Большая семья

Глава V СЕРЖАНТ КОРОЛЕВА

Саша сидела в неглубоком узком окопе, низко согнувшись над телефонным аппаратом. Она съежилась от холода в комочек, подобрав под себя колени и втянув голову в плечи. Рядом с ней находился совсем еще молодой парнишка, связной Егоров. Он выжидательно посматривал на телефон, потирая озябшие руки.

Вокруг все содрогалось от взрывов. Из глубины земли вздымались вывороченные пни, глыбы камней. Медленно гасла в небе вечерняя заря. Ее свет бледнел в зареве пожаров. Резкий ветер гнал колючую снежную пыль, которая больно секла по лицу, проникала за ворот шинели, оседая на шее ледяными капельками.

Саша глубже натянула на голову ушанку. Сквозь оглушительный грохот артиллерийской стрельбы она едва уловила звуки голоса в телефонной трубке. Вызывал дежурный с командного пункта. Саша напряженно вслушивалась, сдвинув тонкие брови, затем встряхнула головой и закричала изо всех сил в ответ:

— Понятно!.. Есть, батареям прекратить огонь по противнику!..

Она повернулась к Егорову, но тот сделал жест рукой, означающий, что он все слышал и понял и сейчас отправится к батарее передать приказ командиру.

Саша осталась одна в окопе. Вскоре шум и грохот возле нее значительно уменьшился.

— Значит, Егоров передал приказание, — сделала вывод Саша, — артиллерийская обработка закончилась…

Отдаленное «ура», то замирая, то возникая с новой силой, раздавалось впереди, где виднелась большая деревня. Саша едва различала крохотные движущиеся фигурки.

— Пошла пехота!.. — радостно отметила Саша.

В этот момент девушку, словно пушинку, сильной волной воздуха приподняло вверх. Что было потом, она не помнила. Очнувшись, она увидела себя лежащей в глубоком сугробе, а над воронкой, вырытой в земле, густое облако пыли и дыма. Повсюду валялись черные различной величины и формы осколки снаряда. Саша пошевельнулась, ощупала себя.

От удара при падении ныло все тело, кружилась голова. Девушка оглянулась вокруг. У орудий суетились артиллеристы, прочищали стволы, надевали чехлы, откладывая в кучу отстрелянные гильзы.

Саша с трудом встала, стряхнула прилипший снег и то ползком, то подымаясь на ноги начала продвигаться к своей ячейке.

— Браток, помоги!.. — услыхала она обращенный к ней голос. — Сам вот никак не могу…

Саша повернула голову на голос и увидела в стороне от себя рослого широкоплечего артиллериста, который тщетно пытался правой рукой перевязать окровавленную левую ладонь.

— Федосов! — узнала она его. — Иди сюда!

Словно в свой родной дом, пригласила Саша товарища в маленький окоп, ячейку связи. Быстрым взглядом окинув телефон и провод, она с удовлетворением отметила:

— Все в порядке.

Разорвав свой индивидуальный пакет, девушка принялась оказывать первую помощь раненому.

— Надо было сразу перевязать! — воскликнула она, увидев промокший, напитанный кровью рукав гимнастерки и в бурых пятнах серую рукавицу, которую Федосов держал в правой руке. — Так много крови потеряли…

— Некогда было, — оправдываясь, ответил он. Во взгляде его было какое-то виноватое выражение, которое так не вязалось с его большой сильной фигурой.

— Чиркнуло меня, — проговорил Федосов, — когда я снаряд Кондратову подавал. Ему плечо пробило, в санбат отвезли… Пришлось мне и за него справляться… Тогда даже не болело…

— А теперь как, легче?.. — спросила Саша, заканчивая перевязку и зябко потирая руки.

Федосов ласково улыбнулся девушке.

— Холодно? Эх, ты…

Здоровой рукой он поднес к губам ее холодные руки и стал согревать их своим дыханием.

— Разве это холод? — удивленно произнес он. — Что бы вы сказали, если бы в Сибири побывали? Там как ударят морозы, так только держись. — Его серые глаза оживленно заискрились.

Высоко в небе появилась группа самолетов. Ноющий гул вражеских моторов, словно вой голодной волчьей стаи, отчетливо донесся с высоты. Самолеты летели туда, где, ослепительно сверкая, подымалось на горизонте солнце.

— На Москву, — тихо сказал Федосов. Лицо его приняло суровое выражение. Он крепко, до боли сжал Сашины руки.

— Лучше б они нас сейчас бомбили, — сдавленным голосом проговорил он, — вместо Москвы…

Саше представилось, как через несколько минут в Москве раздадутся гудки заводских сирен и строгий голос диктора спокойно будет по радио предупреждать: «Товарищи, в городе объявлена воздушная тревога».

— Нет, их не допустят к Москве! — горячо воскликнула Саша. — Не допустят!..

…Вражеские самолеты уже скрылись из виду.

Саша посмотрела на Федосова. Он стоял необычно бледный, плотно сжав губы, сосредоточенно устремив взгляд в одну точку.

— Вы бывали в Москве?.. — спросила его Саша.

Федосов повернулся к ней.

— Не приходилось, — ответил он. В голосе его Саша уловила горестные нотки. Она пожалела о сорвавшемся с ее уст вопросе.

Саше захотелось сказать ему что-то особенно хорошее, но она почувствовала, что сейчас слова будут лишними.

— Я пойду… — глуховатым басом проговорил Федосов. — Скоро двигаться будем. Слышишь, наши уже в деревне. — Он показал здоровой рукой туда, откуда приглушенно доносилась частая пулеметная и ружейная стрельба.

— Спасибо тебе за помощь… — сказал он, прощаясь.

«Никогда не был в Москве», — с сожалением подумала Саша, глядя вслед удаляющемуся Федосову. Даже не верилось. Она привыкла к шумным, полным народа улицам и площадям города и всегда переполненным вагонам трамваев и метро, к очередям возле касс театров и кино.

Ей представилось, как преследуемые советским» «ястребками» фашисты сбрасывают свой смертоносный груз. Не будучи в силах повредить военные объекты, враг пытается разрушить город, поджечь дома мирных жителей.

«Может быть, и сейчас возник где-нибудь в городе пожар?..» — с тревогой и болью подумала она. В воображении возникла картина недалекого прошлого.

…Саша стояла на посту на чердаке университета. Было жутко в сплошной темноте, под низко нависшими балками, среди бочек с водой и насыпанного большими кучами песка. Время от времени из разных концов перекликались между собой дежурные. За ночь немцы уже трижды налетали на город, но к центральным районам им прорваться не удавалось. Саша надеялась, что сегодняшнее дежурство минует благополучно. Вдруг снова тревожно загудели гудки, а через мгновение над головой раздался страшный грохот. Ей показалось, что рушится все здание. Звон разбитого стекла послышался совсем близко. Сильно ударило в нескольких местах по крыше. Из дальнего угла чердака донесся треск и шипение. Она бросилась в ту сторону. При свете карманного фонарика Саша обнаружила пробоины в крыше и на полу две зажигательных бомбы. Быстро схватив одну из них за стабилизатор, она хотела бросить ее в песок, но в руке ее остался только «хвост» бомбы, а остальная часть откатилась в угол под балку и начала быстро разгораться. Тогда Саша побежала к бочке и, зачерпнув ведром воду, стала заливать горящие бомбы. Она тащила полные ведра, не чувствуя их тяжести. Одну бомбу ей удалось погасить, а вторая успела уже образовать очаг пожара. В воздухе сильно запахло гарью. Большая бочка была уже почти пуста. Саша поняла, что ей одной не справиться с возникшим пожаром. Вспомнила инструкции начальника пожарного звена на разводе: «В случае пожара — дать сигнал!» Она побежала к чердачной двери и изо всей силы ударила железом о рейку.

И пока подоспела помощь, Саша пыталась, насыпав барьер из песка, ограничить распространение пожара.

Профессор Борис Михайлович, начальник пожарного звена, распоряжался быстро и спокойно. Его приказания были так же точны и понятны, как и его лекции.

Давно был дан по городу отбой, а студенты-пожарники во главе с Борисом Михайловичем все еще неутомимо продолжали бороться с огнем. К утру пожар был ликвидирован.

Изнемогая от усталости, Саша свалилась тут же, на кучу песка. Руки были в глубоких ссадинах, ломило спину, голос стал до неузнаваемости хриплым, вся одежда промокла, покрылась сажей и грязью…

Потом пришла смена… Саша сняла каску, противогаз и, передав находившееся на посту противопожарное оборудование, спустилась вниз.

У входа она увидела сброшенный с пьедестала взрывной волной памятник родоначальнику русской науки Михаилу Ломоносову. Памятник лежал среди мокрых пожелтевших листьев…

…Охваченная тяжелыми воспоминаниями, Королева глубоко задумалась. Загудел телефон. Она привычным движением взяла трубку и почти машинально ответила:

— «Звезда» слушает. Так… Понятно… Командиру батареи подготовить сводку… Есть!..

Саша быстро приподнялась, но застывшие без движения ноги подкосились будто неживые. Превозмогая тупую боль в коленях, она сделала шага два по направлению к батарее и, окликнув одного из артиллеристов, передала приказание «Звезды».

Где-то близко прожужжал снаряд немецкой дальнобойки.

Она инстинктивно пригнула голову, оберегаясь от осколков, но чувства страха не было. Теперь война стала для нее бытом. Саша улыбнулась, вспомнив, как уговаривал ее секретарь райкома комсомола не итти на фронт, предупреждая об опасностях и лишениях.

— Вы не знаете, что такое боевая обстановка, — испытующе сказал он.

— Я работала на укреплениях, — возразила тогда ему Саша. — Мой долг — быть на фронте.

— Вы, товарищ Королева, обязаны эвакуироваться, как студентка, с университетом. Сейчас учеба — тоже важная задача, — подчеркнуто добавил он. — Все!.. Содействовать вам в отправке на фронт я не могу. Понятно?..

— Нет, отсюда я не уйду, пока вы не дадите мне рекомендацию в военкомат! — воскликнула она и, выйдя из кабинета, сняла рюкзак, расстегнула ворот пальто и села, дожидаясь, когда секретарь освободится. Она была уверена, что он все равно удовлетворит ее просьбу. «Ведь даже мама почти не отговаривала».

Она просидела тогда весь день в небольшой комнате райкома. Люди приходили, уходили, было шумно, накурено. Саша упорно ждала. В ту же ночь она, вместе с отрядом добровольцев, ехала в часть.

А вот уж с месяц, как стала сержантом.

— Ну, сержант Королева, — сказала она себе, — наверное, скоро надо будет с места сниматься…

Бой переместился за деревню. Издалека доносились звуки стрельбы, отдельные взрывы:

«Что же это Егоров замешкался со сводкой? — с досадой подумала она. — Ну, вот, конечно, опять требуют…» — нахмурилась Саша, заслышав гудок телефона.

Она прижала трубку к уху.

— Да… — лицо ее мгновенно прояснилось, она с удовольствием повторила приказ: — Есть, батареям передвинуться в деревню на отдых!.. Есть снять связь…

Быстро сматывая провод, увязая в снегу, Королева побежала к орудиям.

Вдалеке виднелось зарево пожара. Деревня горела в нескольких местах. Ветер раздувал пламя, взметал его вверх, рассыпая вокруг багровые искры.

Батарея въехала на пустынную улицу деревни, по обеим сторонам которой тянулись обугленные развалины.

«Больше половины сожгли», — подумала Саша. Орудия подъехали к уцелевшей избе. На пороге появилась сгорбленная старуха в каких-то лохмотьях, лишь отдаленно напоминающих одежду. Она устремилась навстречу бойцам, прихрамывая, неуклюже расставив руки, как будто желая обнять их всех в одном объятии. Из ее покрасневших глаз текли слезы. Бойцы окружили старуху. Она едва могла говорить и только указывала трясущейся рукой туда, где разгорался пожар.

— Горит… там… горит, — бессвязно говорила она.

— Командирам орудий, выделить по два человека на помощь жителям для ликвидации пожаров!.. — приказал майор Талахадзе. — Связисты остаются на месте, — добавил он, взглянув на Сашу.

— Есть!.. — ответила Саша и стала разматывать провод.

— Я к вам, бабушка, — обратилась она к старухе, все еще стоявшей у порога.

— Заходите, родненькие, не топлено только у нас в доме…

— Не топлено?.. А печь-то цела?.. — спросил Егоров.

— Цела, родимый…

— Ну, так мы сейчас сообразим…

Саша вошла в дом. Сквозь разбитые стекла окон резко дул морозный ветер, скамья возле стола была опрокинута, на полу валялись черепки разбитой посуды и осколки стекла. Крышка сундука была раскрыта, а рядом разбросаны какие-то тряпки, разорванные и затоптанные грязными сапогами.

— А долго немцы у вас были, бабушка? — спросила Саша, раскрывая телефонный ящик.

— Ой, миленькая, были-то недолго, а горя сколько, — заохала старуха. — Да нам еще хорошо, хоть в сенях ночевать позволили, а других совсем на улицу повыгоняли, — разговорилась она. — Их самый главный тут стоял… Целый день то стирай им, то воду носи, то готовь. А напьются и стрелять начнут. О, господи, все загадили…

Саша взглянула на забрызганные грязью, заплеванные стены комнаты, на разбросанные повсюду окурки, клочки бумаги.

«Вот она, хваленая немецкая чистоплотность», — с отвращением подумала Саша.

— А что с Иваном Колизиным сделали, — продолжала старуха, — сосед наш, вон изба-то через дорогу стояла. Пришли они, выгоняют из дому, а Иван говорит: «Куда же на холод-то с ребятами раздевши, разувши». — «Не пойдешь? — заорал немец, значит, по-ихнему. — Холодно? Ну так сделаем тебе тепло». И что же иродовы души сделали, — она не могла дальше рассказывать, только всхлипнула и утирала глаза чем-то, вроде платка, покрывавшем ее седую голову.

— Сожгли, всю семью живьем сожгли, — проговорила сквозь слезы. — А Настя, моя невестка, бросилась туда, чтоб хоть ребят вынести — соседи же, так ее ударили, окаянные, прямо в грудь; упала сердешная, голову в кровь разбила…

— Так и сгорели?.. — с ужасом переспросила Саша. Ей представились задыхавшиеся в дыму, охваченные пламенем люди, отчаянные крики о помощи и дикий хохот пьяных гитлеровцев.

Старуха печально кивнула головой. Она подняла с пола детский валеночек, который, повидимому, потеряли поспешно убегавшие немцы.

— Для Нюшки справляли, — глядя на валенок, проговорила она, — отобрали… Дитя босое по снегу бегало… Ну, уж не будет им пощады за все это! — с злобой воскликнула она.

— Не будет, бабушка, — подтвердила Саша, протягивая через окно провод. — Не только наше добро, а и поганые души свои не унесут из России.

— Дай бог!.. — взмолилась старуха.

Дверь в комнату распахнулась. Неся перед собой большую охапку дров, вошел Егоров. С шумом рассыпались возле печи поленья, а раскрасневшийся Егоров обтряхивал снег у порога.

— Эх, топить теперь, бабка, будем!.. — весело воскликнул он. — А ты, Королева, насчет окна сообрази, чтоб ветер по избе не гулял.

— Погоди, связь установить надо! Ты у аппарата побудь, — и она выпрыгнула через окно во двор, разматывая за собой провод.

У орудий, возле дома, собралась группа крестьян. Они окружили бойцов и громко, наперебой говорили с ними. Пожары, повидимому, были ликвидированы, лишь в одном месте еще вздымался к небу небольшой дымок.

— Пожалуйста, гости дорогие, — услыхала Саша возле себя приятный женский голос. Высокая худая женщина, кланяясь красноармейцам, приглашала их зайти в дом. «Верно, Настя, невестка бабушкина», — догадалась Саша. «Какое лицо страшное», — больно защемило сердце девушки при взгляде на это еще нестарое, изможденное, землистого цвета лицо, с заостренным носом и бескровными губами.

Когда Саша, установив связь, возвратилась, в избе уже было тесно от набившегося туда народа. Окно кое-как было заслонено остатками стекла и тряпьем, в печке ярко горел огонь. За столом сидели артиллеристы, их обступили крестьяне.

— Связная пришла! — воскликнул Федосов. Он держал на руках худенькую черноглазую девочку; прижимаясь к его груди, та счастливо улыбалась. — А ну, потеснитесь!

Саша прошла к столу, взяла трубку и проверила работу телефона.

— Нюшка, у дяди рука больная, иди на пол, — строгим шопотом пригрозила ребенку женщина. Теперь ее большие черные глаза сияли радостью, и лицо уже не казалось таким страшным. Она была, очевидно, счастлива принимать в своем доме таких гостей.

— Ничего, пусть сидит, — возразил Федосов, ласково гладя здоровой рукой головку ребенка.

В избе продолжался прерванный разговор:

— Так, говоришь, не были немцы в Москве? — недоверчиво проговорил старик в поношенном грязном ватнике, из дыр которого торчали куски серой ваты. — А нам сказывали, что в Москве парад немецкий был…

— Сказывали… — повторил с досадой один из артиллеристов. — Немцы сказывали?.. А ты веришь?..

— Да, дедушка, был парад в Москве. Еще какой парад! — звонко воскликнул Егоров. Он стоял возле печки, отблески огня играли на его лице, глаза оживленно блестели.

— Сам товарищ Сталин 7 ноября парад принимал, — радостно заключил он.

Крестьяне недоверчиво переглянулись.

— А разве он не уехал из Москвы? — робко спросила Настя, хозяйка избы.

— Сталин, товарищи, все время в Москве! — весело заметил майор Талахадзе.

Наступила напряженная тишина.

— Наша часть проходила 7 ноября по Красной площади, — продолжал Талахадзе. Все слушали внимательно. Даже маленькая Нюша на руках у Федосова молчала, вместе со всеми затаив дыхание. — На трибуне, как всегда, стоял товарищ Сталин, — возбужденно, как бы вновь переживая те торжественные минуты, рассказывал майор. — Он протянул вперед руку, как будто хотел каждому пожелать счастливого пути, скорой победы…

Талахадзе умолк.

В тишине послышалось сдержанное всхлипывание. Женщины утирали слезы…

— С парада мы прямо на фронт отправились. А теперь, — добавил он, — скоро вся Московская область уже будет освобождена.

— Раз Сталин в Москве, то, известное дело, не бывать там немцам, — уверенно произнес тот самый старик в ватнике, который еще недавно не доверял словам артиллеристов.

— Не бывали немцы, дедушка, в Москве.

— И не быть им, — сказал убежденно Егоров, подходя к старику. — А вот под Москвой немцев бивали.

— Верно! — проговорил смеясь Талахадзе.

— Бивали да еще как! — воскликнул кто-то из сидящих за столом.

— Спасибо, сыночки, — сказала одна старая женщина. — Бейте, бейте их гадов, чтоб ни одного в живых не осталось.

— Не беспокойся, мамаша! — отвечали ей. — На нашей земле ни один не останется.

В избе стало веселее.

Настя вынула из печки ведро с вареным картофелем.

— А вот это дело, — подхватили бойцы. — Давай сюда.

— Уж вы меня извините, люди добрые, нечем угощать-то, — смущенно проговорила хозяйка, ставя на стол две миски, всю имеющуюся в доме посуду.

— Ничего, ничего! — утешал ее Талахадзе. — А ну, ребята, что там у нас есть? — обратился он к бойцам.

Появился хлеб, консервы, сахар.

— Хлебушко! — вздохнул кто-то из крестьян. — Давно его не видали…

— Берите, товарищи, ешьте, всем хватит! — пригласил майор крестьян. — Хозяйка, чаю вскипятите, надо согреться…

За столом стало шумно. Маленькая Нюша крепко держала в одной грязной потресканной ручонке большой кусок хлеба, а другой подносила ко рту кусок сахара.

— Вот что, Егоров, — окликнул командир связного. — Зови сюда старшину, пусть фляжку со спиртом несет.

— Есть! — ответил Егоров и тотчас исчез за дверью.

— Для такого праздника не грех и по рюмочке! — крякнул старик в ватнике, заранее предвкушая уже давно не испытанное удовольствие, и незаметно придвинулся поближе к столу.

Среди общего оживленного разговора раздавались и тревожные замечания.

— Вот вы завтра уедете, а мы-то как же? — произнес хриплый женский голос. — Некуда голову приклонить.

— Пока землянки построим, — ответил ей кто-то.

— Уж как-нибудь вместе перезимуем, — сказала Настя, обращаясь к женщине, прижимавшей к груди маленького ребенка. — С нами поживешь пока.

— Колхоз восстанавливать надо, — сказала одна из женщин.

— Правильно! Завтра начнем инструмент собирать.

— Амбар колхозный сожгли, — вздохнул кто-то…

— Построим!

— Главное, — бодро произнес старик в ватнике, — теперь земля наша свободна… Сами хозяева на своей земле.

В тот момент кто-то крикнул:

— Сержант Королева здесь?..

— Я! — отозвалась по-военному Саша.

— Пляшите! — сказал вошедший, показывая на письмо.

— Дурень, ты забыл, что война. Может, в письме такое, что плакать надо, а ты плясать заставляешь, — сказал Федосов.

Саша взглянула на обратный адрес: «Урал, Гайдамака». Быстрыми движениями стала разрывать конверт…