквально на глазах.

В хозяйстве Найты отыскалось старое седло. Арслан незаметно унес его и припрятал в ложбине, подле которой пасли хотонский скот. Здесь же нашел свое пристанище и Аранзал.

Арслан опасался сажать в седло Хюрюмчю: тот немедленно начинал работать поводом и пятками. В этом мальчишке жил прирожденный наездник, и он готов был, за отсутствием соперника, устроить состязания с орлом, ветром, собственной тенью. Их коню это было пока что еще явно не под силу.

Сегодня Арслан позволил братишке немного разогреть дончака. И пока Хюрюмчя, весело гикая, гарцевал вокруг неодобрительно косившихся коров, сам Арслан лежал на бугорке, грыз травинку и думал о том, что произошло вчера. Хотя все это началось еще очень давно…

Он уже отучился четыре года в Шорвинской школе, когда приехали Болха и Хамжал. Они кончили начальную четырехлетку в Харнуде, и теперь родители привезли их в улус продолжить учение. И они попали в один класс с Арсланом.

В степных хотонах русских почти не было, а Арслан с первого класса учился с русскими ребятами. Да и учителя в улусе были получше. Поэтому он быстро обогнал своих однохотонцев.

Родители Болхи и Хамжала просили его помочь их детям. Он с готовностью согласился. Но если простодушная девушка была только благодарна ему за оказанную помощь, то заносчивый Хамжал сразу же невзлюбил товарища по классу. От помощи он не отказывался, просто не мог отказаться, но считал необходимым соревноваться с ним во всем, кроме учебы, где он был явно слабее.

Однажды они играли в альчики[32]. Двое мальчишек уже выбыли из игры и стояли сбоку, наблюдая, как сражаются Хамжал с Арсланом. Бил Хамжал. Отойдя за черту, он поднес к глазу саху[33], повертел ее между большим и указательным пальцами и бросил. Тяжелая бита промелькнула над рядом альчиков. Промах.

Теперь была очередь Арслана. Он прицелился своей выкрашенной в красный цвет сахой и ударил по кону. Из очерченного мелом круга вылетели два альчика: бита лежала в круге. Настал черед выбить по одному из десятка оставшихся альчиков, а это не составляло никакого труда. Хамжал проиграл.

Арслан весело направился к кругу. Но Хамжал схватил его за рукав.

— Поставь альчики на место и бей снова, — потребовал он. — Ты заступил за черту.

Арслан оглянулся. Он знал, что бросок не засчитывается, если заступишь за черту, и поэтому старался не придвигать ногу вплотную к отметке. Его след хорошо был виден на пыльной земле.

— Смотри, Хамжал, — показал он след своему сопернику. — Вот где я стоял. Даже не доступил до черты. Все было по правилам.

— Ребята, будьте свидетелями! — обратился Хамжал к зрителям. — Вы же видели, что он заступил за черту. Бросок не считается. Пусть бьет снова.

Оба мальчика проиграли Арслану. Им было досадно, и они не преминули бы засвидетельствовать, если бы он действительно нарушил правила. Но врать они не хотели.

— Арслан бросил правильно, — заявили они единодушно, хотя и без видимого энтузиазма.

Хамжал рассвирепел.

— А-а, значит, вы все заодно! — Он швырнул в круг свои биты. — Забирай мои альчики и сахи. Все забирай! Видно, ты хочешь разбогатеть, чтобы тебя сослали в Сибирь, как твоего отца!..

Не взглянув на кучку выигранных альчиков, Арслан повернулся и пошел домой. Он старался не показываться людям на глаза, чтобы они не видели, что у него могут невольно показаться слезы. Первый раз его попрекнули родителями. И это сделал его друг — Хамжал.

Он знал, что его родители раскулачены. Однажды, еще в первом классе, также в самый разгар игры, его вместе с другими ребятами позвали домой делать уроки. Неподалеку был детский дом, там бегали и кричали ребятишки. Им не нужно было разлучаться. Они играли и делали уроки всегда вместе. Кто-то из товарищей Арслана вслух позавидовал им. Но другой возразил:

— Зато у них нет баавы[34] и ааки!

— Да, это точно, — согласился первый. И уже не с завистью, а с сожаленьем сказал: — Кто уложит их в постель, кто скажет доброе слово?.. — Мальчик явно повторял то, что слышал от взрослых.

Сам Арслан не был обделен лаской, пожалуй, он видел ее даже больше, чем Басанг и Хюрюмчя. Но одно преимущество они все-таки имели перед ним — звали Найту и Амархан отцом и матерью. Впервые смутные образы родителей не совпали в сознании Арслана с Найтой и Амархан. Впервые он так тяжело и откровенно затосковал по словам «мама» и «папа».

В тот же день он решил подробно расспросить обо всем тетку. Амархан всплакнула и рассказала ему все. Он тогда не понял, что значит «раскулачивание», «ссылка», но запомнил эти слова, и они накрепко запали в его сознание. Тетка сказала, что его родители живут далеко отсюда и не могут приехать к ним. Это огорчило мальчика. Однако главное было то, что у него есть отец и мать и их можно ждать.

Со временем он узнал более подробно о судьбе своих родителей. И о том, как его похитили. И о том, что родители не решаются писать в Шорву, чтобы как-нибудь не повредить ему, Арслану. Теперь он не рассчитывал на скорую встречу с отцом и матерью, но все с большей теплотой и любовью думал о них. Он по-своему представлял себе события, разрушившие их семью. Ему казалось, что это было что-то вроде грозы, наводнения или землетрясения — все три главных несчастья, три страшных беды, о которых поется в «Джангаре».

Его любви к родителям не мешало чье-то злословие. Он никогда не слышал о них ничего плохого. И вот Хамжал первый возвел хулу на отца.

Но все равно они были тесно связаны друг с другом: учились в одном классе, вместе жили в интернате. Они были из одного хотона и не расставались даже на летние каникулы.

После того памятного случая они какое-то время сторонились друг друга. Потом Хамжал первый подошел к Арслану, и они помирились.

Хотонские ребятишки скоро освоились в интернате. Теперь уже и Хамжал с Болхой больше не нуждались в помощи Арслана. Но они по-прежнему держались втроем как земляки — спокойный немногословный Арслан; не терпящий соперничания, самолюбивый Хамжал и веселая, смешливая, добрая Болха. И как и раньше, отношения Арслана и Хамжала были похожи на дружбу-вражду.

Вины Арслана в этом не было. Он жил, не завидуя ничьим успехам. Напротив, Хамжал должен быть всегда впереди всех. Одно время он, как ему казалось, настолько обошел Арслана, что мог позволить себе относиться к нему почти по-дружески. Он занимал видный пост в школьном ОСОАВИАХИМе, выступал на всех собраниях, и теперь не было в школе фигуры более заметной, чем он. Арслан же, наоборот, не любил быть на виду и тем более выступать и потому был почти незаметен рядом с блестящим самовлюбленным Хамжалом.

Но в седьмом классе они оба, не сговариваясь, одновременно сделали одно важное для себя открытие. Они открыли в Болхе, которая до этого была для них почти что своим парнем, девушку, которая нравилась им обоим. Поэтому попритухшее было соперничество вспыхнуло с новой силой.

Арслан не нападал, но и отступать в этой необъявленной войне не собирался. Но поскольку блестящая карьера Хамжала, очевидно, не давала ему в глазах девушки никакого преимущества, он стал нервничать и решил снова нанести Арслану очередной удар по самому больному и уязвимому месту.

За один месяц они всем классом вступили в комсомол. Не вступил только Арслан. Он ходил с заявлением в кармане и боялся, что у него и заявление-то не возьмут, и дело даже не дойдет до собрания. А если дойдет, все равно не примут. Не место, скажут, сыну раскулаченного в комсомоле. «Почему не место? — спорил Арслан с воображаемыми нападками. — Если мой отец хотел разбогатеть, то я же не думаю ни о каком богатстве». Мальчик в мыслях своих горячо признавался в любви к Родине, заверял кого-то, что не пожалеет жизни ради нее. Вот недавно были бои на Халхин-Голе. Если бы его взяли на эту войну, он бы дрался, как герой, он бы пошел в огонь, на пулеметы, но доказал бы, что достоин быть в комсомоле…

Арслан был уверен, что его доводы весьма убедительны, но, как только представлял себе, как будет говорить на собрании, у него от страха и сомнения пересыхало горло и все путалось в голове. Вот если бы у него язык был подвешен, как у Хамжала!.. Конечно, тот наверняка поддержит его — друг ведь! Но все равно очень плохо, что он такой косноязычный.

В конце концов Арслан решился: он не мог не вступить в комсомол, как не мог не дышать, не жить. Остановив в коридоре секретаря комитета Аатэ Баатуева, он протянул ему заявление. От долгого пребывания в кармане листок выглядел помятым, несвежим.

— Слава бурхану, как говорит моя мать! — засмеялся Аатэ. — Тяжел же ты на подъем, парень. Мы уж невесть что думали, а у тебя заявление, оказывается, месячной давности. Ну и подавал бы сразу, как написал, со всеми вместе. Со всеми и приняли бы. А теперь будут принимать тебя одного, вроде как персональное дело разбирать. — Секретарь внимательно всмотрелся в лицо Арслана. Ободряя, похлопал его по руке. — Да ты не тушуйся, все будет в порядке. Мы же тебя знаем. Я только говорю, что проще надо жить, не создавать для себя дополнительных трудностей. Чего-чего, а этого добра у нас хватает.

Арслана принимали в комсомол перед самым Новым годом. В клубе уже стояла наряженная елка, по стенам висели гирлянды из цветной бумаги. Праздничная обстановка и настраивала на бодрый, веселый лад. Вполне серьезное мероприятие, каким было последнее в этом году комсомольское собрание, проходило с подъемом, с шутками и смехом. И Арслан, который очень волновался, вскоре совсем успокоился.

Подошел его черед. Аатэ Баатуев зачитал заявление, назвал имена рекомендующих. Потом попросил Арслана рассказать автобиографию. Этот рассказ занял у него не более двух минут. О своих родителях он сказал, что их раскулачили и выслали, когда ему было три года. Собрание никак не отреагировало на его заявление, потому что ни для кого это не было ни новостью, ни неожиданностью.

Выступили ребята, давшие Арслану рекомендации. Еще один парень сказал о нем хорошие слова. И когда поднял руку Хамжал, Арслан подумал, что ему, наверное, лучше бы не выступать. А то получится слишком много похвал и лестных слов, тем более от друга.

— Мы с Арсланом из одного хотона, я знаю его с детства, — начал Хамжал. — Все, что здесь говорили о нем, правильно. Он хорошо учится и помогает товарищам. Дисциплинированный. Никогда не отказывается от общественных поручений. Делится с другими, если получит из дому что-либо из харчей. В общем, повторяю, все правильно, что о нем тут говорилось.

Но я хочу сказать вот что. Арслан — очень замкнутый человек. Если к нему не обращаться, он сам редко с кем заговорит. Он вроде бы как себе на уме, словно что-то скрывает от коллектива. Спрашивается, что? Если я не думаю ничего плохого, мне и скрывать тогда нечего! Родителей Арслана раскулачили и выслали. Они — классовые враги. Может ли сын классового врага состоять в комсомоле?.. Мы живем в капиталистическом окружении. На западе — немецкий фашизм, на востоке — японские самураи. Большевистская партия, товарищ Сталин призывают нас к бдительности. И мы должны разобраться и решить, как нам быть с Арсланом Дондуковым.

Умел, умел говорить Хамжал! Двести человек находилось в зале, а слышал Арслан только скрип снега за окнами да стук своего сердца.

— Я говорю резко, — закончил Хамжал, — но я говорю так по праву дружбы. Мы друзья, и я должен быть уверен, что мой друг не держит камень за пазухой!.. У меня все!

— Ну что же, — поднялся невозмутимый Аатэ Баатуев, — серьезное выступление. Политически вполне грамотное. Действительно, с запада нам угрожает фашизм, а с востока самураи, а внутри действует недобитый классовый враг. Только я, по правде говоря, не уверен, что есть основания связывать международное и внутреннее положение нашей страны с личностью Арслана Дондукова. Его социальное происхождение? При чем тут это, он ведь лишился родителей в трехлетнем возрасте и фактически воспитывался и вырос в трудовой семье. Товарищ Сталин призывает нас к бдительности. Это верно. Но товарищ Сталин сказал, что сын за отца не отвечает…

— Сын должен отказаться от такого отца! — срывающимся голосом выкрикнул с места Хамжал. — Спросите у Арслана Дондукова: а он отказывается или нет? — И он вскочил с места, боясь, что никто больше не задаст подобного вопроса. — Арслан, ты отказываешься от своего отца-кулака?..

Аатэ постучал карандашом по графину с водой. Но Арслан уже поднялся и бледный, еле сдерживая волнение, негромко, но очень отчетливо выговаривая каждое слово, сказал:

— От кулака — отказываюсь! От отца — нет! — и, немного постояв, сел на место.

— Это не ответ! — крикнул Хамжал. — Это хитрость!

— Почему обязательно хитрость? — Аатэ пожал плечами и снова постучал карандашом по графину. — Так, садись, Хамжал. Ты уже выступил. Ну, кто еще просит слова? Хамжал говорит, что политическая обстановка требует, чтобы мы разобрались с Арсланом Дондуковым. Ну что ж, будем разбираться. Ты, Болха, хочешь что-нибудь сказать? Слушаем тебя.

Болха поднялась пунцовая от волнения.

— Я тоже из одного хотона с Арсланом, — заговорила она так звонко, как будто читала стихи у доски или на школьном вечере. — И я тоже его знаю с детства. И я хочу сказать, что он совсем не хитрый, а даже очень хороший. Просто он скромный. А Хамжал — задавака и болтун, всегда вылезает вперед и думает, что если человек не такой, как он сам, значит, у него что-то плохое на уме. А это неправильно!.. — торопливо воскликнула девушка, потому что ее слова вызвали оживление в зале.

Улыбающийся Аатэ поднял карандаш, но стучать не стал, а кивнул одобрительно Болхе: продолжай, мол.

— И еще я думаю, — снова заговорила девушка, — что Арслан правильно сказал о своем отце. Вот даже по одним этим словам можно понять, что он за человек! Он наш, советский, ему чужды кулацкие замашки отца. Но ведь это его родной отец, как же можно не любить его? И Арслан мучается; я знаю, ему очень трудно… А какой он честный! Ведь если бы он старался пролезть в комсомол, он спокойно бы отрекся сейчас от родителей. А он сказал правду, не побоялся, что ему это может повредить!

И Болха села на место. Это было так неожиданно, что секунду-другую в зале стояла настороженная тишина. А потом сразу раздался дружный хохот и аплодисменты.

Когда Аатэ с трудом восстановил порядок, с задних рядов раздался знакомый всем голос:

— Разрешите несколько слов?

У двери появился директор школы Андрей Федорович Волжский, человек лет сорока, с широковатыми для его роста плечами, что делало его несколько ниже того, чем он был на самом деле. Его хорошо знали в улусе — он здесь родился, батрачил, а в гражданскую — воевал в Первом Калмыцком революционном полку.

— Комсомол — это не потребкооперация, — сказал Андрей Федорович, — в которую может вступить всякий желающий, лишь бы он внес соответствующий пай. В комсомол принимаются люди большевистских убеждений. Молодые люди. Комсомол — это молодая гвардия большевизма. Поэтому совершенно правильно, что данный вопрос разбирается так обстоятельно, — продолжал Андрей Федорович. — Но я не согласен с Хамжалом. Во-первых, я уверен, что знаю Арслана Дондукова не хуже, чем он. Правда, я не из одного хотона с ним. Но вот уже семь лет, как мы с Арсланом находимся в стенах одной школы: я — в качестве директора, он — ученика. Я — его учитель. Я бывал у него дома, когда они жили здесь, в Шорве, и хорошо знаком с его дядей и тетей. Это настоящая трудовая семья, которая не может воспитать человека, способного держать камень за пазухой. Арслан ничем не отличается от своего старшего двоюродного брата Басанга. Словом, я не верю, что Хамжал может знать об Арслане что-то, чего не знаю я, не знают Басанг, Болха, Аатэ — не знаем все мы. А мы все, кажется, сходимся на том, что он хороший ученик и товарищ, общественник, преданный идеалам коммунизма человек. Что он не очень разговорчивый — да. Но лично я думаю, что это не порок, а просто качество его характера. Причем, — подчеркнул Андрей Федорович, — не самое плохое качество.

Волжский говорил неторопливо и негромко. Было очевидно, что он думает только о том, чтобы слова его были понятны и убедительны. Так он выступал на митингах, так вел уроки истории и географии — лучшие, интереснейшие уроки в шорвинской школе. Это была речь кадрового пропагандиста и агитатора.

— Теперь, второе — об отношении к родителям. — Андрей Федорович сделал паузу. — Вы знаете из истории о движении декабристов. Все они принадлежали к цаган ясн. Они были дворяне, помещики, что примерно соответствует калмыцким зайсангам. Были среди них и люди княжеского происхождения — русские Тундутовы из Тюмени. Однако они, как говорил Владимир Ильич Ленин, были дворянскими революционерами. И позднее многие русские революционеры вышли из цаган ясн. Есть и такие среди большевиков: Александра Михайловна Коллонтай, например, дочь царского генерала. Так что совсем не обязательно считать, что если отец кулак, то и сын тоже должен иметь кулацкую психологию. Особенно если он с малых лет воспитывался в трудовой семье. Что же касается его отношения к своим родителям, то… — Андрей Федорович остановился и подумал. — Знаете, мне очень понравилось, как сказала об этом Болха. Ведь если, допустим, человек отказался от своего отца как от врага Советской власти — это еще ни о чем не говорит. Окончательно судить о человеке будут не по этим словам, а по его делам. Лично мне такой отказ кажется еще и наивным, игрой, что ли. Отказывайся не отказывайся, а отец есть отец. Он тебя родил, и с этим ничего не поделаешь. Важно, на чьей ты стороне — опять-таки не на словах, а на деле.

После небольшой паузы Волжский продолжал:

— И наконец, третье. Мы принимаем в комсомол совсем не идеальных людей. Конечно, это означает признание за человеком известных заслуг. Арслан не делает больше, чем другие ребята из его класса. Но он не делает и меньше. Значит, по главному показателю мы должны признать за ним такое же право быть комсомольцем, как и за его одноклассниками. И все-таки в любом случае, каким бы ты ни был отличником и общественником, принимая тебя в комсомол, тебе оказывают большое доверие. Запомните это, ребята: вам оказали доверие. Все вам как бы поверили в долг. Кому-то с большим основанием, кому-то с меньшим. Но в общем, вас всех приняли на равных правах и с равными обязанностями. Ну а если по совести, разве у Арслана меньше оснований рассчитывать на доверие комсомола?.. — Андрей Федорович пробежал взглядом по обращенным к нему лицам. — К сожалению, я имею на вашем собрании только совещательный голос, но лично я бы голосовал за то, чтобы Арслана Дондукова приняли в комсомол.

Директор сел. На сцене с председательского места поднялся Аатэ Баатуев, и по залу прошел шумок: все повернулись к нему. Председатель предложил голосовать, и собрание единогласно проголосовало за принятие в комсомол Арслана Дондукова.

Было довольно поздно, когда Арслан вышел из клуба. Густой мокрый снег валил хлопьями. Ребята тут же затеяли игру в снежки. Увесистый комок снега попал Арслану прямо в голову, он, улыбаясь, поправил шапку. Легкие быстрые ноги несли его по устланной белым ковром земле. Какое прекрасное слово «доверие»! Какой замечательный человек Андрей Федорович Волжский! Хамжал… Ну что же, даже пальцы на одной руке и те неодинаковые. Зато Болха! Оказывается, какая боевая! Вот вам и слабая девчонка.

…Арслан опустился на бугорок, выплюнул сухой стебелек травы. Глупец! Без боя уступил Хамжалу! Бросил Болху! Который уже раз задевает его Хамжал — пора бы ответить по-мужски. Но он должен был уговорить Болху остаться, а не строить из себя униженного и оскорбленного. Надо же какой глупец: сбежал вечером из дома, не хотел видеть девушку. Она ведь крикнула ему вслед там, у конюшни, что зайдет, когда станет смеркаться. Амархан сказала, когда он явился затемно: «Болха приходила, спрашивала тебя. Ты где был?» — «У Хамжала», — соврал он. А сам лежал в балке за хотоном и плакал, не стесняясь слез.

Уже десять дней он носил в кармане страшную бумагу. Ее дала ему председатель сельсовета Цаган Яманова, наказав ничего не говорить пока Амархан: не ко времени. «Ты мужчина, поэтому даю тебе эту бумагу. А тете потом вместе скажем». Убили Басанга. Как только закрывал глаза, из темноты выплывали страшные слова: «Ваш сын, старший лейтенант Даваев Басанг Найтаевич, проявив в боях с немецко-фашистскими захватчиками мужество и храбрость, погиб смертью героя». Десять дней камнем оттягивала карман похоронка, давила на сердце. Немцы убили Басанга и теперь шли сюда убивать тех, кто еще оставался жив. А он должен бежать от них? Его подозревают из-за того, что он не хочет бежать? Он только и думает о мести, а его называют кулацким сынком и изменником… Хорошо он поддал этому пустобреху Хамжалу, хотя Болха и старалась помешать.

Но девушку он бросил. Обиделся, что она предала его, а на деле он сам ее предал. Нужно было объяснить ей, уговорить. Эх, нет Андрея Федоровича Волжского или Дорджи Саранговича Уланова! Андрей Федорович перед самой войной стал третьим секретарем райкома в одном из западных районов республики. Где он сейчас? Эвакуировался с семьей или остался в подполье, в партизанском отряде? Там у них, наверное, уже немцы. А Дорджи Сарангович как ушел прошлым летом на фронт, так о нем ни слуху ни духу. Пропал без вести. Никто ничего о нем не знает.

И не с кем посоветоваться, вот что плохо. Но Арслан ведь уверен, что его решение остаться здесь, в Харнуде, правильно. Только неверно, по-мальчишески вел он себя в конюшне. Убеди он Болху остаться, Хамжал тоже бы остался. И тогда их было бы трое, а это уже ядро партизанского отряда, подпольной организации. А что он может сделать один? Вот настоял на своем, а какой в этом толк? Скоро здесь пройдет фронт. Наверняка представится возможность обзавестись винтовками и гранатами. Но для чего они ему одному?

Нужно догнать и вернуть ребят. Они не могли далеко уехать. Притом они на повозке, а он верхом, у него большое преимущество.

Хюрюмчя заворачивал рассыпавшееся по степи стадо. Он толкал конем коров, кричал на них и вообще наделал столько шума, словно здесь трудилась целая бригада. Арслан свистнул, махнул братишке рукой, и тот подскакал, лихо осадив коня. Разогревшийся дончак весело мотал головой, косил темным зрачком в коричневом ободке.

— Слезай! — скомандовал Арслан.

Он взял чумбур у спешившегося брата и сел в седло. Сказал, чтобы Хюрюмчя достал ему лепешку из узелка, сложил ее пополам и, привстав на стременах, сунул ее в карман брюк.

— Значит, скажешь маме, что я поехал догонять Хамжала и Болху. — У братишки от изумления приоткрылся рот. — Пусть не беспокоится, дня через два-три мы все будем дома. Я их верну.

Арслан прихлопнул свою тюбетейку, чтобы она сидела плотнее, потянул поводок вбок — дончак, переступая ногами, повернул на месте. Он тронул пятками в мягкие бока — конь охотно направился по целине к дороге. Метров через сто Арслан оглянулся: голова Хюрюмчи, как у суслика, выглядывала из-за бугорка.