Белый курган

VII

В середине двадцатых годов в хотоне Харнуд насчитывалось два десятка мазанок. Слепленные из самана, они, казалось, лепились к земле, а не стояли на ней — низкие, в два, самое большое в три окошка, в которые не смог бы просунуть голову ни один взрослый человек. Но калмыкам, только недавно перешедшим к оседлости, после кибиток эти мазанки казались дворцами.

В двадцать седьмом году ликвидировали местный хурул, и разъезжавшиеся гелюнги продавали на своз свои деревянные дома. Несколько таких домов были перевезены в Харнуд. С этого же примерно времени в хотоне стали строить дома из кирпича-сырца.

Это строительство особенно оживилось в тридцатом году, когда несколько соседних хотонов были объединены в колхоз имени Куйбышева с центром в Харнуде.

Перед войной здесь насчитывалось уже без малого сто домов. А школа и капитальные колхозные постройки: правление, фермы, мастерская, ветряная мельница и две конюшни — придавали Харнуду вид улусного центра. И теперь, когда настоящий улусный центр Шорва находился чуть ли не на расстоянии ружейного выстрела от линии фронта, немцы основательно обосновались в Харнуде.

…Ребята подошли к хотону перед самым рассветом. Они уже знали, как тщательно охраняются по ночам занятые гитлеровцами населенные пункты. Поэтому и остановились неподалеку от селения, чтобы войти в него попозже, днем.

Сначала они хотели переждать в той самой конюшне, где неделю назад проходило их несколько необычное комсомольское собрание, кончившееся потасовкой. Но на подходе к конюшне Хамжал почуял что-то неладное. Арслан тоже достаточно хорошо знал это место, ведь тут работал дядя Найта. Однако первым встревожился Хамжал, который с малолетства помогал отцу на конюшне и знал здесь каждый уголок. Он вдруг остановился и придержал ребят, всматриваясь в смутно маячивший силуэт бугра, на котором едва угадывались очертания конюшни и мельницы. Но разглядеть что-либо определенное было пока невозможно.

Ребята так устали за эту неделю, что сейчас, после тяжелого ночного перехода, у них буквально подкашивались ноги. Они спустились в ложбину и сели. Им ужасно хотелось спать, но кто мог заснуть в двух шагах от дома после такой разлуки. И что-то необычное, непонятное, встревожившее Хамжала, прогоняло сон. А Болха еще и совсем упала духом, предчувствуя ту встречу, которую ей устроит мать, — Шарка была скора на расправу. Девушка сидела, сложив руки на поднятых коленях и уткнув лицо в руки. Ребята томились в ожидании и нетерпеливо поглядывали в сторону хотона.

Медленно светало. Точно кто-то подливал в черную ночь молоко: подливал и размешивал. Молоко расходилось, иссиня-черная ночь отступала, светлела. Вот появился бугор с ветряком и конюшнями. И все-таки что-то там не так. Ребята всматривались до боли в глазах и наконец увидели: ветряк и конюшни были огорожены колючей проволокой. По гребню бугра расхаживал человек. Часовой?! Сверху просматривались все подходы к бугру, и ребята, заметив солдата, отступили назад.

Лежа плечом к плечу в ложбинке, как в окопе, они старались догадаться, что бы это могло быть — склад или лагерь для арестованных? И они, после взрыва тракторов уже чувствуя себя настоящими партизанами, планировали, как уничтожить или напасть на этот объект. Если бы взрослый человек мог подслушать их разговор, он поразился бы дерзости и детской наивности этих планов.

Вскоре совсем рассвело, встало солнце. В степи сделалось холоднее, постепенно стало пригревать. Исчезла роса, и звезды пропали — тоже высохли, как росинки. С той стороны бугра на гребень выехала двуколка. Два человека сидели в ней. Двуколка остановилась возле часового, а потом с деревянным стуком поехала дальше, к воротам в колючей проволоке; часовой, широко расставив ноги, смотрел ей вслед. У ворот один немец соскочил на землю, взялся за верхнюю перекладину. Громко заскрипели засовы, ворота отворились, и двуколка въехала в ограду.

Возница придержал лошадь в нескольких метрах около закрытых дверей конюшни. Смотав воясжи, он спрыгнул на землю с автоматом в одной руке, встал в стороне и навел дуло на дверь. Тогда другой немец с болтающимся под локтем автоматом отодвинул засов и, сильно откинувшись, потянул на себя тяжелые створки. Черная полоса снизу доверху разломила ворота. Немец налег грудью на одну створку — черная полоса превратилась в большой черный квадрат. Немец налег на другую, потом попятился, выставляя из-под локтя автомат, что-то крикнул, и потрясенные ребята увидели, как из черного прямоугольного проема стала вытекать серая людская масса.

— Это же тюрьма! — ахнула Болха.

— Концлагерь! — поправил ее Арслан.

…Арслан проснулся уже вечером. В комнате никого не было. Красный закат стоял над степью, ястреб черной точкой парил в ближайшем окне.

Юноша откинул одеяло, сел, обвел глазами родное жилье. Дядя Найта был мастер на все руки и строил этот дом после возвращения из Шорвы, где видел много больших просторных строений. Но он не захотел, чтобы их джолум[44] выделялся среди жилищ однохотонцев и только припустил ему метра два в длину.

Как все строения в Харнуде, их дом имел два окна по длинной стороне и одно по короткой. Посредине стояла печка. За нею была койка Амархан. Кроме этой койки и той, на которой когда-то спал Басанг, а теперь Арслан с Хюрюмчой, в комнате стояла еще одна кровать. Всегда аккуратно убранная, она ждала своего хозяина — дядю Найту. Есть такое поверье: если постель ожидает своего хозяина и на ней никто не спит, то он возвратится цел и невредим. И другой обычай свято соблюдала Амархан. На ночь она непременно клала на койку мужа что-нибудь острое: нож, ножницы или топор, чтобы ее не заняли бесы.

Даже в спокойной, привычной домашней обстановке Арслана все-таки не покидало чувство тревоги: как добрались до дома Болха и Хамжал и как их там встретили? Около полудня они разошлись из той ложбинки, чтобы войти в хотон поодиночке и с разных сторон. Так было безопаснее. Если остановят немцы, можно сказать, что искал скотину или собирал кизяки, да мало ли что еще…

Сам Арслан добрался домой без особых приключений. Тетка обняла его и заплакала, потом принялась бранить, потом опять заплакала. Она была чем-то напугана и очень не уверена в себе. Все поглядывала то на Арслана, то на окно, вроде бы боялась, что за ним придут. Они даже не смогли как следует поговорить: Арслан падал с ног от усталости. Амархан накормила его и уложила в постель. Он еще успел спросить, где Хюрюмчя, и, кажется, она ответила ему, что тот пасет скотину…

Арслан повернул голову к окну: со двора доносилось требовательное мычание. Он привстал, выглянул наружу — рыжая гладкая коровья спина проплыла к сараю, пристроенному к дому за сенями. Встречно раздался приветливый голос Амархан, чистившей коровник и вышедшей к Рыжухе с ведром пойла. Прозвенел мальчишеский голос Хюрюмчи. Тетка, видно, сказала ему об Арслане — под окнами зачастил звонкий топоток детских ног.

Хюрюмчя — рот до ушей — вбежал в комнату. Арслан улыбнулся братишке:

— Привет пастухам! Как надой и привесы?

Хюрюмчя вдруг застеснялся своей неуемной радости. Все правильно, уже десять лет мужчине. Подошел, солидно поздоровался со старшим братом за руку. И спросил:

— Ты уже видел своего бааву, Арслан?

— Что-о? — Арслана словно сбросило с постели.

— Твой баава вернулся. Он сейчас полицай.

Арслан смотрел на младшего брата, по лицу которого пробежал испуг. Мальчик растерянно оглянулся на дверь.

Вошедшая Амархан посмотрела на ребят и все поняла.

— Не можешь язык за зубами держать? — замахнулась она на сына.

— Тетя, это правда? — с трудом выговорил Арслан, у которого затряслись губы. — Мой отец — полицай?

Амархан не знала, что ответить, и, заплакав, опустилась на табуретку.

— Правда, родной. Что было делать бедному Боваджину? Его взяли в армию, и он попал в плен к немцам, а там такого повидал — не приведи господь. Это правый и левый ад, сынок. Твой отец помер бы в лагере, и вы никогда бы не встретились, если бы не Марджи Иштенов…

— Иштенов — предатель! — проговорил Арслан, чувствуя, как у него задеревенели скулы.

Амархан испуганно замахала на него платком:

— Не говори так! Марджи Иштенов — большой начальник. Он ахлач — старший полицейский. Если бы не он, твой отец отдал бы душу богу в этом проклятом плену. Это Марджи Иштенов, да будет белым его путь, вернул тебе отца, а мне старшего брата.

— Кому вы желаете счастья, тетя? Ведь это Марджи Иштенов хотел утопить меня, как щенка!.. — гневно сказал Арслан.

— Но ведь добрые бурханы не допустили этого! — возразила Амархан.

Как ни ошеломлен был Арслан свалившимся на него известием, он не мог не заметить оттенка сомнения в голосе тетки, когда она, по своему обыкновению, упомянула добрых бурханов. Почти все женщины ее возраста были верующими, ликбез и условия новой жизни не могли до конца разрушить впитанную с молоком матери религиозность. Но сама эта вера сводилась лишь к выполнению немногих обязательных обрядов, вроде условных жертвоприношений бурханам в виде куска лепешки или сыра. Раньше таких обрядов было больше, но все они носили тот же условный характер. Арслану, например, не довелось видеть молитвенную мельницу. Он только слышал о ней, но вполне представлял себе ее устройство. Однако помимо общего для всех школьников враждебного отношения к религии и всему связанному с нею, он еще не мог преодолеть в себе насмешливого отношения к молитвенной мельнице, как к чему-то особенно неправдоподобному. Ведь что это такое? Вокруг статуэтки Будды расположены тексты самой популярной молитвы «Ом мани падме хум!». Внизу ручка, повернешь — тексты вращаются вокруг Будды. Сто тысяч раз повернул ручку — считай, столько же раз произнес молитву, — значит, царство небесное тебе обеспечено. Ни работать, ни учиться не надо. Лежи себе на боку и верти ручку. Что ты при этом думаешь — неважно, хоть богохульствуй, главное — крути ручку. Эта молитвенная мельница могла вызвать лишь улыбку у убежденного комсомольца, и еще она олицетворяла собой религиозное лицемерие и ханжество. Точно так же Арслан не принимал всерьез и соблюдавшиеся теткой обряды и поминания бурханов, но снисходительно прощал ей ее заблуждения.

Но сейчас она упоминала добрых бурханов с каким-то особенным трепетом. И эта интонация, и смысл сказанного показались Арслану ненастоящими, неестественными. Он не узнавал своей доброй прямодушной тетки.

— При чем тут бурханы? — враждебно сказал юноша. — Не выудил бы меня Дорджи Сарангович из озера — и ничего бы не сделали твои бурханы. Скормил бы меня ракам ваш благодетель Марджи Иштенов.

— Грех так говорить, — промолвила Амархан. И эта фраза, которую он тоже слышал от нее много раз, сейчас резанула слух той же, как ему показалось, фальшивой интонацией.

За дверями глухо замычала Рыжуха: где там хозяйка, думает ли она доить меня сегодня?.. Амархан подхватилась с места. Взяв на печке подойник, выскочила из двери в дверь — в коровник был ход прямо из сеней.

— Твой отец охраняет арестованных, — мрачно сказал Хюрюмчя.

После сделанного ему внушения он каждую фразу произносил с некоторой опаской. Не говорить же об этом не мог, потому что это было для него в данный момент самое интересное.

Арслану вспомнилась виденная утром картина. Часовой наверху и возница держали толпу под прицелом, а третий солдат влез в двуколку и стал бросать людям что-то под ноги, наверно, какую-то пищу. Они, толкаясь, подхватывали ее прямо с земли. Потом оба солдата пошли прямо на них, выставив перед собой автоматы, и люди попятились обратно, в конюшню. За ними закрыли двери и заперли на засов. Двуколка переехала ко второй конюшне, тоже, оказывается, набитой людьми, и все повторилось сначала. Арслан думал об этих людях с автоматами — «немцы», но, оказывается, один из них мог быть его отцом?..

— Не говори об этом человеке, что это мой отец, — сказал Арслан Хюрюмче. — Ты же знаешь, у меня ни отца, ни матери нет.

— Мама говорит, что дядя Боваджин — твой отец, — простодушно возразил мальчик.

— Все равно не говори, не надо. А то мы с тобой поругаемся.

Пришла Амархан с полным подойником. Мальчики сидели рядом на кровати, а она готовила ужин и рассказывала все по порядку.

Не было, не было немцев, только стреляли в степи, а потом вдруг говорят, что они уже заняли Шорву. И правда, когда они вспомнили о Харнуде, то приехали с востока на машинах и мотоциклетках. В хотоне поднялся собачий лай и стрельба. Амархан загнала Хюрюмчю в дом и заперлась. Вдруг слышит — кто-то дергает дверь, словно хочет войти по-калмыцки, без стука. Испуганная женщина спросила, кто там. «Открой, сестра, — говорит мужской голос. — Это я, Боваджин». Прошло тринадцать лет, но она узнала бы голос брата и через сто лет, хотя он очень изменился, погрубел. Амархан отворила — человек в военной форме стоял на пороге. Это был ее постаревший брат — Боваджин. Они обнялись, слезы радости потекли из глаз. «Мы только что приехали, — сказал Боваджин, — и я сразу же поспешил сюда, чтобы защитить тебя, пока немцы шарят по домам». Когда Амархан поила брата чаем, явились немцы. Но Боваджин встретил их, что-то сказал, и они ушли. Правда, убили собаку: Боваджин объяснил, что у них приказ убивать всех собак. Амархан ответила, что собак, конечно, очень жалко, но пусть бы только людей не трогали. Боваджин ничего не сказал на это.

Амархан спросила, почему немцы его послушались и сразу ушли. И тогда он стал рассказывать, как его взяли в армию и как он, раненный, попал в плен и уже помирал в лагере от голода и побоев, когда его узнал служивший охранником Иштенов. Марджи попросил немецкого начальника, и Боваджина тоже сделали охранником. Он получил хорошую одежду, ему стали давать приличную еду. Жил он теперь не в бараке, где пленных содержали хуже, чем скот, а в теплой чистой казарме вместе с другими охранниками. Но он не мог забыть, как худо ему было самому в бараке, и поэтому жалел пленных. Он добросовестно охранял их, потому что это была теперь его работа, а он всегда работал добросовестно, и еще потому, что был благодарен Иштенову и немецким начальникам и боялся попасть обратно в барак. Но у него рука не поднималась ударить пленного. Это заметили и пригрозили ему. Все равно он ничего не мог поделать с собой. Марджи не разговаривал с ним и не смотрел на него. И вдруг все переменилось. Как-то он пришел очень веселый и сказал, что им с Боваджином приказано собираться в дорогу. Немецкая армия вступила в Калмыкию — нужны проводники, переводчики, вообще помощники из местных жителей. Марджи говорил, что они будут в Калмыкии большими начальниками. А Боваджин думал лишь о том, что вернется на родину и увидит сына…

«Где мой сын, где мой Арслан, сестра?» — с этими словами переступил он порог дома. Они приехали в Харнуд на немецкой машине и сразу же кинулись к своим родным: Марджи — к матери, Боваджин — к сестре, потому что оба хорошо знали, что сейчас начнется в хотоне. С большой тревогой слушал Боваджин горестные сетования сестры: не углядела, не уберегла! Столько лет все обходилось, слава добрым бурханам, — и вот на тебе, перед самым приездом отца сын сбежал из дома. Боваджин подозвал Хюрюмчю, глядевшего на него во все глаза, ласково спросил об Арслане. Племянник рассказал, как было дело…

— А разве Иштенов не сказал ему, что встретил нас в Шаралджане? — прервал рассказ тетки Арслан. — Раз они были вместе, значит, они и в Шаралджане были оба. Но Марджи не сказал Хамжалу, кого именно мы еще встретим в Харнуде, только намекнул, что встретим кое-кого… — Арслан запнулся, не зная, как ему назвать Боваджина, — …ни этому человеку — про нас. Почему?

Амархан ничего не могла ответить. Марджи Иштенов всегда был хитрецом, а сейчас он еще и большой начальник, упаси бог перечить ему. В стране слепых закрывай глаза, в стране хромых — припадай на одну ногу. Вот как надо жить…

— Это что — слова так называемого моего отца? — резко спросил Арслан. — Тетя, да не вы ли наставляли меня, что если мысли одни, то руки не должны делать другое?

— Нет, насчет слепых и хромых — это слова Марджи Иштенова. Боваджин мудрый человек, да и Найта всегда считал его мудрецом…

— В чем же его мудрость? — крикнул Арслан. — Не прав был дядя Найта, ведь этот человек — предатель…

Амархан заплакала. Никогда еще племянник не кричал на нее. А разве можно сравнивать этого человека с Марджи Иштеновым? Марджи при Советской власти был начальником над Боваджином и ни за что ни про что выслал его, и сейчас он тоже над ним начальствует. Она темная женщина и не знает, как сказать, но думает, что ее муж потому назвал Боваджина мудрым человеком, что он сян кюн — хороший человек, никогда никому не делал зла и не дружил со злом. Сейчас он ночью охраняет пленных, а днем, вместо того чтобы отдыхать, бегает по всей округе, расспрашивает встречных-поперечных, не видели ли они его сына…

— Как это «не дружит со злом»? — ощетинился Арслан. — Да Иштенов — это само воплощение зла. А держать невинных людей за проволокой, бросать им объедки, как собакам, — это, по-вашему, добро, что ли? Вы, тетя, наверно, не видели концлагерь в конюшнях, а я видел… Пусть он только посмеет явиться сюда, этот «сян кюн»! — Арслан закричал от отчаяния и бессилия. — Я убью его из его же винтовки! Нет у меня никакого отца! Понятно? Никогда не было — и сейчас нет! Я отказываюсь от него! Лучше уж совсем никого не иметь, чем иметь — полицая!..

Морщинистое лицо Амархан покрылось слезами, глядя на мать, заплакал и Хюрюмчя. Тетка бессвязно говорила о том, что большой грех, когда отец с сыном делаются врагами. Это большое счастье, если можно встретиться после долгой разлуки. Она вот мечтает хотя бы повидаться с мужем и сыном, а не дают бурханы такого счастья…

Арслан вдруг вспомнил о похоронке, которая хранилась у него в кармане. И сразу же, словно прозрев, увидел, что у тетки трясется голова от горя, а неделю назад этого еще не было, да и седины тоже заметно прибавилось.

И он сразу многое понял и пожалел ее. Для Амархан, с ее старорежимной закваской, вера могла стать в эти тревожные дни, полные неизвестности и ожиданий, какой-то защитой, а может быть, и утешением. Главное же, теперь он очень жалел ее. Не так, как по-детски жалел мать Хюрюмчя, а доброй жалостью взрослого сына.

Они посидели над ужином, но ел по-настоящему один Хюрюмчя. Он так же легко перестал плакать, как начал. Арслан заикнулся было, что собирается навестить Хамжала и Болху, но Амархан замахала руками: поздно, в эту пору ходить по улицам запрещено. Арслан криво усмехнулся, хотел сказать: «Мне можно. У меня отец — полицай!» Но, внимательно посмотрев на тетку, раздумал, боясь огорчить ее.

Между тем Амархан заметила, что вернулся Дорджи Уланов. Хорошо бы Арслану завтра с ним повидаться и посоветоваться, как жить дальше. Это было прекрасное известие. Арслан накинулся с расспросами, но тетка сказала, что учитель на улицу не выходит. По слухам, он ранен, может, оттого и сидит дома, а может, избегает встречи с Иштеновым. И правда, лучше бы им не встречаться, этим людям.

Арслан долго не мог заснуть. Хюрюмчя смешно похрапывал рядом, Амархан притихла за печкой. Молодой месяц ярко освещал комнату. На беленой печке, на стенке отпечатывались косые тени оконных переплетов. На темном одеяле поблескивали ножницы, оберегая постель дяди Найты от злых духов. Арслан смотрел в потолок и думал, как страшно ему не повезло, какое тяжкое горе камнем легло на его сердце.

Наконец он уснул и увидел сон, знакомый ему еще с детства. Ему снились отец и мать. У них были прекрасные светлые лица, они ласкали его и играли с ним. Маленький Арслан всегда плакал, когда видел этот сон, причем плакал, еще не проснувшись, какой-то частью души сознавая, что это еще сон. И в эту ночь Амархан, вставшая по привычке, чтобы укрыть детей, увидела мокрый блеск на ресницах своего большого и возмужавшего племянника.

Сквозь сон Арслан услышал тихие голоса, мужской и женский.

— Я тихо, — еле слышно произнес низкий хрипловатый мужской голос. — Я только посмотрю на него и уйду.

— Ты разбудишь его, — возражала женщина. — А недоспавший человек — сердитый человек.

Ранние воробьи бодро чирикали за окном. У Арслана сильно стучало сердце. Женщина — это была его тетка, мужчина — видимо, его отец. Арслан еще не принял решения, что ему делать, когда осторожно скрипнула дверь.

Амархан рассказывала об отце, говорила, что это рослый, сильный человек с черными пышными усами. Воображение мальчика соединяло эти черты в облик чудо-богатыря из «Джангара». Конечно же, время вносило свои поправки в этот устный портрет, однако он в большей степени оставался неизменным. То, что мальчик услышал о своем отце вчера, никак не вязалось с привычным представлением о нем. Прекрасный облик отца, созданный тоскующим сыновним чувством, и рассказ тетки о полицае Боваджине жили в сознании мальчика рядом, хотя как будто бы должны были исключать друг друга. Привести их к общему единому образу могла, видимо, лишь личная встреча.

Человек, осторожно перешагнувший порог, мало походил на того, о ком так часто думал и мечтал Арслан. Он был старым и некрасивым. На его голове была надета старая солдатская пилотка, глубоко натянутая на уши, выцветшая гимнастерка со следами недавно споротых петлиц, белая широкая грязная нарукавная повязка с черной надписью, которую невозможно было прочесть, брезентовый пояс, мешковатые галифе, серозеленые обмотки и запыленные стоптанные ботинки. Лицо его было все изрыто морщинами, а усы густо покрыты сединой.

Радостно улыбаясь, Боваджин неуверенным жестом поставил винтовку за печку, тяжело шагнул и протянул руки:

— Ну, мендэ, сынок!

Арслан лихорадочно натягивал брюки. Потом схватил со стула рубашку. Амархан в страшной тревоге смотрела из полуоткрытых дверей.

— Какой ты стал большой, — говорил Боваджин, стоя с протянутыми руками. — Ростом ты меня уже догнал. А умом, наверное, перегнал. Сколько раз ты снился нам с мамой!..

Он сделал нетерпеливое движение, чтобы приблизиться к сыну. Арслан отскочил, как испуганный молодой сайгак, и между ними оказалась табуретка. Амархан сдавленно охнула. Лицо Боваджина побагровело, а уши побелели. Он беспомощно опустил руки.

— Ты что, сынок? Не хочешь здороваться со мной?..

Не спуская глаз с Арслана, он нагнулся, чтобы отставить в сторону табурет. Но мальчик бросился за печку и выскочил с другой стороны с винтовкой в руках. Вскрикнув, Амархан попятилась к стене.

— Ой, люди, люди! Сын отца убивает!

— Мама! — вскочил перепуганный Хюрюмчя.

Пытаясь освободиться от крепких мужских объятий, Арслан с горящими глазами рвал затвор. Боваджин поставил табурет.

— Не мешай ему, сестра, — сказал он устало. — Пусть стреляет. Ты забыл снять затвор с предохранителя, сынок.

Вдруг лицо его покрылось красными пятнами и крупными каплями пота, колени подогнулись, и он как подкошенный упал. Задетый табурет с громким стуком ударился об пол.

Оттолкнув Арслана, Амархан кинулась к брату. Громко причитая, она с трудом перевернула его на бок. Открытые глаза Боваджина были как стеклянные, и из них ручьями текли слезы.

— Давай скорее перец и соль! — крикнула Амархан племяннику. — Брось ружье, он и так сам ранил себя в самое сердце. Ой, горе, люди, ой, горе! Давай быстрее перец, я тебе говорю!

Арслан с растерянным лицом неловко прислонил к стене винтовку, и она заскользила, цепляясь за побеленную поверхность. Он успел подхватить ее и сразу же поставил прямо.

— Что ты возишься? — крикнула Амархан. — Ты, видать, и правда хочешь, чтобы отец твой отдал богу душу! В это же никто не поверит. Сын поднял руку на отца! Отец только о сыне и думал, а он на него — с винтовкой!

Арслан помогал тетке спасти от смерти человека, которого только что хотел убить. Боваджин был без сознания, но слезы все текли и текли у него из глаз.

Амархан ловко вдула в ноздри Боваджина щепотку черного перца. Он сморщился, судорожно открыл рот, чтобы схватить глоток воздуха. Постепенно серый пепельный налет, цвет смерти, сходил с его лица. Боваджин со стоном закрыл и открыл глаза. Взгляд его сделался живым и осмысленным.

— Слава бурханам, ожил! — обрадовалась Амархан. — Ну-ка давайте положим его на кровать.

Втроем они с трудом подняли Боваджина, он пытался помочь им, но руки и ноги пока еще плохо слушались его.

Странно было Арслану смотреть на этого человека. Он не находил в нем ничего общего с тем образом, который сложился в его сознании, и с нескрываемым отвращением смотрел на гимнастерку со споротыми петлицами и повязку с черной надписью «Полицай». Но его поражала та усталая покорность, с какой Боваджин разговаривал со своей сестрой. Это совсем не походило на повадки полицая. Но мальчику было не до размышлений, да он и не способен был сейчас на это. И все-таки возмущение и гнев постепенно отступали, сменяясь странным, каким-то незнакомым чувством, которого он еще не испытывал. Ему было явно не по себе и больше всего хотелось уйти отсюда.

— Можно я пойду к Дорджи Саранговичу? — проговорил он, невольно понижая голос. Отец молча смотрел на него, и юноша смущенно опустил глаза.

Амархан расстегнула на Боваджине грязный брезентовый пояс. Теперь ловкие рабочие руки тетки проворно расшнуровывали его ботинки.

— Ты же не ел. Попей чаю, а потом иди куда хочешь.

— Я не хочу есть. — Арслан избегал встречаться глазами с отцом. Но и отвернувшись, он чувствовал на себе его тяжелый неотрывный взгляд.

Он направился к двери, у порога его догнал возглас Амархан:

— Погоди-ка немного!

Он остановился, стараясь не глядеть в сторону кровати. Со стуком упал на пол тяжелый солдатский ботинок. Ласковый теткин голос продолжал:

— Лежи спокойно, Боваджин. Сейчас будем пить чай.

С таинственным видом заговорщика она оттеснила племянника за дверь. Он понял, что тетка хочет посекретничать с ним, и с готовностью отступил в прохладные сени. Дверь в комнату затворилась, и свисавшая железка запора брякнула о дерево.

— Ты поговори с ним по-человечески, Арслан, — умоляюще вполголоса сказала тетка. — Разве эго так уж трудно — поговорить с человеком?.. Послушай, что он тебе расскажет, и твое сердце смягчится.

Арслан, не отвечая, смотрел в раскрытую наружную дверь. За порогом стоял белый петух и что-то снисходительно разъяснял своим подружкам, толчками поворачивая туда-сюда гордую глупую голову с красным вздрагивающим гребешком. В это время громко затарахтел приближающийся мотоцикл, и гордого многоженца вместе с его хохлатками как ветром сдуло. Наверное, они уже знали, что этот тарахтящий звук не сулит им ничего хорошего.

Арслан проводил взглядом проскочивший немецкий мотоцикл. «Как хорошо, — подумал он, — что рядом нет этого человека. А то я сгорел бы со стыда!»

— Он что, здесь живет? — Арслан показал головой на дверь.

— Да. А где же ему жить? — отвечала тетка. — Он не стал выгонять людей на улицу из своего дома. Сказал, что они ни в чем не виноваты.

Амархан сказала ему об этом, чтобы еще раз подчеркнуть: вот, мол, какой справедливый и добрый человек Боваджин. А ты его не признаешь. Что ж, наверно, она права. Но Арслан опять подумал о своем ужасном положении. Что мог изменить в данном случае даже самый благородный поступок его отца? «Сын полицая! Сын изменника! Сын предателя!» — эти слова, словно комки грязи, полетели ему в спину.

— Ладно, я пошел! — Арслан шагнул к проему двери.

— Так ты поговоришь с отцом? — Амархан схватила его за руку.

Он поморщился.

— Нет. Не знаю, — и мотнул в отчаянии головой. — Ох, тетя, тетя, не могу я тут жить!..

Амархан всплеснула руками:

— Да куда же ты денешься? Это же твой дом, твое гнездо! А кругом чужие люди, враги… — Глаза у нее заблестели от проступивших слез.

— Ну ладно, посмотрим, что скажет Дорджи Сарангович. — Арслан высвободил рукав из цепких теткиных пальцев. — И к ребятам я зайду.

Но сразу уйти ему все-таки не удалось.

Грузная женская фигура показалась в дверях, заслонив собой свет. Резкий голос, которого побаивались жители хотона, произнес:

— Мендэ!

— Мендэвтэ, — почтительно ответил Арслан и нацелился проскочить мимо, но Шарка, а это была именно она, легко перехватила его.

Загородив выход, она принялась громко причитать, сетуя на то, что сейчас страшно выйти на улицу. Арслан нетерпеливо переминался с ноги на ногу, думая, что, видать, не очень-то ей страшно, а то сидела бы дома и не орала бы на весь белый свет. Он охотно очутился бы сейчас подальше от матери Болхи. У него были все основания опасаться этой громогласной и воинственной женщины.

— Ты что же это, парень, — Шарка подступила к нему почти вплотную, — увел девку из дома, а родной матери ни слова? Старшую дочь, кормилицу! Я-то думала, ты самый умный из наших парней. А ты, выходит, такой же балбес, да еще похлеще.

— Простите нас. Мы не вам одной — мы никому не сказали. Потому что вы бы нас не пустили.

— Ясное дело. А ты как хотел? Кругом война, людей убивают, а они, бездельники, наладились из дома. Нет чтобы родителям помогать!..

— Потише ты, Шарка, — попыталась вступиться Амархан. — Что тебе, под пятки угли насыпали, что ли?

— Насыпали! — громогласно ответствовала Шарка, ударяя себя для пущей важности в могучую грудь. — Только не мне, а моей любимой доченьке!

Амархан, в знак удивления, приложила ладонь к губам.

— Как ты можешь так говорить о собственной дочери? — укоризненно сказала она. — Говорить что попало. Ведь Болха — невеста. Ну, как услышат твои слова, разнесут по всему хотону? Плохая слава — как чесотка. Пристанет — иди доказывай, что ты не верблюд.

— А чего мне бояться? — Шарка вдруг, без подготовки, заплакала в три ручья. — И так теперь весь хотон может трепать имя моей дочери — спасибо твоему племяннику и этому поганцу Хамжалу. Говорят, что они похитили Болху-у!.. — И бурно рыдающая Шарка уткнула широкоскулое лицо в грязный платок.

Амархан сердито посмотрела на племянника. Видишь, что ты натворил! — говорил ее укоризненный взгляд. Арслан запротестовал:

— Это неправда. Мы не похищали вашу дочь, она сама решила уйти. И правильно сделала: ведь мы уходили от немцев. Мы хотели догнать наш колхозный скот, переправиться вместе через Волгу, а там вступить в Красную Армию… Да ведь Болха оставила вам записку! — вспомнил Арслан.

— Так я и поверила вашим запискам! — Шарка вытирала покрасневшее лицо. Она уже не плакала. Как летний грозовой ливень, шумно и коротко, пролились ее слезы. — Рассказывай эти сказки своей тетке. Да еще отцу. — Она внимательно взглянула на мальчика. Очень ей было интересно узнать, как встретился он с отцом. — Ох, бессовестный ты парень! Думаешь, я ничего не знаю? Я все-все знаю! — кивала она многозначительно головой. — Мне Хамжал все рассказал про вас!..

Арслан удивленно повел плечами.

— Что же он мог вам такое рассказать?

— Всё! — отрубила Шарка. И уже другим доверительным тоном продолжала: — Я сперва грешила на Хамжала: дочка ведь с ним ушла. Сегодня утром побежала к его родителям. Ну, думаю, шкуру спущу с поганца! Будет у меня знать, как уводить девок у матерей!.. И что же я узнаю от этого самого Хамжала? — Шарка свирепо глянула на Амархан и на ее племянника. — Что он невиновен, да! Оказывается, это Арслан все придумал. Он зачинщик!..

— Пустобрех твой Хамжал, — отмахнулась от нее Амархан, кинув все же тревожный взгляд на Арслана. — А то я его не знаю. Язык без костей, болтает бог знает что. Нельзя ему верить.

Шарка толстым пальцем погрозила Арслану.

— А почему ты покраснел как вареный рак, а? Почему хотел удрать, когда я пришла? Видать, рыльце-то в пуху!

— Глупости это всё! — сердито ответил парень.

— Арслан! — Тетка осуждающе покачала головой. — Кто тебя учил так разговаривать со старшими?

— А что же она… — Арслан кивнул головой в сторону Шарки.

— Вот вам нынешняя молодежь, — вздохнула Шарка, запуская руку в карман своего берза[45]. — Прямо петлю накидывают на шею.

— Вы бы лучше у самой Болхи спросили, — сказал Арслан.

— Спрашивала, — огрызнулась Шарка. Она извлекла из кармана серый грязный мешочек. — Всю ночь спрашивала, с отцовской плетью спрашивала. Так разве она признается? Я из ее спины сделала сыромятную кожу. Все равно не призналась. — Шарка достала из мешочка щепотку табаку и сунула в рот. — Когда хозяева жалеют гостье щепотку табака, приходится жевать свой!..

— Что ты говоришь! — упрекнула ее Амархан. — Кто это тебе жалеет? Ты ведь так накинулась на парня, что я даже не успела пригласить тебя в дом.

— Неужели вы били Болху? — возмутился Арслан.

— Била. А что? — Шарка вытерла рот тыльной стороной руки. — Может быть, ты против? Но пока что она еще моя дочь! Вот принесешь в руках свою вину…

— Какую вину? — закричала Амархан, видя, что дело принимает опасный оборот. — Мой племянник не сделал ничего дурного. Идем в комнату — и я поклянусь тебе жизнью мужа и сына, которые на фронте, что Арслан не способен сделать ничего плохого!..

Из заплывших глаз Шарки снова хлынули потоки слез. Однако она не переставала жевать табак.

— Тебе легко говорить, — отвечала она невнятно, потому что слезы и табак мешали ей. — Конечно, племянник дорог твоему сердцу, я понимаю. Но родная-то дочь еще ближе. Вдруг с ней какая-нибудь беда приключится? Что я буду тогда делать?

Арслан, как говорится, не знал, куда деться от этих упреков. Но тут вдруг, щелкнув засовом, открылась дверь, и Боваджин, разутый, в одной нательной рубахе, выглянул в двери.

— Никак, о моем сыне идет речь? — сказал он со слабой улыбкой, ища глазами Арслана. — Ну что ж, попробуем разобраться, кто тут прав, а кто виноват.

— Ну уж это вы тут без меня обсуждайте!..

Арслан боком проскользнул мимо Шарки, которая то ли не успела придержать его, то ли побоялась Боваджина и отступила в сторону. Как ни говори, а все-таки полицейский — та самая новая власть, при которой страшно стало показаться на улице.

Боваджин сразу помрачнел и перевел тяжелый взгляд на гостью.

— Зачем по пустому делу глотку драть?

— А ты при чем тут? — Шарка не хотела показывать, что все-таки опасается его.

— Как это при чем? — Бсваджин смотрел на женщину тяжелым, давящим взглядом. — Я отдыхаю после дежурства, а ты здесь базар устроила, — не то что спящий, мертвый вскочит.

— Куда там, — нагло отозвалась Шарка. Конечно, Боваджин начальник, но ведь когда-то он был лучшим другом ее покойного мужа. И поэтому она никак не могла решить, как держать себя с ним. — Ты еще скажи, что я неформальная…

— А что? Вполне возможно! Надо сводить тебя к ветфельдшеру. Что ты тут молола о моем сыне?

Упоминание ветфельдшера Шарка уже никак не могла простить, хотя сама нарывалась на оскорбление. Забыв, что перед ней находится человек в полицейской форме, она продолжала откровенничать:

— Зачем выбирать себе место для ночлега в яме у каких-то там брошенных тракторов. Дома, что ли, у наших детей нет?

Боваджин нахмурился.

— О какой такой яме ты говоришь? О каких тракторах?

— Ну, яма, из которой берут песок. Там стояли какие-то трактора, почем я знаю, какие? И наши дети там оказались. Ясно тебе?

— Яснее ясного. — Боваджин бросил взгляд на наружную дверь. — Слушай меня, Шарка. Эти трактора вчера ночью кто-то взорвал. Немцы слышали взрыв, но по ночам они в степь не ездят. Поехали сегодня утром искать, что и где взорвано. Вернулись — говорят, что партизаны подорвали в карьере три трактора. А партизан вешают. Запомни, Шарка: мой сын и твоя дочь ни в каком карьере возле тракторов не были и не могли быть. Хорошо запомни, если хочешь, чтобы Болхе разделили волосы, когда выйдет замуж, и чтобы у тебя были внуки…

— Идемте пить чай, — позвала из комнаты Амархан.

Она не присутствовала при разговоре. Когда Арслан выскочил во двор, она вошла в комнату, сказав, что надо собирать на стол. И пока Боваджин разговаривал с Шаркой, она позвякивала посудой, одергивала Хюрюмчю, чтобы не крутился под ногами.

Шарка с недоверием глядела на полицейского. По словам Хамжала, они как раз и провели ночь возле этих тракторов в карьере. Она, Шарка, явилась сюда, чтобы уличить парня, что это именно он увел ее дочь, и теперь совет Боваджина держать язык за зубами показался ей весьма подозрительным. Партизаны, немцы — ей все равно! Какое ей дело до них! И какая разница, кто сжег эти чертовы трактора! Похоже, что этот полицейский решил просто попугать ее и даже не думает приглашать пить чай.

— Спасибо, сестра, — отозвалась Шарка. — Я дома попила.

— И вот еще что я тебе скажу, — продолжал Боваджин. — Если узнаю, что ты бьешь свою дочь, — арестую тебя.

Такого продолжения разговора Шарка ожидала меньше всего. От ярости у нее перехватило дыхание, но она честно сделала еще одну попытку договориться.

— Ты сказал это, потому что желаешь мне добра? — спросила она не без ехидства.

— Нет, — сухо ответил он. — Я говорю это, как давний друг твоего мужа и отца твоей дочери. И кроме того, я отвечаю за порядок в хотоне. Бить детей не позволю никому. Если я узнаю что-либо подобное — пеняй на себя, коли окажешься под арестом в конюшне.

Этого Шарка уже не могла выдержать и дала волю гневу.

— Ах, значит, ты меня пугаешь? — завопила она так, что Амархан в комнате уронила со страха чашку. — Взял немецкое ружье и воюешь с детьми да бабами? Больно много о себе стал понимать!.. Думаешь, вечно будешь с немцами обниматься? Подожди, вот вернется Красная Армия! У меня нет мужа, но у меня брат воюет! Подожди! Он тебе покажет! И тебе, и твоим поганым немцам, чтоб вам всем провалиться!..

Шарка самозабвенно выкрикивала свои проклятия, видя перед собой только Боваджина да перепуганную насмерть Амархан, которая пряталась в глубине комнаты. На наружную дверь она не оглядывалась и поэтому не обратила внимания на то, как вдруг изменилось выражение лица Боваджина, когда веселый голос произнес у нее за спиной:

— Кому здесь надо выбить зубы и отрезать язык?..

В дверях, расставив ноги и похлопывая плетью — маля по хромовому блестящему голенищу, стоял полный калмык в немецком мундире. Он стоял к свету спиной, и лицо его было в тени, но Боваджину и Шарке не нужно было всматриваться в него.

— Ты, что ли, проклинала тут немцев?.. — Марджи Иштенов ткнул в Шарку плеткой. — Или ты хочешь, чтобы тебя напоили собственной кровью?

Он говорил, как будто бы никому не угрожая, игриво размахивая Алетыо, и оттого его слова казались особенно страшными. Шарка попятилась к выходу. Старший полицейский слегка посторонился, вынуждая толстуху протискиваться мимо, опасаясь задеть его внушающий страх мундир. Но и перепуганная Шарка оставалась верной себе. С трудом пробираясь наружу, она буркнула, имея в виду угрозы Марджи Иштенова:

— Без рук останешься. — И тут же, впрочем, поторопилась добавить: — Слава бурханам, я знаю своего верблюда. Ты на все способен.

— Укороти язык, балаболка! — Марджи тоже за словом в карман не лазил, хотя соревноваться в острословии с Шаркой и не собирался. — Что она тут наговорила о немецких властях? — строго спросил он у хозяев.

Амархан была уже в сенях.

— Да не стреляйте вы из пушки по воробьям, — примиряюще проговорила она. — Или вы не знаете язычок Шарки? Из ее рта слова выскакивают сами, не спросись разрешения у головы. Это ведь как конь без узды… Заходите лучше попить с нами чаю. Сделайте милость, просим вас, заходите!..

— Брось, Марджи, оставь ее, — сказал Боваджин. — Не связывайся. Вдова, дети маленькие, одна дочь помощница, да и та хотела сбежать из дома. Вот у нее и лопнуло терпение. Она сейчас и танк растопчет сгоряча и сама не заметит… Пошли пить чай.

Марджи погрозил плетью находившейся уже на улице Шарке и с достоинством победителя прошел в дом. Переступив через порог, он вынул из кармана бутылку русской водки.

— Пустой чай пить скучно, — сказал он своим обычным веселым голосом. — Вдобавок сегодня праздник и у тебя, и у меня. Ты встретился с сыном, а я получил награду от начальства.

И он поднял руку, показывая свисавшую с запястья плеть, которую Боваджин, еще не оправившийся после обморока и занятый своими переживаниями, не замечал. Сейчас он с удивлением сказал:

— Так ты верхом? А где взял лошадь? — подвинулся к окну и посмотрел на двор. — Добрый гнедой. Как он к тебе попал?

Амархан и Хюрюмчя прильнули к другому окошку.

Привязанный чумбуром к пустой арбе, во дворе стоял гнедой бегунец со светлой гривой. Это был знаменитый Гнедко, гордость и слава колхоза имени Куйбышева, бравший на скачках в Элисте не один приз.

Марджи Иштенов сидел развалясь и громко посмеивался.

— Как он попал к немцам, я не знаю, — отвечал он довольным тоном. — Видать, танки не обскачешь. Ну а я получил его от господина обер-лейтенанта в награду.

— За что? — Боваджин, сгорбившись, присел к столу. Видно было, что ему трудно пересилить себя. Амархан, хлопотавшая возле печки, с беспокойством поглядывала на него.

Марджи Иштенов вытащил пробку из водочной бутылки.

— Расскажу, расскажу. Вот выпьем, и расскажу. — Он налил два стакана. Над третьим задержал бутылку. — Амархан, а ты будешь?..

Хозяйка испуганно замахала руками:

— Нет, нет!

— Зря! Надо бы выпить ради такого праздника. — Но неволить не стал, воткнул до половины неповрежденную пробку, чтобы водка не выдыхалась. — А где же ваш богатырь? — Он огляделся вокруг себя, не видя Арслана. И засмеялся: — Где вы прячете от меня вашего комсомольца? Прослышали небось, что немцы приказали взять их всех на учет, и прячете. Сынок, загляни-ка за печку, — сказал он Хюрюмче, — нет ли там твоего братца?

— Нет, — улыбнулся мальчик в ответ на его ухмылку, — за печкой его нет. Он пошел к Дорджи Уланову.

Зловещая тень мелькнула на добродушном лице Марджи Иштенова.

— А-а, вот как! Значит, учитель вернулся. А то я слышал разговоры, да не знал, верить им или нет. Молодец, сынок, — похвалил он Хюрюмчю.

— Вот так молодец, — хмуро возразил Боваджин. — Треплет языком, как овца хвостом. Арслан пошел узнать, не приехал ли учитель. Вчера его не было, я заходил к Улановым.

— Да? — многозначительно сказал Марджи, и на лице его застыла коварная улыбка. Вдруг он поднялся со стаканом в руке, подошел к печке и плеснул в огонь. — Ну, выпьем, — сказал он, возвращаясь на место. — Да будут бурханы милостивы к нам.

— Да будут! — повторил за ним Боваджин, и Хюрюмчя поежился под его тяжелым взглядом.

И Амархан с тревогой в голосе тоже прошептала: «Да будут!»

Мужчины выпили водку и закусили мясом.

— Чтобы все выдоилось, — проговорил Марджи, шутливо тряся бутылку горлышком вниз и хлопая по донышку. — Я очень рад, Боваджин, что вы наконец встретились с Арсланом. Рад, что помог этой встрече.

Боваджин поднял голову.

— Как это помог?

— Разве он не рассказывал тебе о Шаралджане? — в свою очередь удивился Марджи Иштенов.

— Не успел, наверное, — торопливо подсказала Амархан. — Я-то знаю, как вы в Шаралджане помогли ребятам.

Боваджин с удивлением посмотрел на сестру, затем перевел вопросительный взгляд на Иштенова. Старший полицейский стал с удовольствием рассказывать о том, как он узнал в задержанном немцами парне Хамжала Баврикова и помог ему освободиться, наказав немедленно возвращаться вместе с товарищами домой. Боваджин тогда с другой немецкой частью был в Шорве, а Марджи — здесь, в Харнуде, поэтому-то он и не рассказал ему о встрече с ребятами, чтобы зря не тревожить. Вон как Боваджин переживает, узнав, что его сын ушел из родного хотона. Он-то, Марджи, был уверен, что раньше ли, позже ли, но ребята все равно вернутся в Харнуд. Он строго наказал им, очень строго. Видите, они не посмели ослушаться…

— Значит, ты выручил ребят в Шаралджане, чтобы сдать их немцам в Харнуде? — угрюмо спросил Боваджин. — Помог мне встретиться с сыном, а теперь хочешь отнять его у меня? Так, что ли?

— Зачем же? Совсем не так! — покачал головой Марджи. — Ребят я вернул потому, что за Волгой им делать нечего. Здесь тоже полно разных дел. На всех хватит. Для этого их и регистрируют.

— Для каких таких дел?

— Ну, мало ли для каких, — уклончиво ответил Иштенов. — Главное, пусть сидят на месте, чтоб их не надо было искать.

— Может быть, их думают отправлять в Германию? — прямо спросил Воваджин.

— Ой, дярке! — испуганно зашептала Амархан. — Пусть защитит их милость добрых бурханов! О, дярке!

— В Германию? — Марджи поднял брови и оттопырил блестящие от жира толстые губы. — Что-то не слыхал. А хорошо бы! Был бы я молодой, сам бы попросился. Интересно посмотреть своими глазами, как там в Германии. Великая страна! Великий народ!.. Нет, о ребятах такого разговора не было. Не думаю, чтобы туда посылали калмыков. Чего нам делить с немцами? Мы с ними не ссорились. Вот русские большевики — это другое дело. Пускай сами и воюют. Но недолго им еще воевать. Возьмут немцы Сталинград — и конец войне. И нам, калмыкам, нечего путаться между ними. Нужно и о себе наконец подумать.

Марджи Иштенов рассуждал о делах государственной важности и поэтому говорил серьезно и очень значительно. Сотрапезники слушали его, сохраняя тягостное молчание. Соглашаться с ним было невозможно, верить ему — страшно.

Мужчины допили водку. Воваджин без охоты закусывал, старший полицейский громко прихлебывал чай.

— Ты не сказал, за что тебя немцы наградили конем, — напомнил Воваджин.

— А-а! — Марджи поставил пиалу. — Вот за что. В Шаралджане поймали не одного Хамжала. Поди, слыхал о Волжском?

— Имя знакомое, — задумчиво ответил Боваджин. — Да я ведь давно не бывал в этих краях. Может, и знал раньше, а теперь не припоминаю — выскочило из памяти.

— Он был директором школы в Шорве. Учил твоего парня. — Марджи по-волчьи ощерился, неожиданно изменив добродушное выражение лица. — Из-за таких вот учителей наши ребята забыли, что они калмыки. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! А наша вера? Как еще не разучились говорить по-калмыцки… Перед войной этого Волжского сделали секретарем райкома в другом улусе. Тогда-то мы с ним и повстречались — после того, как я был избачом, стал работать агентом по сбору налогов. На повышение, значит, пошел. Ну и нашлись доброхоты, устроили мне растрату. Кое-как выкрутился, переехал в другой улус. Там женился, оттуда взяли на фронт… Но дело не в этом. Как раз в том улусе Волжский и был секретарем. Когда немцы его арестовали, он, видать, рассчитывал, что в Шаралджане его никто не признает. А тут я! — захохотал Марджи, громко хлопнув себя по толстому колену. — Но я не сразу рассказал про него немцам. — Он со значительным видом покрутил пальцем по воздуху. — При Хамжале я так и сказал — это, мол, директор школы. Не хотел впутывать парня, да и самому было интересно послушать, что придумает этот учитель-сочинитель. Ну, перевел я обер-лейтенанту его болтовню, попросил, чтобы отпустили Хамжала. А как только парень ушел, я и сказал: все, мол, правда насчет школы, но это не последнее место работы товарища Волжского. Обер-лейтенант так и подпрыгнул: почему сразу не доложил? Сомневался, говорю, как бы не обознаться. А сейчас, спрашивает, не сомневаешься? Сейчас не сомневаюсь — это секретарь райкома партии Волжский. Он приказал, чтобы я спросил Волжского, так ли это. Ну, ясное дело, вернулся я ни с чем — секретарь разговаривать со мной не стал. А обер-лейтенант потирает руки: ничего, мол, у меня заговорит!.. Так и стал сам заниматься этим секретарем. Сначала в Шаралджаке, потом, когда приказали перебираться в Харнуд, притащил его с собой. Из-за этого Волжского и держат заложников. Ты же видел, Боваджин, — обратился Марджи к хозяину, — там половину надо бы разогнать. Явные беженцы, только висят у нас на шее. А немцы никого не хотят отпускать, пока Волжский не заговорит. Вдруг есть еще люди, специально оставленные под его началом, чтобы вредить немцам?.. Я им объясняю, что это за народ, что у нас не может быть партизан — здесь калмыцкая степь, а не белорусские леса да болота. А обер-лейтенант ругается, что я ничего не понимаю. Говорит, за двадцать пять лет комиссары всех сделали большевиками, неважно, есть у человека красная книжка или нету. И стоит появиться такому Волжскому, как сразу же к нему примкнут люди и организуют партизанский отряд…

— Почему обер-лейтенант вообще взялся за это дело? — спросил Боваджин. — Ведь такими делами занимается обычно гестапо.

— А ты разбираешься! — с веселым удивлением воскликнул Марджи. — Где это ты поднатаскался?

— В плену. Год почти, можно было и поднатаскаться! — с усмешкой ответил Боваджин.

— Ты правильно сказал: обер-лейтенант взялся не за свое дело. — Старшему полицейскому доставляло большое удовольствие продемонстрировать свою большую осведомленность. — Поэтому и не получается у него. Но ему надо выслужиться. Он ведь еще молодой офицер — всего обер-лейтенант. А был — майор.

Боваджин немного оживился.

— Как же это так?

Но разоткровенничавшийся Марджи вдруг заметил внимательно слушавшего Хюрюмчю.

— Ты уже поел, сынок? — спросил он. — Ну и беги на улицу. Зачем тебе слушать наши взрослые разговоры?

Мальчик выскочил из-за стола.

— Смотри мне там! Не балуй! — на всякий случай постращала его Амархан.

Стукнула задвижка. Легко протопали за окном быстрые мальчишечьи ноги.

— Словно огонь под хвостом развели, — засмеялся старший полицейский. Его лицо лоснилось от жира и раскраснелось от выпитой водки. Он расстегнул верхнюю пуговицу серо-зеленого немецкого мундира, показав уголки грязного подворотничка, ослабил пояс. — Это мне денщик обер-лейтенанта рассказал, по пьяному делу. Тот был комендантом в каком-то белорусском городе, в звании майора. И как-то раз ночью партизаны сняли часовых, а комендатуру разгромили и сожгли. А сам комендант ночевал где-то в другом месте. Когда поднялась тревога, его не нашли ни свои, ни партизаны. Вот за то, что проспал партизан, с него и содрали майорские погоны, нацепили обер-лейтенантские и отправили на фронт. Поэтому он и выслуживается, из кожи лезет и вцепился зубами в этого секретаря. А то давно отправили бы его в Элисту, в гестапо. Или расстреляли прямо здесь.

Амархан налила гостю еще чаю, стараясь сделать это как можно тише и незаметнее. Иштенов взял пиалу пухлой потной рукой и громко прихлебнул.

— А мне за этого Волжского обер-лейтенант подарил Гнедка, — закончил он свой рассказ, усмехнувшись и покачав головой. — Добрый конь, от знаменитой кобылы…

Боваджин устало смотрел в окно. Амархан, все принимавшая близко к сердцу, вдруг вспомнила: на этой же знаменитой Гнедухе учитель когда-то догонял проклятого Марджи. И подумала: ведь отец Арслана еще ничего не знает об этой ужасной истории, а что же будет, когда он узнает?..