Большая семья

Глава X ИЗ КОГТЕЙ СМЕРТИ

Большое украинское село как будто замерло в ночной тишине. Не видно было ни одного огонька, лишь смутно белели из-за деревьев маленькие домики, которые, казалось, притаившись, выглядывали на улицу своими черными окнами.

Вокруг не было ни одной живой души, не слышно было человеческих голосов. Даже собаки молчали.

Медленно плывшие по небу облака задели острый серп луны, постепенно окутали его густым покровом.

На окраине деревни, у одного из домиков, взметнулись на миг две тени и скрылись…

Затем они снова промелькнули на ближайшем огороде. По задворкам под прикрытием наступившей темноты опасливо пробирались двое. Один из них был высокий, худощавый, несколько сутулый, второй — пониже ростом, коренастый.

— Здесь, — шопотом проговорил невысокий мужчина.

— А вы не ошиблись?

— Здесь, — уверенно повторил первый голос.

Перемахнув через плетень, они очутились в небольшом саду, окружавшем домик. В этот момент взошла луна. Стоявшие в саду вплотную прильнули к деревьям. Некоторое время оба стояли молча. Невысокий коренастый мужчина с досадой проговорил:

— Луна совсем некстати. Однако медлить нельзя. Подождите тут, товарищ Николай, — и решительно направился к домику, подошел к окну и стал пристально всматриваться внутрь комнаты. Не оборачиваясь, сделал товарищу знак рукой, призывая его к себе.

В комнате спиной к окну на стуле удивительно прямо и неподвижно сидел человек. Окно было неплотно притворено: при слабом нажиме оно поддалось.

— Осторожно, — раздался приглушенный голос. — Открыв окно, мы заденем его.

— Придется вынуть стекло, — так же шопотом ответил Николай. Он приложил к стеклу тряпку, пропитанную медом, и крепко нажал на стекло. Стекло было выдавлено бесшумно, осколки прилипли к тряпке.

Просунув руку внутрь комнаты Николай осветил пол возле окна карманным фонариком.

— Кажется, товарищ Михаил, ничего нет, — сказал он, гася свет.

— Я полезу, — проговорил тот, кого назвали Михаилом, с трудом протискивая свое плотное тело сквозь узкое оконное отверстие. И уже из комнаты донесся его голос: — Нашел! У двери!

Николай быстро влез в окно. У двери на корточках сидел Михаил, пристально всматриваясь в щель между половицами. Возле него, на полу, тянулась тоненькая проволочка. Один конец ее был прикреплен к ручке двери, другой — терялся бесследно.

— Куда же он ведет? — тревожно спросил Николай, оглядывая комнату, носившую следы грабежа.

— Пока не видно…

Николай приблизился к человеку, сидящему на стуле у окна.

Заслонив от окна свет фонарика, он взглянул в лицо сидящему и тотчас в ужасе отвернулся.

Огромные залитые кровью глаза человека силились что-то выразить.

Рот был закрыт тряпкой, концы которой нелепо торчали на затылке. На лбу струпьями засохли раны, пряди волос прилипли к ним. Перекошенное, багровое от натуги лицо его, все в кровоподтеках и синяках было уродливо и вовсе не похоже на лицо молодого летчика Петра Гайдамаки.

Тут же на полу, среди старья, лежал неподвижно второй летчик, связанный по рукам и ногам, с заткнутым ртом. Лицо его, менее изуродованное побоями, чем у Гайдамаки, было мертвенно бледным. Глаза закрыты.

Страшно и тяжело было Николаю смотреть на них.

Он торопливо подошел к Михаилу, все еще сосредоточенно разглядывавшему пол.

— Ну, что?

Ответа не последовало.

Николай заметил у стены сундук, крышку которого, вероятно, второпях позабыли закрыть.

— В сундуке смотрели? — спросил он.

— Смотрел. Там нет.

— Вот она где! Товарищ Николай, посветите. Здесь погребок, они его прикрыли хламом. Ну, конечно, сюда ведет провод.

Оба стали осторожно отбрасывать в сторону тряпки, покрывавшие пол. Под ними ясно обозначилась дверца, ведущая в комнатный погребок.

— Спуститесь вниз!

— Светите!

Медленно приподняли дверцу. Луч фонарика упал прямо на мину, лежавшую на дне погребка, две тоненькие проволоки, соединяясь вместе, шли от нее кверху в комнату.

Николай не успел оглянуться, как его товарищ уже быстро поднимался по крутой лесенке, держа в руках запал мины.

— Отрубили гадюке голову! — облегченно вздохнув, проговорил он.

Оба молча начали развязывать летчика, лежавшего на полу.

Слабый свет луны проникал в комнату сквозь единственное окно. Трудно было распутывать многочисленные узлы веревок, окутывавшие все тело пленного.

— Придется перерезать. Огонь зажигать не будем, — шопотом проговорил Николай. — Рисковать нельзя.

Когда вынули тряпку из его рта, летчик очнулся и глухо застонал.

— Тише, друг, тише, — предупредили его товарищи.

Один из них снял с пояса фляжку со спиртом и, приподняв голову лежащего, приложил ее к его рту. Забулькала жидкость, тонкой струйкой она полилась из открытого рта по лицу, на пол.

— Пей, так нужно, — уговаривали его, снова насильно вливая спирт в рот. С трудом он сделал два глотка.

— Пусть полежит, развязывай сидящего.

Николай поспешно встал и бросился к Петру, перерезал веревки, которыми тот был плотно привязан к спинке стула. Безжизненно, точно обрубки, упали освобожденные от пут руки. Вокруг пояса, скрытая ранее веревкой, блеснула узенькая проволочка. Она тянулась вдоль ножки стула к полу.

— Теперь она уже безвредна, — спокойно проговорил Николай, нагибаясь, чтобы развязать ноги.

— Готово. Итти сможете? — обратился он к освобожденному летчику.

Николай скорее догадался, чем расслышал неясные слова:

— Могу… Там раненый… Ему помогите…

— Знаем!

Петр встал на ноги и, шатаясь, сделал шага два по направлению к двери.

— Ну, товарищи, скорее! — торопливо проговорил Николай. — Вылезем через окно, незаметнее будет.

Растворив обе половинки окна, он помог перелезть летчикам.

Несколько минут они лежали во дворе, прислушиваясь, затем скрываясь в тени деревьев, по задворкам, стали быстро уходить по направлению к окраине села. Казалось, силы прибывали в пути. Даже раненный в ногу Лялин, поддерживаемый с двух сторон под руки, старался не отставать от остальных.

Вокруг была мертвая тишина. Улицы попрежнему были безлюдны. Время от времени, прорвав облака, их слабо освещал луч луны.

Выйдя из села, пошли полем к условному месту, где их ждала арба с сеном. Через несколько часов Михаил, указав на видневшуюся сквозь деревья избушку, сказал:

— Там перекусим и отдохнем…

За время пути Николай рассказал:

— Они рассчитывали утром разыграть комедию… Позволили бы хозяину вернуться из тюрьмы домой… Ну, ясно, в доме произошел бы взрыв… Значит, тут хранилось оружие. Против кого? Против немецких властей. Короче говоря, село было бы объявлено партизанским и должно было быть уничтожено. Это и есть создание невыносимых условий. Ведь именно это вам было обещано на допросе?

— Вы знаете об этом? — удивленно воскликнул Петр.

Николай только взглянул на летчика, но ничего не ответил. Вместо него отозвался Михаил:

— Борьба, товарищи, происходит не только на фронте, а во всех углах, даже там, где, на первый взгляд, это кажется невозможным. — Михаил подчеркнуто добавил: — Даже невозможное…

— Спасибо, большое спасибо! Мы вас никогда не забудем! — проникновенно произнес Петр, глядя на Михаила, будто стараясь запомнить навсегда черты стоявшего перед ним уже немолодого человека.

Временами, забывшись, Петр снова чувствовал себя привязанным вплотную к стулу, сидящим неестественно прямо из боязни задеть проволоку, ведущую к мине и инстинктивно он встряхивал головой, отгоняя кошмары. В ушах резко звенел срывающийся от бешенства голос гестаповца: «Ми поставим вас в невыносимые условия. Ми, ми…»

Теперь их путь лежал по невспаханной земле, засохшей, потресканной, на которой росли колючие сорняки. Петр глубоко, полной грудью вдохнул свежий ночной воздух. Ему не верилось, что теперь эта земля принадлежит врагу. Нет! Эта земля была его родная земля, эти необъятные поля, куда он еще в детстве любил убегать из города, были его родными полями. Петр дышал свободно и легко. Радость жизни преисполнила все его существо. Ему казалось, что он никогда еще не видел такого чудесного яркосинего неба, как в этот предрассветный час.

Не хотелось думать о том, что наступающий день грозит опасностями на каждом шагу. Даже мысли о Сергее казались какими-то далекими. Боль притаилась в глубине сердца, Петр старался ее не бередить. В сознании четко было зафиксировано только одно: итти вперед к нашим, невзирая ни на что…

— Вот и приехали, — выпрыгивая из арбы, сказал Михаил. Он подошел к двери и тихо, с перерывами, несколько раз постучал. Минуты ожидания казались вечностью. Наконец дверь осторожно отворилась и тотчас снова закрылась. Петр и Лялин приготовились к длительному ожиданию, но, к счастью, дверь снова заскрипела с тем, чтобы впустить их внутрь домика. В темноте они сначала ничего не могли различить. Пришептывающий старческий голос тихо произнес:

— Полезайте, сыночки, наверх! Ночью наши люди придут.

Петр нащупал у себя под ногами приставную лестницу и, не долго раздумывая, стал взбираться по ней на чердак. Лялин последовал за ним. Через некоторое время туда же влез Михаил. Он протянул им черствую лепешку, единственное угощение, которым располагал хозяин избы.

— Я здесь вас оставлю, товарищи, — тихо сказал Михаил. — Скоро к деду должны зайти партизаны, они вас доставят к себе, а оттуда самолетом на Большую землю. Надеюсь, что остальная дорога будет столь же успешной, как до сих пор, — произнес он с улыбкой в голосе.

Настало время прощаться. Петр медлил. Все эти дни у него на языке буквально вертелся вопрос к Михаилу. И вот через несколько минут Михаил должен уйти, а Петра будет мучить неразрешенный вопрос. Михаил уйдет снова туда, где провел Петр большую часть своей жизни, где остался дом его отца, где остался Сергей, его брат…

Несколько раз в пути Петр заводил речь о родном городе, но Михаил отвечал неохотно, почти односложно.

Петр отлично понимал, что Михаил не мог не знать Сергея Гайдамаку, советского инженера-специалиста, продавшегося немцам. «И как они еще до сих пор его не уничтожили?» — подумал Петр. Но спросить о Сергее было невозможно. Разве он мог перед этим честным мужественным человеком, с риском для собственной жизни спасшим неизвестных ему советских летчиков, — разве он мог сознаться перед ним, что его родной брат — предатель? Разве он мог раскрыть свой позор перед Лялиным, а значит, и перед всеми товарищами? Они не простят ему! Но в чем же он, Петр, виноват? Брат за брата не отвечает, — возражал он тут же сам себе.

Петр то порывался поговорить с Михаилом, то обрывал себя на полуслове начатой фразы…

Вот и сейчас в последние секунды прощания, когда Михаил уже стал спускаться по лестнице, Петр вдруг бросился к нему. Прерывающимся от волнения шопотом он быстро проговорил:

— Я родом из этих краев… Я здесь еще обязательно буду. — И неожиданно для себя спросил: — Скажите… Скажите, кому мы обязаны спасением жизни?

Михаил задержался.

— Жизнь советских воинов спасла Родина… А когда вам придется быть в наших краях, спросите о группе товарища Кондрата. Таких групп в тылу врага много. Они созданы по указанию Центрального Комитета нашей партии…

— Партии… — как клятву, повторил Петр Гайдамака.

Во время отдыха в утомленном мозгу Петра промелькнули отрывочные воспоминания о доме, о родном городе, о последних днях пребывания в семье. Потом появился немец и что-то прокричал резким неприятным голосом… Петр встрепенулся, прислушался… Рядом с ним раздавалось ровное, слегка посапывающее дыхание спящего товарища. Петр решил ни в коем случае не засыпать. И снова мысли его унеслись к родному домику над Днепром. Тихий вечерний сад возле дома. Рядом с ним на скамейке тоненькая стройная девушка. Петр улыбается: Саша, Сашенька…

— Вставайте, ребята, итти надо, — послышался над головой незнакомый мужской голос. — Не во-время спать легли.

Петр приподнялся, еще не вполне соображая, где он находится и кто это кричит на него.

— Говорю, идем уже, — повторил настойчиво человек, невидимый в темноте.

И вдруг, как-то сразу очнувшись, Петр понял в чем дело. Он стал тормошить Лялина.

— Живее! Идем!

В избе задержались. Хозяин, дед, которого они уже видели, что-то тихо говорил одному из стоявших тут людей. Петр уловил уже знакомое имя «товарищ Кондрат». Как видно, деду было поручено передать из города какие-то сведения партизанскому отряду.

Закончив разговор с дедом, командир обратился к летчикам:

— Путь предстоит трудный. В дороге необходимы внимательность и осторожность. Да, что вам говорить, вы же сами понимаете. А теперь, — скомандовал он, — в дорогу.

Молча пожав сухую жилистую руку деда, они вышли. Небо освещалось огромным заревом, горел районный центр, два дня переходя из рук в руки.

Повернули вправо, направляясь к лесу. Сейчас они будут среди своих.