Белый курган

IX

Перешагнув порог, старший полицейский окинул комнату тяжелым внимательным взглядом. Кобура, висевшая на широком поясе слева, как у немцев, была расстегнута.

— Здравствуй, Бальджир. О, да ты с кавалером! А брат где? — сказал он как-то особенно весело.

— Ты как догадался, что мы сели чай пить? — отвечала хозяйка, всеми силами стараясь скрыть свой испуг. — Видать, с чистой душой шел к нам, раз попал к накрытому столу. Знаешь такую примету?

Скрипя хромовыми запыленными сапогами с широкими просторными голенищами, Иштенов шагнул от порога.

— А мне по должности положено знать, кто чем занимается. — Он остановился посредине комнаты, как охранник, широко расставив ноги. — Так где твой брат?

Бальджир доставала из укладки пиалу для нового гостя, и потому, как она нервно звенела посудой, можно было догадаться, что у нее трясутся руки. «Как она подаст чай? — со страхом думал Арслан. — И какой фальшивый у нее голос!..»

— Ты, Марджи, вроде как с луны свалился, — говорила Бальджир подчеркнуто громко и живо. — Дорджи уже второй год на фронте.

— Да что ты, — отозвался полицай без удивления, ощупывая глазами каждый предмет в комнате. Арслан как будто его вовсе и не интересовал. — А я слышал, что он вернулся раненый и никуда из дома не выходит. Вот и решил — зайду, проведаю.

— А ты больше слушай наших брехунов. Другой раз такого наплетут, диву даешься. — Пиала с чаем дрожала у нее в руке. — Правда, что Дорджи ранили. Он из госпиталя письмо прислал. Или ты думаешь, что его можно спрятать под койкой?

— А почему бы и нет? — Марджи вынул из кобуры пистолет с массивной рукоятью и тонким длинным стволом. — Под койкой можно при желании даже лошадь спрятать, не то что мужика. Правильно я говорю, парень?

Он поднял свисавшее до полу покрывало и заглянул под кровать.

— Вон сколько тут места, — проговорил он, выпрямляясь. Его раскрасневшееся лицо еще сильнее побагровело от прихлынувшей крови. — Не один учитель — здесь целый класс поместится. Да ты поставь пиалу на стол, Бальджир, что ты ее держишь. Еще прольешь, гляди, и обваришься. Вон как руки дрожат! К чему бы это? Наверно, потому, что я накрыл тебя с твоим ухажером?

Помертвевшая от страха женщина поставила пиалу и села. Ноги не держали ее. Она хотела что-то сказать — язык не слушался.

Марджи с усмешкой взглянул на нее.

— И занавески закрыла, чтоб никто ничего не видел! Ай да Бальджир!

Не спеша прошел он в угол, где стояла кадушка из-под кумыса. Поворошил сложенную там утварь.

«Сейчас он полезет за печку, — подумал Арслан, — а у Дорджи Саранговича нет оружия».

В глаза ему бросился шкворень, торчавший из ступы. Этим шкворнем, как пестом, хозяйка толкла зерно. Едва полицай повернется — кинуться к ступке, схватить шкворень и…

— А подполов у нас в Харнуде вроде ни у кого не было, — задумчиво, как бы сам с собой, проговорил Марджи. — И полатей тоже.

Он мог бы в пять минут обыскать этот дом, но он не мог не поиздеваться над людьми потому, что привык играть с человеком, как кошка с мышью.

Полицай положил волосатую руку на кучу половиков и, усмехаясь, смотрел на хозяйку дома.

— Дядя Марджи, — услышал вдруг Арслан свой голос, — вы когда уходили от нас, что делал мой отец?

Лицо этого хитрого человека отразило легкое недоумение.

— Отец? — повторил он. — Чей отец?

— Мой отец! Боваджин!

Недоумение на лице Иштенова сменилось растерянностью. И тут же жгучее любопытство, которое он не мог скрыть, заставило его продолжать разговор.

— Так, так! — сказал он только для того, чтобы что-то произнести.

Видя, что Иштенов прячет пистолет и отходит от печки, подала голос и хозяйка.

— О чем ты, Марджи? — проговорила она дрожащими губами.

Но Иштенов не ответил ей. Не снимая немецкой пилотки — высокой, с вырезами по бокам, — он сел за стол и взял пиалу. Он вполне достаточно нахлебался в доме Амархан, и пить ему больше явно не хотелось. И с обязательными для всякого калмыка тремя глотками он тоже не торопился. Молча глядя на Арслана, он шумно отхлебнул горячего чая.

Да, сидевший перед ним парень был именно тем самым малышом, которого он хотел утопить двенадцать лет назад. Хотел и не смог! Не удалось! Он был ненавистен ему как свидетельство его прошлой неудачи. Столько прошло времени, все могло забыться, да не забылось, как давний неумирающий страх и позор поражения. Никуда это не делось за двенадцать лет. Марджи Иштенов ждал этой встречи, думал, что готов к ней, но она произошла неожиданно, не так, и он растерялся. Словно кто-то подстроил ему эту встречу, встречу Марджи Иштенова с Арсланом Дондуковым в доме Дорджи Уланова!..

Арслану и в голову не могло прийти, что он только что вернул долг спасшему его когда-то от смерти человеку. И совсем уж не понимал, что, затеяв игру с Марджи, он пошел на то, в чем никак не хотел согласиться с учителем. Сейчас он видел, что ему удалось на какое-то время отвлечь внимание полицая. А это было очень важно для их общего дела.

— Хотели, значит, уйти от немцев? — Марджи взял себя в руки. Но его обычный легкий веселый тон, обманывающий малознакомых ему людей, никак не давался ему.

— Хотели, — глядя исподлобья, сказал Арслан.

— Куда же вы хотели уйти? От немцев не уйдешь! Нет на земле такого места!

Арслан вдруг понял, что боится не только за Дорджи Саранговича, но и за себя. И он испугался этого страха.

Это был его первый большой страх. Такой страх не обязательно приходит к человеку в самый напряженный момент его жизни. Если Болха сумела перебороть большой страх при бомбежке, то к Хамжалу он пришел в доме Натыра Гаряева. Арслан под бомбежкой не был, а в Шаралджане не успел испугаться, занятый тем, как выручить из беды другого человека. Сейчас он тоже выручал другого, но не мог справиться с охватившим его страхом.

Арслан чувствовал, что его трясет. Неудержимая мелкая дрожь, какое-то страшное нервное напряжение. Счастье еще, что дрожит все внутри, сверху донизу, но внутри. Казалось, вот-вот затрясутся колени, но с этим уже можно будет как-то справиться. Он до боли сжимал зубы, стискивал под столом руки — не помогало. Это было похоже на болезнь, которая не управляется сознанием, только ничего не болело. Просто тело отказывалось подчиняться ему. Он не мог бы сейчас уверенно встать и не решался даже заговорить, чтобы его не выдал дрожащий голос. Никогда в жизни не испытывал он ничего подобного.

Но и молчать было нельзя, и он сказал, пытаясь четко и уверенно выговаривать каждое слово:

— А мы и не скрывались. Мы хотели вступить в Красную Армию.

Голос, на удивление, не дрожал, хотя был явно чужой. Марджи не замечал этого, ему важен был сам ответ.

— Что вы забыли в этой разбитой армии?

Арслан собирался ответить со всей прямотой, все что он думает по этому поводу, но увидел умоляющее лицо Бальджир. Да, так нельзя. Так он все испортит. Как говорил Андрей Федорович, надо участвовать в войне, но с умом и выдержкой. Так оно и будет! Пусть говорит полицай — ему, Арслану, лучше помолчать!

Марджи Иштенов сделал второй обязательный глоток. Чувство удачи и везения не возвращалось к нему. Не тот это был дом, не тот человек сидел перед ним, чтобы можно было поверить в свое превосходство. Однако какой это человек? Молокосос, но не боится его, начальника-ахлача. Конечно, и он, сам Марджи Иштенов, его тоже не боится, но все-таки ощущения удачи и везения тоже нет.

Он сказал то, о чем умолчал в разговоре с Боваджином:

— Хочешь служить — иди в полицию. Чем тебе не военная служба? Получишь форму, оружие.

Арслан молчал. Марджи отхлебнул в третий раз и с облегчением отставил пиалу. Он понимал, что режет камень веревкой, но все равно о чем-то же надо было говорить. Теперь он мог уйти.

— Ты все-таки подумай над этим, — сказал полицай, поднимаясь, одергивая китель и поправляя ремень с пистолетом. — Подумай, поговори с Хамжалом. Я в Шаралджане выручил его, думая, что он будет более сговорчивым. Если еще кого из ребят увидишь, тоже поговори. — Марджи повернулся к двери. — Спасибо за чай, Бальджир. Вернется брат — дашь знать.

— Ох, кабы вернулся! — воскликнула хозяйка, боясь радоваться, что пронесло страшную беду. — Веришь, так соскучилась, так стосковалась. Хоть бы одним глазом глянуть на него!..

Арслан упрямо уставился в жирный красный загривок, выглядывавший из-под грязных лоснящихся волос, смотрел в спину, распирающую мундир с темными пятнами пота. Почувствовав затылком и спиной этот тяжелый испытующий взгляд, полицай обернулся. После того неудавшегося убийства он погубил много людей. И еще многих он ненавидел и хотел предать смерти. Но больше всего он жаждал уничтожить этого парня и его учителя Дорджи Уланова.

— Все равно ты будешь работать на немцев, — сказал Марджи Иштенов. — Ты должен искупить свой комсомольский грех. У тебя отец полицейский. Нельзя бросать тень на такого достойного человека. — С этими словами он вышел за дверь.

Арслан пришел домой после полудня. По дороге он заглянул к Бавриковым, но Хамжала не застал. К Болхе после сегодняшних событий нельзя было показываться. Он шел домой, досадуя, что не удалось переговорить с ребятами. Андрей Федорович, оказывается, здесь, но как выручить его? Неужели правда надо мириться с отцом? И как помочь Дорджи Саранговичу? Дома ему оставаться больше нельзя.

Его встретила заплаканная Амархан. Боваджин, немного поспав после завтрака, стал собирать свое скудное имущество. На вопрос сестры, что это значит, он сказал: пока они с сыном не договорились, он поживет у родственников. И как она ни уговаривала его, он не остался.

Арслан почувствовал огромное облегчение. Амархан корила его — он не слушал, почти благодарный этому человеку. Он испытывал теперь нечто похожее на чувство уважения к врагу и снова вспомнил, что говорил о Боваджине дядя Найта. И вместе с тем его неотступно преследовала мысль о том, как можно помочь Дорджи Саранговичу.

Он рассказал Амархан о приходе Марджи Иштенова к Улановым. Тетка прикрыла ладонью рот и покачала головой. Подлый Марджи, ой, какой подлый! Одного человека продал немцам за коня, другого готов убить. Большое зло держит он на учителя, помешавшего ему когда-то сделать свое черное дело — утопить мальчика.

— Значит, наш черед спасать учителя, — сказал Арслан.

— Давай спрячем Дорджи Саранговича у нас в погребе?

Ошибался старший полицейский, когда думал, что нет в Харнуде ни у кого погребов. Действительно, в то время, когда он жил тут, их не было. Но когда Даваевы прикочевали сюда, Найта позволил себе эту роскошь: вырыл погреб. Из сеней он прокопал ход в пристройку, соединявшую мазанку с теплым и просторным сараем, где стояла корова и где хранили курай на топку. В правом углу сарая Найта выкопал погреб — два метра в глубину, три — в ширину. Выложил стенки камышом и обмазал глиной. Летом здесь всегда прохладно и есть место, где можно хранить масло, молоко и мясо. Вот об этом погребе-то и вспомнил Арслан.

Амархан всей душой рада была помочь Дорджи Уланову. Лишь бы он сам согласился, ведь в подземелье холодно. Арслан сказал, что можно крышку держать открытой. Тетка только вздохнула, она подумала о масле и молоке. И юноша побежал к Улановым, а его тетка полезла в погреб, приспосабливать его под жилье.

Дорджи Сарангович откровенно обрадовался предложению своего ученика. Теперь было ясно, что старший полицейский начнет охотиться за ним. Но в погребе Найты Даваева ему ничто не угрожало. Кому придет в голову обыскивать дом, где живут сестра и сын полицая?..

Остановка была за тем, как перебраться к Даваевым. Перебираться днем — заметит часовой на бугре, кроме того, нужно пройти мимо дома Марджи Иштенова, а затемно ходить вовсе запрещалось. Все же учитель склонялся к тому, чтобы рискнуть перебраться ночью — подождать, когда пройдет патруль, и быстро проскочить. Но Бальджир предложила другой способ: переодеться в женскую одежду.

— Да ты что? — возмутился учитель. — Этого еще не хватало. Да я лучше прямо пойду и сдамся немцам! И так на мужика не похож с этими чертовыми подпорками, — он потряс костылями, — а ты еще хочешь напялить на меня свое платье…

Бальджир тихо заплакала. За эти дни Арслану пришлось повидать немало женских слез, столько, сколько он не видел за всю свою недолгую жизнь. Булгун, Болха, Амархан, Шарка, Бальджир… Все плакали, хотя и плакали по-разному; но Арслан теперь мог с полной уверенностью сказать, что война — это когда льются женские слезы.

А мужчины?.. А мужчина стоял, провиснув между костылями, так что угловатые плечи его были непривычно придвинуты к стриженой голове, и набухшие желваки делали его скуластое лицо почти квадратным. Он хотел крикнуть, но выдержка учителя не подвела. Он сумел вовремя сдержаться…

— Вот чем они нас берут, — он показал на плачущую сестру. Шутливый тон не мог скрыть раздражения. — Ох, бойся, Арслан, женских слез! Это у них как артподготовка: обработали — и берут нашего брата голыми руками!.. Ну не выливай все слезы за один заход. Оставь что-нибудь про запас, — уже ласково говорил учитель. — Наверняка еще потребуются. Хватит, хватит! Я согласен. Как будем одеваться, по всей форме? А может, еще и камзол[46] напялим? Не завалялся ли он у тебя случайно в тряпках?

Бальджир засмеялась сквозь слезы — наверно, уж очень забавно выглядел бы ее брат в камзоле. И Арслан не смог сдержать улыбки, хотя он никогда и в глаза не видел камзола, как не видел и молитвенной мельницы.

Новое затруднение остановило их — женщина должна передвигаться на костылях?..

— А бабка Камчиг? — тут же нашлась Бальджир. — Она скачет на своих костылях по всему хотону, и немцы уже не обращают на нее никакого внимания. Ее все приглашают пить чай, а если в доме есть арька[47], она так назюзюкается, что тут же и заснет. Вон у меня этого добра — целая кастрюля! Зазову Камчиг, посажу у этой кастрюльки, и пусть пьет себе на здоровье. А как напьется и уснет, мы ее со всем уважением разденем и нарядим тебя…

Бальджир договаривала под дружный смех мужчин. Это был смех от души, ведь главное препятствие они преодолели, правда, пока еще только теоретически, но все равно все остальные сложности казались пустыми мелочами…

Бабка Камчиг проявила большую стойкость в единоборстве с арькой. Лишь когда кружка стала задевать дно кастрюли, пьяный напиток одолел бабку. Как павший в честном поединке воин, она осталась тут же, на месте сражения.

Бальджир сняла с Камчиг платье, не нарушив ее сон, прикрыла похрапывающую бабку одеялом и позвала брата и Арслана. Она по-настоящему устала, дожидаясь, пока сон свалит дюжую Камчиг. С помощью Арслана сестра обрядила Дорджи Саранговича в бабкино платье и дала ему ее костыли.

Арслан проскочил домой задами, чтобы не мозолить глаза Марджи Иштенову. Когда над трубой дома Даваевых закурился серый дымок, что вполне могло означать, что Амархан гонит самогон, — Бальджир вывела из мазанки качающуюся «Камчиг».

Уже смеркалось, когда Марджи Иштенов, чистивший на дворе Гнедка, посмотрев в сторону этой довольно странной пары, крикнул:

— Смотри не вылакай все, Камчиг! Оставь и на мою долю!..