Белый курган

VIII

— Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык… — проговорил Дорджи Сарангович, ласково глядя на Арслана.

Они сидели у окна за спущенной занавеской, и сестра учителя, Бальджир, делавшая свою незаметную женскую домашнюю работу, не забывала посматривать на улицу. Она было не пустила в дом Арслана, сказала, что учителя нет, да он сам, узнав голос своего бывшего ученика, улыбаясь, высунулся в сени.

Арслан попал как раз к завтраку — хозяйке не пришлось готовить чай специально для него. А из дому он ушел, не поев, и поэтому здесь не ограничился обязательными по степному обычаю тремя глотками, а приналег на еду. Пока Бальджир хлопотала за столом, Арслан рассказывал об их попытке уйти за Волгу, но обошел стороной историю с тракторами. Когда же хозяйка вышла из-за стола, оставив их одних, юноша торопливо досказал про самое главное. Ему очень хотелось, чтобы уважаемые люди узнали о взрыве тракторов и похвалили их за это. И Дорджи Сарангович понял и похвалил ребят, хотя в душе он был против этой безрассудной затеи.

У него дрогнуло сердце, когда он представил себе эти самодельные бутылки с горючей смесью. Да это же дети, оставленные без присмотра и играющие с огнем. Голову нужно поотрывать у взрослых, оставляющих детей одних. Но какие геройские ребята!.. Он смотрел на сидящего перед ним крепкого, румяного от возбуждения паренька, слушал его рассказ об этой смелой операции, в которой тот был вожаком, в чем сам еще не отдавал себе отчета. И учитель невольно вспомнил малыша с шапочкой черных волос, оглашавшего степь своим богатырским воплем. Да, хорошего человека спас он тогда.

— Выходит, пришлось вам попробовать огонь на язык, — повторил учитель старинное калмыцкое выражение, похвалив ребят за мужество и стойкость. Он как бы выставил им оценку за успеваемость и поведение, имея в виду не только эпизод с поджогом тракторов, хотя Арслан решил, что речь идет именно об этом. Для Дорджи Саранговича важнее были другие события: комсомольское собрание в конюшне, когда они сумели самостоятельно принять смелое принципиальное решение, и арест Волжского, когда это решение было особенно трудно выполнить. В обоих случаях не все прошло гладко, но в основном ребята оказались на высоте. Они правильно решили уходить за Волгу, и не их вина, что это не получилось. Они проявили настоящее мужество в доме Гаряевых, когда немцы допытывались, кто такой Андрей Федорович. Учитывая их возраст, усталость и подавленность после отступления под бомбежкой, внезапное появление гитлеровцев и их жестокость, его ученики оказались на высоте. Трудно было даже предположить, что на них могут свалиться такие тягостные испытания. Тем значительнее становились их поступки, тем более что к этому школа их подготовить не могла. Оставалось только радоваться, что ребята смогли не дрогнуть в этот трудный час.

Для Дорджи Уланова это имело огромное значение, как итог его труда — учителя и воспитателя. Выставляя своим ученикам высший балл, он тем самым оценивал и свою работу. Но было и еще обстоятельство, заставлявшее его радоваться зрелости поступков этих десятиклассников.

Дорджи Саранговича призвали на третий день войны. В декабре, в бою под Старой Руссой, автоматная очередь перебила ему правую ногу ниже колена. Сначала он лежал в госпитале в Саратове, затем в Астрахани. В июле Дорджи признали временно негодным к несению строевой службы и комиссовали по ранению на полгода.

К этому времени немцы взяли Ростов и Ворошиловград. Был издан приказ № 227. Таких приказов Верховного Главнокомандующего Дорджи еще никогда не читал. Не только цифры наших потерь, названные с поражающей откровенностью, но и сам тон этого документа, в котором трезво оценивалась сложившаяся обстановка, свидетельствовали о смертельной опасности, нависшей над страной. А главное, был сделан четкий и суровый вывод: ни шагу назад! В госпитале говорили о строительстве мощных оборонительных сооружений по левому берегу Дона.

Дорджи, как военный человек, вряд ли рискнул бы ехать в родные края, не будь он неподалеку, в Астрахани. Ведь это, считай, почти что Калмыкия! Как же не побывать дома, по которому так стосковался и до которого рукой подать?..

Но только до Утты добирался он на попутных машинах четверо суток, еще восемь ушли на дорогу до Харнуда. Он шел навстречу отступавшим частям и толпам беженцев. Но не мог же он повернуть, находясь в двух шагах от родного дома! Только бы обнять близких, только бы выпить чашку калмыцкого чая — джомбы, — ему надолго хватило бы этого мимолетного счастья.

Через две недели Дорджи наконец ступил на родной порог. А на другое утро хотон заняли гитлеровцы.

Теперь он должен был безвыходно сидеть в хате, опасаясь попасться на глаза врагам. Но от своих скрыться было уже совсем невозможно. В Харнуде все знали друг о друге буквально все — слишком невелик был хотон. То соседка забегала к Бальджир, удивляясь, почему это, вопреки обычаю, хозяйка не приглашает ее в хату. А то и сам учитель, выйдя в сумерках во двор, чувствовал на себе чей-то случайный взгляд.

Сестра ничего ему не говорила, но по ее тревожному виду он понимал, что слушок о нем уже пробежал по округе. Понимал он и то, что ему недолго ждать, когда о нем узнают и немцы. А он даже не мог бы продать подороже свою жизнь, когда за ним придут, потому что у него не было оружия. Страдая от своей полной беспомощности, учитель сидел в родном доме, как в клетке. Ему даже не с кем было посоветоваться. И как же кстати появился Арслан! И как обрадовала его обнаружившаяся в разговоре неожиданная самостоятельность этого парня. И сейчас, слушая его, Дорджи Уланов думал, что его жажда деятельности нуждается в мудром руководстве взрослого наставника. Но на этого парня можно полностью рассчитывать. Значит, есть уже три комсомольца и один коммунист. А это уже огромная сила! Ему очень повезло. Вдруг появился выход, появилась возможность продолжать борьбу!

Привычно, по-учительски, Дорджи Сарангович направлял наводящими вопросами рассказ Арслана в интересующую его сторону. А интересовали учителя Хамжал и Болха. Об Арслане он уже составил свое мнение: это был готовый комсомольский вожак, командир. Не сомневался он и в Болхе. Правда, его очень огорчило сообщение о том, что Шарка избила дочь.

— Мне нужно как-то повидать Шарку, — сказал он озабоченно. — Она училась у меня в ликбезе, должна послушаться. Что за дикость, в самом деле!.. Если не пресечь этого сразу, неизвестно, чем все это может кончиться. Я попрошу Бальджир, чтобы она под каким-нибудь предлогом зазвала Шарку к нам, и я поговорю с ней.

— Дорджи Сарангович, да на другой же день о вас будет знать весь хотон! — возразил Арслан.

Учитель призадумался. Не соглашаясь, покачал коротко стриженной после госпиталя головой:

— Это не обязательно. По-моему, вы все не очень понимаете Шарку. У нее длинный язык. Но это отнюдь не значит, что она не может держать его за зубами. Это ведь разные вещи… Словом, мы ее уговорим и не дадим в обиду Болху. Ты скажи мне лучше о Хамжале. Как твое мнение — он надежный парень?

Еще вчера Арслан не замедлил бы с ответом. На долю Хамжала досталось больше всех, но своим возвращением в карьер он доказал, что выдержал испытание. Сейчас, однако, Арслана смущали слова Шарки. Ведь она появилась сразу же после разговора с Хамжалом. «Хамжал мне все про вас рассказал!» — вопила она. Арслан не мог сдержать раздражения, когда вспоминал, что именно, по словам Шарки, рассказал ей их товарищ. Вот только на кого тут злиться? Хамжал мог просто рассказать, как все было, а Шарка сдуру решила невесть что…

Но Хамжал мог и сам сказать все это. Мог, мог! Правда, Арслан не хотел думать о нем плохо. Но он и достаточно хорошо знал его, слава бурханам, как говорят старики. Между ними все время стояла Болха. И она отвернулась от Хамжала после того, как он поспешил уйти, как только немцы отпустили его, и не вспомнил об Андрее Федоровиче. Она жалела Хамжала, но чувствовала какое-то охлаждение к нему. А потом еще этот случай в карьере. События этой недели далеко развели их и, напротив, сблизили ее и Арслана. Конечно, Хамжалу обидно. Ну, а когда он злится, ему очень просто белое назвать черным и наоборот. Вспомнить хотя бы эту дурацкую историю с альчиками.

Однако, допустив, что Хамжал способен так поступить, Арслан чувствовал, что это не самое главное. Он неосознанно понимал, что их отношения с Болхой начинают принимать несколько иной характер. Что бы он там ни наплел со злости, все же в деле он показал себя хорошо. А это основное.

И Арслан, немного помедлив, твердо ответил учителю:

— Безусловно, надежный!

— Да? — переспросил Дорджи Сарангович с легким сомнением. — Хотя, конечно, тебе видней. Ну, а теперь давай рассказывай все по порядку о своем отце.

Но только он успел раскрыть рот, как вошла Бальджир.

— Арслан, там прибежал твой братишка. Говорит, по неотложному делу.

Арслан торопливо поднялся.

— Дорджи Сарангович, я сейчас.

Хюрюмчя еще никак не мог отдышаться, его застиранная синяя рубашонка то расходилась, то сходилась между застегнутыми белыми пуговицами.

— Приехал учитель? — встретил он вопросом Арслана, поблескивая своими черными, как у мышонка, глазками.

— Это что — неотложное дело? — сердито сказал Арслан. — Выкладывай, зачем пожаловал. Тетя, поди, извелась — опять пропал племянник!..

— Нет, правда, приехал? — Хюрюмчя буквально помирал от любопытства.

— Не приехал, — ответил Арслан, не пуская братишку в сени. — Чего тебя принесло?

— А ты что здесь делаешь, если учитель не приехал?

— Вот привязался! Чай пью с Бальджир, что делаю!..

— А почему же она меня не приглашает?

— Потому что у тебя еще молоко на губах не обсохло. Теперь понял? Иди играй в альчики! Иди, иди!

Арслан взял братишку за худое острое плечико, но тот вывернулся и с обидой сказал:

— Не хочешь говорить — не надо. Зато я знаю, за что немецкий командир дал Марджи Иштенову Гнедка! Вот!

Арслан собрался уже уходить.

— Подумаешь, важность! За какую-нибудь подлость, за что же еще. — Но вдруг остановился. — Какого Гнедка? Нашего колхозного? Бегунца?

— Ну!

— А как он оказался у немцев?

— Твой отец тоже интересовался этим же. — Хюрюмчя уже забыл об обиде. Он был рад, что старшего брата заинтересовали его слова и теперь торопился рассказать все. — Марджи Иштенов не знает, как бегунец попал к немцам. А ему немецкий командир дал Гнедка за секретаря Волжского… — Мальчик почти точно повторил слова старшего полицая, хотя и не слышал их.

— За кого?! — Арслан схватил брата за плечи. — За кого этот предатель получил Гнедка?..

Хюрюмчя взахлеб пересказал историю, поведанную Иштеновым за столом. Арслан слушал, не снимая руки с его плеча.

— Та-ак, — проговорил он, когда братишка замолчал. — Значит, это он обмывал награду с моим папашей. Ну и гады, ну и гады!.. — Он до боли стиснул кулаки. — Ты молодец, Хюрюмчя, что прибежал сказать мне об этом. Просто молодец! Спасибо тебе! А теперь беги играй. Беги, беги! — И он подтолкнул братишку. — Мне некогда.

Было часов одиннадцать утра. Ветер-астраханец лениво обтекал бугор. Крылья ветряка, торчащие над его вершиной, не крутились и темнели на фоне серого неба, как большой фашистский крест, такой же, какие были на их танках и самолетах. Часовой расхаживал по гребню на виду у всего хотона и оттуда мог легко просматривать всю округу, лежащую перед ним, и поэтому казалось, что он охраняет не только концлагерь, но и прилегавшую к нему местность.

Обтекая бугор, два потока ветра встречались и сталкивались уже в самом хотоне. Натыкаясь на беспорядочно стоящие дома, ветер залетал во дворы, взвихривал пыль, взметал высоко вверх соломенную и сенную труху. Людей было почти не видно, и большинство из них были одеты в плотные жаркие мундиры мышиного цвета, в короткие свободные сапоги и высокие пилотки или фуражки. Они проезжали на невиданных здесь машинах и мотоциклах, шли по своим непонятным и страшным делам и сами составляли часть этого пыльного, серого, душного и тревожного беспорядка. Собак, скотины и птиц не было слышно и видно, словно эти пришлые люди вытеснили обитавшие здесь прежде существа и заняли их место.

Арслан всматривался в знакомое лицо учителя и ждал, что он скажет. Но Дорджи Сарангович, немного помолчав, завел речь не о Волжском, а о Боваджине. И пока юноша рассказывал о встрече со своим отцом, с лица учителя не сходило выражение пристального интереса.

— Я когда-то хорошо знал Боваджина, — задумчиво проговорил он, выслушав Арслана. — Это был неплохой человек…

— Тетя говорит, что он мудрец. Вроде бы и дядя Найта так считал.

Учитель сочувственно посмотрел на своего бывшего ученика. В его словах он уловил язвительный, насмешливый оттенок и горечь. Да, тяжело парню.

— Это не простое дело, Арслан, — сказал он мягко. — Ты не обижайся, но мне кажется, ты этого пока не понимаешь. Одно могу сказать тебе: не равняй отца с Иштеновым. Не ставь их на одну доску.

Арслан нахмурился.

— Как же так, если они сейчас распивают водку у нас дома? Отмечают новое предательство Марджи.

Учитель утвердительно кивнул головой.

— И все же дело не в этом, если, конечно, Боваджин попросту не сломался за эти годы. Может, он стал совсем другим человеком? Как-никак ему многое пришлось хлебнуть. Но все же я его узнаю. Пленных не бил. Людей из своего бывшего дома на улицу не выгнал. И даже не попытался отнять у тебя казенную винтовку, когда ты хотел ее поломать… — Дорджи Сарангович засмеялся и потрепал Арслана по голове.

Но тот отстранился.

— Вы что же, и на фронте подходили так к этим людям? Особенно когда шли в атаку?..

— Здесь не фронт, — спокойно ответил учитель. — На фронте легче. Здесь мы — там противник. И перед каждым поставлена боевая задача, которую приказано выполнить. А тут все не так просто.

Некоторое время Арслан молча смотрел на Дорджи Саранговича. Переспорить его он не мог — не потому, что был значительно моложе и менее опытен, а потому, что учитель был безусловно во всем прав. Но согласиться с ним означало признать в человеке с повязкой «Полицай» своего отца. И Арслан спросил:

— Дорджи Сарангович, почему вы говорите об этом человеке? Почему вы ничего не спрашиваете об Андрее Федоровиче?

Учитель взял прислоненные к стене костыли.

— Потому что без Боваджина я не вижу возможности спасти Андрея Федоровича!

Арслан следил за тем, как он на костылях передвигался по комнате. С приподнятыми плечами и далеко отставленной перед собой раненой ногой он за каких-то четыре шага преодолевал довольно большое расстояние — из одного угла комнаты в другой. Потом садился на табурет, прислонял костыли к стене и брал чашку с уже остывшим чаем.

— Ты должен помириться с отцом, — сказал учитель, пристраиваясь на табуретке. Он часто дышал, и на его высоком лбу проступила испарина. — И чем скорее, тем лучше. У нас мало времени. Немцы уже неделю допрашивают Андрея Федоровича. Ничего они, конечно, от него не добились и не добьются. Но скоро у них лопнет терпение. Думаю, что Боваджин нам поможет. Я был бы в этом абсолютно уверен, если бы вы с ним нашли общий язык.

Учитель терпеливо ждал ответа, но Арслан молчал и смотрел в сторону. Дорджи Сарангович тяжело вздохнул.

— Вот что меня связывает, — он осторожно похлопал себя по раненной ноге. — Пойми, у нас нет иного выхода! — И, еще немного подождав, продолжил: — Скажи, Боваджину известно, что Иштенов хотел тебя утопить?

Арслан наконец посмотрел прямо ему в глаза:

— Я не знаю. Тетя мне ничего не говорила об этом.

— Ну, а ты сам виделся с Марджи?

— Нет. А впрочем, очень давно. Тогда, когда он бросил меня в озеро, я ничего не помню. А потом, кажется, видел его — я в то время учился в третьем классе. В Шорве это было. Мы играли с ребятами на улице, смотрим — едет человек верхом. Кто-то говорит: «Это Марджи Иштенов, избач».

— А ты уже знал об этой истории? — с любопытством спросил учитель.

— Нет. Но все равно я его хорошо запомнил.

Дорджи Сарангович хотел еще что-то спросить или сказать, но не успел. Из сеней вбежала перепуганная Бальджир:

— Беда, брат! К нам едет полицай Иштенов!..

— Ну вот тебе и представляется случай, чтобы возобновить с ним знакомство, — со смехом сказал побледневший Дорджи Сарангович. Он уже был на костылях. — Жаль, не увижу этого. Значит, так, ты пришел справиться, не вернулся ли я; выяснил, что меня нет, и хозяйка угощает тебя чаем, — оглядываясь, говорил учитель. — Никаких следов моего пребывания здесь нет. Спокойно, сестра! Все делаем, как договаривались.

Сказав это, Дорджи Сарангович вытащил одной рукой из-за печки стопу половиков. Затем лег ничком на освободившееся место, а Бальджир и Арслан принялись наваливать на него все, что попадалось под руки. Они успели сесть за стол, когда во дворе послышался цокот конских копыт. Арслан быстро огляделся — действительно, ничто в комнате не указывало на то, что учитель вернулся.