Большая семья

Глава IX «ВОЛКУ В ЗУБЫ»

Лучи прожекторов бороздили ночное небо во всех направлениях, отыскивая в нем быстро уходящий самолет. Беспрерывно били зенитки. Снаряды, разрываясь в воздухе, вспыхивали и рассыпались ярким снопом искр.

В кабине преследуемого самолета с каждой минутой становилось все более душно от перегретого мотора. Погасли сигнальные огни. Стало темно.

Гайдамака с трудом раскрыл глаза, вытер рукой потное лицо. Изменив курс машины, он выскользнул из светлого луча прожектора. Но самолет продолжал терять высоту. Гайдамака понял, что лететь дальше нельзя. Машина повреждена. К тому же выводу пришел и Лялин.

С земли все еще не прекращался огонь. Теперь снаряды разрывались высоко над самолетом. Карманным фонариком Петр осветил прибор высоты. Он указывал, что земля была совсем близко. Гайдамака предполагал, что они кружат сейчас над полем и, включив моторы, повел машину на посадку. С замиранием сердца он ждал, когда самолет коснется земли.

Справа раздался сильный треск. Самолет качнулся, подпрыгнул и остановился, накренившись на крыло.

— Сели, — облегченно вздохнул Гайдамака.

На мгновенье вокруг все осветилось яркой вспышкой ракеты.

— Уничтожить машину! — скомандовал он, вылезая из кабины.

Через несколько минут Петр стоял на земле у самолета, собираясь поджечь его.

— Леня! — окликнул он Лялина. — Быстрей, время не ждет!

— Нога ранена, — простонал Лялин. — Не могу сам выбраться.

Гайдамака бросился на помощь товарищу.

Не успел отнести в сторону раненого, как сзади неожиданно набросилось несколько человек.

Петр почувствовал, что его цепко держат за плечи.

Он с силой рванулся, удалось освободить левую руку, замахнулся ею и ударил одного из нападающих. В ответ раздалась грубая брань на немецком языке. Петр потянулся к оружию, но тотчас сильный удар в живот едва не свалил его с ног. Он отбивался головой, ногами, всем телом, стараясь вырваться из тисков. Удары сыпались со всех сторон. Борьба была неравной. Петр уже почти не ощущал боли. Он сознавал только, что лежит на земле со связанными руками и что дальнейшее сопротивление невозможно. Еще один удар в голову чем-то тяжелым и твердым — и Петр потерял сознание.

Очнулся он, когда начало светать. Все вокруг уже вырисовывалось довольно отчетливо. Петр увидел в нескольких метрах от себя подбитую машину.

Помятое правое крыло врезалось в землю, а левое немного приподнятое вверх было совсем невредимо. Поломанное правое колесо погрузилось в землю. Самолет сравнительно мало пострадал.

«Все-таки хорошо сели», — подумал Петр и тут же с горькой насмешкой повторил: «Хорошо…»

Случилось то, чего он боялся больше смерти — плен… Он лежал теперь избитый, связанный, не имея сил пошевельнуться. Все тело было странно неподвижно и непослушно, будто чужое.

«Не успели поджечь машину, — с сожалением подумал Петр. — Теперь она достанется немцам».

Не давал покоя вопрос: почему так скоро их поймали? Откуда могли взяться ночью на поле немцы?..

— Откуда они взялись? — проговорил вслух хриплым голосом Петр.

— Вон впереди наблюдательная вышка, — тихо ответил ему лежащий рядом Лялин. — Мы сели как раз возле немцев…

— Прямо волку в зубы! — с досадой воскликнул Гайдамака.

— Молчать! — громко по-русски крикнул один из немецких солдат, охранявших пленных летчиков.

И снова тупое оцепенение овладело Петром. Издалека донесся шум приближающейся автомашины.

Четверо немцев, охранявших пленных, тотчас вскочили на ноги в ожидании начальства.

Подъехав к самолету, машина круто затормозила. Из кабины вышел немецкий офицер. Выслушав рапорт охраны, он бросил полный ненависти взгляд на пленных и, повернувшись к машине, что-то отрывисто приказал.

Из кузова соскочило два человека, одетых в простые рабочие костюмы, и в сопровождении немца быстро направились к самолету.

Петр видел, как они принялись проверять пригодность машины, откинув щитки, стали осматривать моторы.

У правого крыла они задержались. Рабочие сорвали разодранную в нескольких местах обшивку. Обнаружился каркас, согнутый и кое-где разбитый.

— Так! Понятно! — протянул по-русски старший из них и подошел к приехавшему с ним офицеру.

Петра всего будто передернуло. Походка этого человека, неторопливая, но твердая, была удивительно знакома Петру.

— Это русский! Откуда он знает его? Где он его видел? Когда? — спрашивал себя Петр. То, что он хорошо знает этого человека, было для Петра несомненным.

Вот старший, вероятно, представитель технической экспертизы, совершенно свободно владея немецким языком, начал докладывать о результатах осмотра.

— Неужели? — ужаснулся Петр, услыхав его голос. — Не может быть!..

Но это было именно так: русский, стоявший на вытяжку перед немецким офицером, был его брат Сергей Гайдамака.

Быстро и сильно забилось сердце Петра. Хотелось подняться, чтобы увидеть когда-то родное, а теперь ненавистное лицо брата.

А тот спокойным голосом говорил:

— Дас флюгцейг ист ганц унтауглих…

Петр заметил удивленный взгляд второго техника. Когда-то Петр соревновался с Сергеем в знании немецкого языка — и теперь он понял смысл донесения. Самолет негоден, можно использовать только его отдельные части. Такое заключение ему показалось странным и вместе с тем оно обрадовало Петра: значит советская машина не станет служить немцам, как служит этот презренный человек, который когда-то был ему дорогим и близким.

Сергей, закончив донесение, повернулся. Его спокойный, ничего не выражающий взгляд встретился с горящим ненавистью взором Петра. В первое мгновенье он мигнул глазами, как человек, которому внезапно подул в лицо сильный ветер. Смертельная бледность покрыла его щеки. Он остановился неподвижно, не сводя глаз с пленного советского летчика. Петр, избитый, с уродливыми синяками и кровоподтеками на лице и лихорадочно блестящими глазами, рванулся к нему.

— Гер инженер, хабен зи айн бекантен бегегнет? Нихт вар? — участливо обратился офицер к Сергею.

— Н-нет, — сдавленным голосом по-русски проговорил тот, но тотчас овладел собой и спокойно добавил, отходя к машине:

— Я его не знаю…

— Не знаю! — повторил Петр, сцепив зубы. — Лучше б не знал никогда! — воскликнул он. — Подлец!

Офицер обернулся, но, как видно, не понял, что сказал Петр. Стоящий поблизости солдат пинком сапога заставил замолчать пленного.

Офицер отдал короткое приказание, и к пленным тотчас бросились солдаты и поволокли их к машине. Завязав им глаза, они приподняли их и швырнули в кузов. Шофер стал заводить мотор. Немецкие солдаты с автоматами наперевес уселись по двое у бортов машины.

— Кто он, этот русский? — спросил Лялин у Гайдамаки.

— Он не русский! — со злобой ответил Петр. — Русский не станет служить немцам!

Машина рванулась с места и быстро понеслась.

Петр больно ударился головой при толчке. Но сознание работало четко. Вдруг вспомнилась картина далекого детства: кулачный бой с мальчишками с соседней улицы, в котором ему крепко досталось.

Вечером, когда семья сидела за ужином, мать пожаловалась отцу на забияку Петьку, у которого под глазом «светил» свежепоставленный «фонарь», а на новой курточке виднелись только что сделанные ею заплаты.

Отец тогда очень рассердился. Петька с тоской предчувствовал, что без проработки не обойдется… Сергей, уже взрослый парень, кончающий рабфак, не принимавший участия до сих пор в семейной сцене, спокойно посоветовал:

— Я бы, Петька, на твоем месте завтра же собрал ребят и отомстил Витьке и всей его компании.

Мать так и ахнула от неожиданности. А Сергей, будто ничего не замечая, продолжал:

— Никогда не отступай. Крепко держись — настоящим человеком будешь!

…Эти слова старшего брата навсегда врезались в память Петра. И не только слова… Сергей был для него постоянно примером и в учебе, и в жизни. Последние пять лет братья виделись редко, только во время каникул, когда Сергей приезжал из Москвы домой. Как тогда верил Петр в него!

…И вот теперь Сергей стоял, вытянувшись в струнку перед немецким офицером. Петр вспомнил, что видел в прошлом году на Сергее именно этот черный рабочий костюм, в котором он был сегодня.

Сергей — изменник. Это казалось совершенно невероятным. Всего лишь час тому назад Петр готов был бы убить на месте всякого, кто бы осмелился предположить нечто подобное… А теперь он сам, своими глазами, видел брата-предателя…

Петр глухо застонал. Никогда в жизни ему не было так тяжело, как сегодня. Душевная боль заглушала физические страдания. Он даже не чувствовал, что машину подбрасывало на ухабах и его избитое тело получало каждый раз все новые удары.

— А Вера ждет… — Петр вспомнил ее письма, полные тревоги и надежды, проникнутые неизменной любовью к Сергею…

Хотелось закричать во весь голос, чтобы все услыхали о его горе, хотелось, чтобы хоть кто-нибудь убедил его, доказал, что он ошибся… Сквозь повязку проник свет.

Петр почувствовал на лице мягкое прикосновение солнечного луча, будто его погладила теплая ласковая рука.

«Быть может, это последний рассвет солнца в моей жизни, — остро кольнуло Петра. — Хоть я и мало успел сделать, но по крайней мере, матери не стыдно будет вспомнить о младшем сыне», — подумал Петр.

Ему представилось, как наяву, ее доброе лицо и лучи морщин в уголках глаз… У Сергея такие же глаза, как у матери, — вспомнил неожиданно Петр.

«Нет, довольно! — приказал сам себе Петр. — Сергей больше не существует. Он умер, погиб, хуже того…»

И снова разматывался клубочек воспоминаний… Петр старался насильно оборвать эту нить, но это ему плохо удавалось.

Знакомое с детства родное лицо брата заслонилось чужим мертвенно-бледным лицом, с ничего не выражающими глазами.

Петр помнил, как вздрогнул живой огонь в глубине глаз Сергея и тотчас погас: лишь на миг устыдился он своего предательства. «Когда же он предал свою Родину, свою мать, отца, брата, жену? И зачем?» — тщетно задавал себе вопросы Петр.

Он знал и понимал своего брата Сергея — коммуниста, советского инженера, но Сергея, преданно служившего врагам народа, палачам его народа, — этого Сергея Петр не мог понять. И хотелось ему крикнуть: «За сколько же ты продался? За сколько?»

Несколько часов стоял Петр на допросе в немецкой комендатуре.

Петр знал только одно: надо держаться крепко. На все вопросы у него был заготовлен ответ: «Нет», «Не знаю».

Он «не знал» даже своей фамилии, опозоренной братом-предателем.

Немец нахмурился. Как видно, ему уже надоела эта «вежливая» форма допроса. Но он все таким же доброжелательным тоном снова обратился к пленному. Переводчик, подвинув Петру карту местности, сказал:

— Укажите, где находится сейчас ваша часть!

Петр склонился к карте. Прямо на него смотрела маленькая деревушка и поле за ней, аэродром.

— Ну? — торопил Петра немец.

— Не понимаю… — медленно проговорил Петр, подымая глаза от карты.

— Не понимаете немецкий шрифт? — угодливо переспросил переводчик.

Офицер насторожился в ожидании ответа Петра. Петр криво усмехнулся искалеченными губами.

— Не хочу понимать! — отчетливо произнес он, глядя в серовато-водянистые глаза офицера.

— Не хочу понимать! — повторил с расстановкой немец.

Он поиграл черным кожаным портсигаром.

— Н-да… А если мы одного вашего, — раздельно по-русски проговорил офицер, откусывая кончик сигары, — немножко вздернем, а?

Петр молчал.

— Потом второго вздернем, — проговорил он, с удовольствием смакуя это слово, — тогда вы… захотите понимать! — закончил он, приближая свое лицо к Петру.

Петр выпрямился:

— Нет, не захочу, если даже вы и третьего вздернете… — ответил он с невозмутимым спокойствием.

Вдруг стол и кресло с высокой спинкой медленно сдвинулись с места, приподнялись и поплыли вслед за бегавшим по кабинету офицером. Пол под ногами Петра закачался. Перед глазами расплылось какое-то краснозеленое пятно. Вслед за этим Петр почувствовал еще удар. Откуда-то издалека доносились непонятные немецкие слова. Петра грубо подтолкнули к двери.

— Теперь вы хотите понимать? — крикнул вслед ему немецкий офицер. — Теперь ми поставим вас в невыносимые условия… Ми, ми!..