Белый курган

VI

Они шли неподалеку от дороги. Впрочем, они могли бы идти и по дороге: проезжающие немцы все равно заметили бы их. Придерживая на боку сумку, в которой были три бутылки молока и большая лепешка, Арслан косился в сторону тракта. «Дороге все равно, кто идет по ней — свой или чужой, — думал он. — Сколько видел этот тракт за последние дни! Сколько пролилось тут крови и слез!.. Если бы эта дорога могла чувствовать, она встала бы дыбом от ненависти к фашистам и сбросила их с себя! Но ей все равно, чьи колеса поднимают облако пыли. И вот мы, хозяева, уступаем эту степную дорогу врагу, а сами идем стороной…» Он с силой подкинул ногой подвернувшийся клубок перекати-поля.

…Сперва они все-таки пошли из Шаралджана на восток. Ни слова Андрея Федоровича, ни тем более предупреждение Марджи Иштенова не подействовали. Хамжал хотел идти только домой, но боялся пускаться в путь один. Арслан же и Болха все-таки решили попытаться проскочить за Волгу. «Даже если сейчас кругом немцы, — рассуждал Арслан, — они все равно не могут располагаться так плотно, чтобы не оставалось никакой лазейки. Нужно только найти ее».

Однако он пришел к этой мысли лишь после того, как убедился в том, что самого Андрея Федоровича в Шаралджане нет. А для этого понадобилось несколько дней. Они с Болхой решили на другое же утро идти разузнавать, где немцы держат Волжского. Но Булгун объявила, что никуда не отпустит их. Нечего бродить по улицам: в хотоне полно немцев — долго ли до беды?.. И она сама отправилась на разведку.

Новости, которые она принесла, были неутешительными. Никто в Шаралджане не ожидал немцев. Все думали, что по крайней мере сперва пройдут через их хотон отступающие части Красной Армии. Появление гитлеровцев застало Шаралджан врасплох. Они схватили председателя сельсовета, председателя колхоза, многих партийных и комсомольских активистов. Всех их заперли в большой мазанке, где была колхозная кузница. Там находился и Волжский.

В следующие два дня ничего не изменилось. Только в кузницу затолкали еще несколько еврейских и цыганских семей из беженцев. Охранники не разрешали никаких передач и никого близко не подпускали к арестантам. Ребятам не удавалось ничего узнать об Андрее Федоровиче, кроме того, что он, наверно, жив и находится в

Шаралджане — поскольку не слышно было, чтобы немцы убили кого-нибудь из задержанных или вывезли их из хотона.

Ребята томились в доме Булгун. Арслан и Болха выходили поодиночке и ненадолго на улицу, не теряя надежду узнать что-либо новое. Хамжал же не высовывал носа со двора.

Наконец на четвертый день пронесся слух, что немцы погрузили всех арестованных на машины и куда-то увезли. Арслан пошел к кузнице проверить, так ли это. Издали он увидел, что двери в кузницу распахнуты настежь. Подходить ближе он не стал: в хотоне еще оставались немцы, да и общая обстановка была еще пока не ясна. Но куда и зачем увезли арестованных, никто не знал.

Теперь уже ничто не держало здесь ребят, они могли уходить. Так они и поступили и к утру добрались до какого-то маленького хотона. В мазанке, которая стояла на самой окраине, хозяйка напоила их чаем, но предупредила, чтобы они не вздумали идти дальше: кругом были враги. Они рыли окопы на кургане за околицей и стреляли без предупреждения в каждого, кто пытался пройти в сторону центрального хотона сельсовета. И дальше, до места, где был сельсовет, и за ним, до самой Шорвы, было полно фашистов. Только за Шорвой, по слухам, стояли наши части.

Но ребята не только не смогли продолжать путь, им и назад не удалось сразу вырваться. Неожиданно через хотон пошли машины с пушками на прицепе, с боеприпасами, с пехотой. Они шли от темна до темна. На ночь движение временно прекращалось, но все выходы из селения усиленно охранялись. Лишь на третьи сутки ребятам удалось выскользнуть в степь.

Удрученные неудачей, уставшие, явились они в Шаралджан. Добрая Булгун никак не ожидала увидеть их так скоро: они не предупредили, что идут к Волге. Ей по-прежнему ничего не было известно и о судьбе Андрея Федоровича.

Ребята передневали у Булгун. С наступлением темноты они распрощались с ней и теперь-то уж точно шли по направлению к дому.

— Смотрите, пыль, — вдруг остановился Хамжал. — Это немцы.

— Бежим! — крикнул Арслан.

Оглядываясь и пригибаясь на бегу, они помчались в степь подальше от дороги. Серое облако пыли четко выделялось на ясном утреннем небе. Оно стояло неподвижно, формой своей повторяя изгибы дороги. И казалось, что кто-то наносит свой рисунок на засиненный холст, который постепенно смазывается, тает, оставляя после себя еле различимый след. Оттуда же, со стороны пыльного облака, доносился гул моторов, который, пробегая по степи, как бы приминал траву. На короткое время облако пыли пропало: колонна машин съехала в ложбину. Но вот оно опять вытянулось во всю длину горизонта, а звук работающих двигателей словно подгонял шевелящийся невысоко в небе жирный серый хвост.

Ребята уже лежали, тесно прижавшись к земле. Раздвинув стебельки трав, Арслан пристально разглядывал далекую теперь дорогу. Песенка жаворонка, стоявшего над степью на невидимых высоких ходульках и для равновесия трепетавшего крыльями, делалась все менее слышной, пока наконец совсем не пропала в нахлынувшем механическом гуле. Справа налево покатились, издалека казавшиеся игрушечными, машины с такими же игрушечными солдатиками и пушки, которые подпрыгивали за ними в пыли. Можно было подумать, что и крупный зеленый кузнечик смотрел сверху, с травяной ветки, на проезжавшее под ним оловянное войско.

Хамжал лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в траву, прижимаясь всем телом к твердой неровной земле. Вот так он совсем еще недавно прижимался к стене в доме Гаряевых, а немец отдирал его автоматом. И чем громче становился шум моторов, тем сильнее вжимался в землю Хамжал, так что уже было больно телу, но он не чувствовал боли. Когда шум моторов ослабел, Хамжалу показалось, что немцы подъезжают к нему совсем вплотную и сбрасывают газ. Вот они навели автоматы, сейчас его пришьет к земле свинцовая строчка автоматной очереди. Сведенные, точно судорогой, пальцы нервно выдирали с неслышным треском траву. Трава — зултурган, или прутняк, — главная пища овец, а значит, от нее зависит и жизнь людей. Как за корень жизни, цеплялся за ее стебли, потеряв от страха голову, Хамжал.

А Болха лежала на боку, закрыв глаза, зажав руками уши, и повторяла про себя: «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!..»[43] Она знала, что эта древняя буддийская молитва непереводима, эти слова были для нее бессмысленны и непонятны, как бессмысленны и непонятны были для нее все обряды ламаизма, древней религии предков, еще недавно полновластно хозяйничавшей в здешних краях. Подобно многим степнякам, для которых власть религии не кончалась за оградой хурула, Шарка пыталась научить дочь молиться. Но даже любовь и уважение к матери не могли наполнить смыслом эти слова, ничего не значившие в ее жизни. Они только крепко запомнились, и сейчас в минуту смертельной опасности она вдруг вспомнила их. «Ом мани падме хум! Ом мани падме хум!» — твердила девушка, и это означало, что ей страшно не только за себя, но и за товарищей, что она не хочет умирать, что она боится и ненавидит фашистов.

…Колонна была большая. Наконец она прошла вся, и снова сделалась слышна песня жаворонка, так и стоявшего все это время над ними на своих невидимых ходульках. Арслан присел на пятки, щелчком сбил с сумки с продуктами замершего в страхе жука.

— Пора устраиваться на ночлег, — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Где-то здесь должен быть песчаный карьер, куда я возил записку от Андрея Федоровича… Ага! — Он показал рукой: — Во-он бугорки! Это и есть карьер. Отсюда и не увидишь, какая там огромная яма. Наконец высплюсь по-человечески! — Арслан с удовольствием вытянулся во весь рост, так что хрустнули кости.

— А я уже сплю, — отозвалась Болха. Она положила руку под щеку и закрыла глаза. — Сплю и слушаю жаворонка.

Хамжал, оглядываясь, привстал. Убедившись, что опасности нет, поднялся во весь рост и отряхнул брюки — серые бумажные брюки погибшего сына Булгун, которые пришлись ему в самый раз.

— Вставай, вставай. Чего разлеглась? — подгонял он Болху. — Вот оставим тебя тут, будешь знать.

— Ну и оставляйте, подумаешь, испугал!

— Правда, Болха, пошли, — сказал Арслан.

— Я хочу есть, — упрямо сказала Болха. — Молока с лепешкой.

Арслан достал из сумки белую тяжелую бутылку, вынул тряпичную затычку. Понюхал горлышко.

— Прокисло? — спросила наблюдавшая за ним девушка.

Он засмеялся:

— Тронулось, как говорит моя тетка. Ни свежее, ни прокисшее. Пока дойдем до карьера, будет в самый раз.

— Пошли, что ли? — Хамжал нетерпеливо топтался на месте.

Его разбитое лицо поджило, но это не было лицо прежнего Хамжала: на нем застыло выражение постоянной тревожной настороженности. И больше он ни о чем не мог думать. Он был полностью сосредоточен на себе и от этого казался замкнутым и угрюмым.

С полчаса они шли до карьера. Дорога была далеко, но ребята то и дело поглядывали в ту сторону. Пока что с этого расстояния их еще могли заметить с проезжавшей машины.

Наконец целина круто пошла вниз. Открылась большая выемка с песчаным дном и песчаными крутыми боками, сверху обложенной полуметровой темной полосой чернозема. Со стороны дороги борт карьера был прорезан пологим спуском, на котором виднелись отпечатки гусениц и тракторных колес. А в самой середине карьера стояли три трактора, два гусеничных СТЗ-НАТИ и колесный ХТЗ.

— Вот это да! — озадаченно произнес Арслан. — Почему же они бросили эти три трактора? Всего было десять, я хорошо помню. Почему же семь угнали, а три бросили?..

— Может быть, это поломанные? — предположил Хамжал.

— Пошли посмотрим!

Держа сумку перед собой, Арслан переступил кромку обрыва, и сразу же под ногами у него посыпался песок. Юноша присел и так съехал с откоса вместе с целым пластом изжелта-серого песка. Внизу он вскочил и отряхнулся. Хамжал, по его примеру, лихо соскользнул вниз. Болха в нерешительности стояла на краю, такая одинокая и несчастная на фоне голубого ясного неба.

Арслан ободряюще махнул рукой:

— Не бойся, спускайся к нам!..

Болха зажала подол платьица коленями и не шагнула, а прыгнула на скат, вызвав целую лавину песка. Девушка свалилась на бок и, не успев даже вскрикнуть, оказалась у подошвы откоса. Ребята со смехом помогли ей выбраться.

Возле машин сильно пахло бензином, маслом, тавотом. Кругом валялась грязная замасленная ветошь. В одном месте чернело холодное кострище: видимо, здесь трактористы готовили чай.

«Натики» стояли бок о бок, колесный трактор чуть в стороне. Они холодно поблескивали замасленными двигателями, отполированными траками гусениц и колесами. И все-таки трактор с заглушенным мотором кажется мертвым. Но как сказочно оживает это неживое железо, как начинает оно фыркать и вздрагивать, когда только покрутят коленчатую рукоятку!.. Так думала Болха, закрываясь ладонью от солнца и следя за ребятами, которые деловито лазали по тракторам.

Все три машины оказались выведенными из строя — с них были сняты магнето, карбюраторы и стеклянные отстойники для горючего: у ХТЗ отстойник несъемный, и поэтому он был разбит. Ребята не могли определить, есть ли у тракторов какие-либо серьезные неполадки, которые нельзя устранить в полевых условиях и которые стали причиной того, что их пришлось бросить. Может, никаких поломок и нет, а причина совсем в другом — с трактористами случилась беда или еще что-нибудь. Но факт тот, что без магнето и карбюраторов с отстойниками машины не завести.

Но весьма возможен и другой вариант — если дело не в серьезных поломках (ведь маловероятно, чтобы сразу все три трактора вышли из строя), значит, не хватает только магнето и карбюраторов. Но не такой уж это дефицит. Покопаться в песке, так они, может быть, здесь и найдутся. А если не найдутся, наверняка отыщутся у немцев. И тогда совсем немного потребуется времени, чтобы они впряглись в немецкие пушки.

— Трактора нужно сжечь, — сказал Арслан, спрыгнув на землю с «натика».

— Да ты что? — с удивлением вымолвила Болха. — Это же государственное имущество. Ты сошел с ума?

— Лучше пускай достанутся немцам, да? И возят их пушки, из которых они убивают наших? — Арслан взял горсть песка и вытер перепачканные руки. — Ну ты даешь!

Болха растерянно молчала. Хамжал, сидевший на ХТЗ и крутивший руль, проговорил с ехидной усмешкой:

— Вы, наверное, думаете, что они — деревянные. Чиркнул спичкой — и они вспыхнут, как сухое сено.

Но Арслан не чувствовал обиды, он видел перед собой хорошо знакомого Хамжала, который, как всегда, придирался к нему. С того момента, как они скатились по песчаному откосу, Хамжал держался так, словно ничего не случилось. И, опасаясь, как бы с трудом пришедшего в себя Хамжала снова не охватило чувство животного страха, Арслан мягко возразил:

— Я три лета работал учетчиком в тракторной бригаде. И однажды у нас загорелся трактор. Ты просто не видел, как они горят. Что там сухое сено…

Хамжал, строптиво поглядывая на товарища, крутанул руль — глубоко ушедшие в песок железные колеса тяжело зашевелились.

— Да зачем их жечь? Пусть стоят, пока наши не вернутся. Немцы их здесь не найдут.

— А если найдут? — Арслан посмотрел исподлобья. — Сталин говорил, чтобы ничего не оставляли врагу. Что нельзя вывести — надо уничтожить.

— Вы еще подеритесь, — примиряюще сказала Болха. Этот спор напомнил ей их стычку в конюшне, когда эхо войны еще только гремело вдали, и они еще не бежали, скрываясь от несущейся по траве большой черной крылатой тени, и не видели убитых людей и животных, и когда дорога к Волге еще не была перерезана. — В общем, вы как хотите, а я ем и ложусь спать.

Они сели в сторонке, где песок был чистый. Болха вынула из сумки и дала ребятам по тяжелой белой бутылке, а свою поставила рядом. Потом вынула круглую лепешку, разломила на два равных куска побольше и третий поменьше, который и взяла себе, сказав, что ребята работают и им нужно больше есть. Они ели, не разговаривая, чувствуя, как подступает сон. И когда Арслан, доевший первым, показал на бутылку с прилипшими по бокам белыми комочками: «Вот. У ХТЗ полный бак бензина. Наливаем бутылки, затыкаем опять тряпочками, намоченными в бензине, поджигаем их и бросаем», — Хамжал и Болха никак не отреагировали на эти слова.

Арслан вынул из «натиков» мягкие сиденья и сказал друзьям, чтобы они устраивались на ночлег.

— А ты? — спросила Болха, тяжело ворочая языком.

— Я нарву травы, — ответил Арслан. — Все равно надо посмотреть вокруг. Нет ли кого?

Он поднялся по отлогому откосу и огляделся — все было спокойно. Арслан надергал травы и спустился вниз.

Когда он подходил к тракторам, Хамжал и Болха уже спали. Они положили сиденья в тень от машин, но Арслан посмотрел на солнце и подумал, что скоро оно настигнет спящих. Он прикинул, где ему лечь, чтобы голова все время оставалась в тени, и постлал на этом месте траву. Принес сумку, положил в изголовье и заснул сразу же, как только лег.

Солнце всплывало над карьером, и голубой утренний туман вытеснялся золотой теплой дымкой. Она текла, подернутая легкой зыбью, и казалось, что ребята как бы спят на дне реки, накрытые неспешным и нешумным течением. Иногда это течение проносило над ними легкое облако, и синяя тень пробегала по лицам спящих, не беспокоя их.

Ветер, всегда живущий в степи, раскачивал траву на темной полоске чернозема, а ворвавшись в карьер, успокоился, потрепал о землю тяжелую от масла и грязи ветошь и улетел обратно в степь.

Железные машины, под которыми спали ребята, скоро нагрелись. И чем больше они нагревались, тем короче делались их темные тени, тем меньше было от них прохлады. Сначала один из спящих сел, мокрый от пота, оглядываясь заспанными глазами. Высмотрев тень подлиннее, привстал, перенес туда свою постель и снова погрузился в сон. Потом солнце настигло девушку. Она села, сверкая блестящим, осыпанным бисеринками, розовым лицом. Оглянулась на спящих друзей, сняла с головы сбившийся платок, вытерла лицо и снова повязала волосы платком. Поднялась, перенесла в тень сиденье трактора. Потом легла на бочок, поджав ноги, подложив под щеку ладошку, и опять сладко уснула.

…Хамжал уходил. Проснувшись, он сказал, что принципиально не согласен участвовать в поджоге тракторов. Если Арслан настаивает на этом, а Болха поддерживает его, то он уйдет один.

Арслан сидел на примятой траве и смотрел вслед Хамжалу. Когда тот исчез из виду, он тяжело вздохнул и потянулся за свалившейся во сне тюбетейкой. Сцепил на коленях пальцы и мрачно уставился в землю.

Болха присела на корточки, заглядывая ему в лицо:

— Как ты думаешь, он сбежал?

Арслан поднял на нее припухшие во сне глаза, но ничего не ответил.

— Он сбежал, да, — повторила она. — Он что?.. — девушка запнулась. — Струсил?..

Арслан ответил ей утвердительным взглядом, взял с земли камешек, и прицелился в лежащий поодаль другой, и бросил. Промах.

— Хамжал не хочет участвовать в поджоге тракторов, — ответил он не сразу.

Но девушке этого было мало, и она видела, что Арслан уклоняется от ответа.

— Значит, он трус? — повторила она более настойчиво.

Арслан снова бросил камешек и снова не попал.

— Нам надо потренироваться, — сказал он, поднимаясь. — Три трактора — три бутылки. Промазать нельзя. — Он не смотрел на девушку, но чувствовал, что она ждет его слов. — Болха, я думаю, что, если бы меня избили, как Хамжала, и арестовали, и я бы ждал расстрела, я все равно бы сжег эти трактора. Но меня не избили и не арестовывали.

Он взял бутылки из-под молока и пошел к ХТЗ, а Болха, глядя ему вслед, сказала:

— А как же Зоя? — Арслан, не отвечая, возился у бензобака. Она продолжала: — Ведь мы должны быть и к этому готовы!.. Это и есть война. Она грозит всем, любому и каждому. Значит, если мы этого не выдержим, нам нечего делать на войне. И значит, мы должны сдать комсомольские билеты.

Арслан, по-прежнему молча, отставил в сторону влажно поблескивающую бутылку. Взял порожнюю.

— Тебя немец тоже бил! — крикнула Болха. — И ты сам говорил, что чуть не потерял сознание. Но ты же не забыл про партбилет Андрея Федоровича!..

Арслан озабоченно сказал:

— Займись затычками, Болха.

— Ну нет, — ответила девушка. — Я тоже буду тренироваться. — Она даже покраснела от злости. — Какой ты великодушный, подумать только!

Арслан засмеялся. Болха нахватала полные руки камней. Отойдя шагов на двадцать, яростно запустила камнем в «натик». С такого расстояния трудно было не попасть в трактор, но она умудрилась промахнуться. Арслан, с улыбкой наблюдавший за нею, сказал тоном придирчивого наставника:

— Вот что значит нервы. Придется, видно, мне бросать все три бутылки.

По-девчоночьи, занеся руку за голову и не прибегая к помощи корпуса, она обстреливала трактор и больше не «мазала». Легкие из песчаника камни при ударе о железо разлетались на мелкие кусочки, оставляя на поверхности машины пыльные пятна. Коричнево-серые подтеки притушили в нескольких местах блестящие, маслянистые бока тракторов.

— Нервы? А ты как думал! — выкрикивала Болха, поражая цель. — Я переживаю, что потеряла товарища. Не то что некоторые, которым на все наплевать.

Арслан подавил улыбку.

— Глупости! — сказал он сердито. — Никого мы не потеряли. Хамжал еще одумается. И кончай засыпать трактор песком. Между прочим, им тушат огонь на пожаре. Кончай, а то этот «натик» и горящий бензин не возьмет.

— Скажи спасибо, что я не промахнулась, — воинственно отозвалась Болха. — Я могла нечаянно попасть в тебя.

— Ничего, — миролюбиво сказал Арслан. — Это можно. Меня не подожжешь.

Солнца уже не было видно. Небо в той стороне слабо синело сквозь жаркую закатную позолоту. С противоположной стороны эмалью загустевала вечерняя синева. На ее фоне по обрезу карьера черно щетинилась трава.

Две бутылки Арслан заткнул тряпками, которые через несколько минут потемнели, впитав, как фитили, бензин. Третью бутылку он пока оставил открытой и сказал, что нужно подождать сумерек. Если немцы сейчас услышат взрыв, то поймают их сразу же в открытой степи, как хромых неопытных сайгаков. А ночью они в степь не выезжают.

Когда стемнело, Арслан взял незаткнутую бутылку и стал плескать бензин на трактора. Сильно и резко запахло горючим. Он выплескал бутылку и снова заполнил ее из сливного краника. Плотно заткнув горлышко тряпкой, подождал, пока затычка намокнет.

— Значит, так, — сказал он. — Все очень просто. Берешь бутылку, я поджигаю, и ты спокойно, без нервов, бросаешь ее в этот «натик». Поняла?

Болха утвердительно кивнула головой. Она очень боялась промахнуться и поэтому сильно волновалась.

— А ты? — спросила она, беря с земли прохладную бутылку.

— Я сперва трахну по колесному, а потом уже во второй «натик». Так что ты не бойся промазать: я-то попаду, а они стоят рядом, все равно загорятся оба.

Арслан сказал это, чтобы успокоить девушку. Он понимал, что бросать лучше бы втроем. Сначала должен загореться колесный трактор, а уж потом, когда раскалится бензобак, он взорвется. Но спокойнее было бы все же поджечь его последним. Только из-за того, что он стоит в стороне и у них всего три бутылки. Болха может не попасть, приходится начинать с ХТЗ. Все-таки здорово подвел их Хамжал.

Арслан не сообразил, что он мог бы просто спустить бензин из бака и тогда не произошло бы взрыва. Не сообразил он, что вообще можно обойтись без бутылок — бросить спичку или кусок горящей ветоши на облитый бензином трактор.

Все-таки ему было всего семнадцать лет, и он живо представил себе, что они на фронте бросают бутылки во вражеские танки. Дело было именно в этом, и ни о чем ином он не мог думать. Даже если и пришло бы ему сейчас в голову, что можно просто и безопасно поджечь трактора, он все равно не стал бы этого делать. Уж очень буднично и неинтересно это бы выглядело. А какая же война без взрывов? Без романтики подвига? Арслан не понимал всей меры риска, на который они шли. Не говоря уже о том, что бутылка с бензином могла взорваться у них в руках.

Тревожные мысли юноши прервал тихий возглас Болхи:

— Кто это?..

Темная фигура показалась на краю обрыва. Полное звезд небо подмигивало, высвечивая неподвижный напряженный силуэт.

— Это, кажется, тот, кого ты так горько оплакивала. Хамжал, это ты?

— Ребята! — радостно прозвучало в ответ.

Хамжал прыгнул вниз, шумно съехав по склону. Он быстро вскочил на ноги и подбежал к ним, повторяя на бегу:

— Ребята, ребята!..

Арслан и Болха молча поджидали его, и Хамжал, почувствовав их настороженность, остановился и, еле переведя дыхание, проговорил:

— Простите меня, ребята… Я не знаю, как это получилось. Простите меня…

— По правде говоря, ты должен снять эту форму, — жестко ответила Болха. — Это одежда погибшего парня. А ты дезертир и не имеешь права носить ее.

Хамжал угрюмо молчал. Арслан искренно удивился суровости тона девушки. Человек же вернулся — разве это дезертирство? Он протянул бутылку.

— Держи. Вот твоя цель, — он показал на «натик». — Я поджигаю затычки, и по моей команде бросаем. Ясно?

— Конечно! — Хамжал схватил бутылку. — Ну и ахнет же сейчас! Точно, Болха?..

Девушка не ответила, пытаясь скрыть свое недоверие и недоброжелательность.

Чиркнули спички — яркий бело-голубой огонек затрепетал, как листик, освещая розовую ладонь Арслана. Из темноты выступили подсвеченные снизу и оттого до неузнаваемости изменившиеся лица. Арслан заслонил огонь согнутой ладонью и поднес его к бутылке Хамжала. Но еще до того как он поджег затычку, бутылка засветилась холодным коричневато-оранжевым светом. А когда он поджег тряпочку, белое с синими искорками пламя отразилось в бутылке, переливаясь всеми цветами радуги.

Болха зачарованно смотрела на эту смертельно опасную красоту, расцветающую у нее в руках. Команда Арслана заставила ее очнуться.

— Огонь! — крикнул юноша.

Две бутылки, его и Хамжала, огненными стрелами прочертили темноту. Они громко разбились о железо, и по темным силуэтам машин потекло голубоватое пламя, осветив округу зловещим светом.

Болха ожидала, что Арслан крикнет: «Бросай!», и не поняла его команды. Она бросила свою бутылку с опозданием, но это было даже к лучшему: подожженный Хамжалом трактор осветил ее цель и поэтому она не промахнулась. Бутылка разбилась, и пламя охватило машину.

Ребята бегом выбрались из карьера. Тяжело дыша, они смотрели на разгоревшийся огромный костер: промасленное железо горело, как сухое сено. Что-то трещало, лопалось, черно и густо валил дым. Вся огромная чаша карьера выступила из темноты, а звезды над ним померкли, как закопченные. Тошнотворный запах горелого машинного масла и железа заполнил округу.

Ребята стояли как завороженные, не в силах оторвать взгляда от этого зловещего зрелища. Первым очнулся Арслан.

— Пошли. А то сейчас рванет, — сказал он.

Хамжал последним отошел от обрыва, как последним убегал снизу, от тракторов. Арслану не нравилось это, но он молчал.

Карьер с горящими машинами походил на гигантский прожектор, направляющий сноп огня прямо в небо. Перебиваемый клубами дыма, он то исчезал, то возникал вновь целиком или рваными частями, колеблемыми ветром. Из-за дыма и оттого, что свет был направлен вверх, освещен был лишь небольшой уголок степи, прилегавший к карьеру.

Вдруг позади раздался тяжелый глухой взрыв. Черные кувыркающиеся обломки мелькнули в красном свете, разрывая клубы дыма. И свет сразу же заметно померк: взрывная волна, видимо, разворошила костер и притушила его.

Возбужденные и гордые, ребята быстро шли по бездорожью. Наверное, им действительно казалось, что подожженные ими немецкие танки чадно догорают где-то внизу, в карьере.