Большая семья

Глава II ЭВАКУАЦИЯ

В глубине сада находился один уголок, особенно любимый Федором Игнатьевичем. Фруктовые деревья здесь росли почти правильным четырехугольником, а их пышные густые ветви образовали подобие крыши под маленькой площадкой. Федор Игнатьевич старательно расчистил землю на площадке и посыпал ее белым речным песком. Он сам смастерил под деревьями круглый деревянный столик, скамейки и окрасил все это в зеленый цвет. Приходя с завода, Федор Игнатьевич обычно садился за столик так, что ему сквозь просветы деревьев виден был дом, красивые берега Днепра и огромная плотина Днепрогэса.

С тех пор как сыновья разъехались учиться, он привык здесь проводить все свободное время. Тимуровец Володя провел в беседку электрический свет. По вечерам Федор Игнатьевич мог, сидя в своем любимом уголке, допоздна читать газету и спорить с Потапычем о международных делах.

Вечер. Нигде ни единого огонька. Казалось, что за каждым деревом притаилась опасность. Тишина не успокаивала, а заставляла настораживаться и вздрагивать при малейшем шорохе. Говорили вполголоса. В беседке за столом сидели Петя, Вера и Саша.

— Итак, завтра утром ты уезжаешь?..

— Да, Вера… Приказ! — коротко ответил Петя.

— Подумать только, что произошло за эти несколько часов! Лишь вчера любовались сияющим огнями Днепром… А сегодня… война! Они перешли границу, бомбят, убивают… — проговорила Вера.

Саша порывисто встала со скамейки. Через несколько минут она возвратилась в беседку и решительно заявила:

— Вера, я больше не могу… Ведь сейчас, в эту минуту сражаются, страдают от ран, гибнут тысячи наших людей, а мы сидим здесь… Так нельзя!.. Нельзя!..

— Не волнуйся, Сашенька. Ты, конечно, права, но пока мы нужны здесь… Будет нужно — нас позовут и туда… как вот сегодня Петю…

— А пока, значит, сидеть сложа руки и ждать?.. Нет, спасибо, Вера Антоновна!.. Завтра я тоже уезжаю…

— Куда?.. — в один голос воскликнули Петр и Вера.

— Поеду в Москву. Вы, Петя, едете в училище, а затем в часть… Я тоже еду… теперь уже не на учебу, а на борьбу. Мне сейчас не до учебы… — Саша присела на скамью и задумалась.

Внезапно ночную тьму прорезал луч прожектора. С противоположной стороны вынырнул другой луч, они скрестились, забегали по небу, что-то отыскивая в черном бездонном небе.

— Вот теперь у нас освещение. А ты, Саша, говоришь «темнота», — проговорил Петр, следя взором за светлым пятном на небе.

— А ведь мама-то там одна! — спохватилась Вера. — Пойду посмотрю, что она делает?..

После ухода Веры Петр и Саша некоторое время сидели молча.

— Значит, вы тоже едете?.. — нашелся, наконец, Петр. — Писать будете?

— Куда?.. «Но куда же напишу я? Как я твой узнаю путь?» — тихо проговорила Саша. — Помните эту песенку? Я лишь теперь начинаю вдумываться в ее слова.

— Помню, в песне дальше поется: «Напиши куда-нибудь…» Саша, обещайте мне написать куда-нибудь…

— Нет уж… Вы лучше скорей сообщите мне свой адрес… Номер полевой почты… — тихо ответила Саша.

Опять наступило молчание.

— По-моему, теперь вам бросать учебу нельзя! Наоборот, надо еще больше и лучше учиться. Когда вы должны окончить университет? — спросил Петр.

— Рассчитывала в сорок третьем году, но сейчас… Счастливая Вера, она уже может самостоятельно работать! А я…

— Дети, идемте ужинать! — раздался из дому голос Марии Кузьминичны. — Двенадцатый час!..

— Идем, мама!

Петр взял Сашу под руку, и они пошли в дом.

— Вот так воскресенье бог дал, — вздохнула Мария Кузьминична, поправляя огонек старой керосиновой лампы.

— Н-да, воскресенье… — повторил за ней Петр. — Завтра понедельник. Мама, скажите, почему понедельник считают тяжелым днем?.. — заинтересовался он.

— Говорят так… А может, это и неправда.

— Я думаю, — сказала Саша, — так говорят потому, что понедельник начало недели. А ведь всякое начало трудно…

— В трудный день, значит, начинается моя боевая жизнь, — проговорил Петр. И, заметив горестное выражение на лице матери, добавил: — Зато легко кончится!.. Ты меня, мама, обязательно таким же вкусным борщем угости, когда обратно приеду! Ведь никто не накормит так хорошо, как мама! — обратился он к Саше и Вере.

К концу ужина возвратился с завода Федор Игнатьевич.

— Поздно вы ужинаете! А я вот задержался! Надо теперь завод на военные рельсы переводить. Да… Сломят гитлеровцы шею в России!.. — добавил он, помолчав.

— По-моему, неделя-другая, и война кончится, — поддержала Вера.

— Насчет срока мы, дочка, гадать не будем, а что разобьем немца — это наверняка!.. Верно, Петр?..

— Верно, отец, верно… Товарищ Молотов в своей речи по радио так и заявил: враг будет разбит, победа будет за нами…

— Ты, Петро, завтра утром едешь, ложись спать. Тебе надо хорошо отдохнуть. А Сергея не ждите. Он всю ночь работать будет…

…На рассвете Петю разбудил Сергей.

— Ты меня, брат, прости, не мог я вечером прийти! Знаешь, и сейчас я только на несколько минут прибежал… Думал, что сумею на вокзал проводить, а выходит, здесь, дома, попрощаемся…

— Ну что ж, здесь и встретимся, Сергей!..

— Обязательно здесь, Петя!..

— Ну, будь здоров! — Сергей крепко обнял брата, пристально вглядываясь в его лицо, затем, стараясь весело улыбнуться, похлопал его слегка по плечу, — прикрывай, брат, с воздуха…

…С тех пор, как уехал Петр, прошло полтора месяца. С каждым днем положение на фронтах становилось все тяжелее. Фашистская лавина докатилась до левого берега Днепра. Заводы, учреждения эвакуировались в глубь страны…

В домике Гайдамаки шли последние приготовления к отъезду. В столовой в беспорядке лежали узлы и чемоданы. Вера в темном дорожном платье возилась с вещами.

— Опять вы, мама, плачете… — укоризненно сказала Вера, натягивая чехол на большой чемодан.

Мария Кузьминична сидела на стуле посреди комнаты, беспомощно уронив руки на колени.

— И в мирное время бывает, что письма больше месяца задерживаются, а сейчас ведь война… — говорила Вера, не глядя на мать. — Так ведь часто бывает, мама, ждешь, ждешь, а потом вдруг неожиданно все исполнится! Вот и письмо… оно может совсем неожиданно придти…

— Разве, доченька, мне письмо нужно!.. Только бы знать, что сыночек мой жив и здоров… — едва слышно, сквозь слезы проговорила Мария Кузьминична.

— Петя, конечно, жив, я уверена, что он жив! — горячо воскликнула Вера. — Вы только, мама, не волнуйтесь! — И, желая переменить разговор, она добавила: — Видите, мама, я уже все собрала!..

Мария Кузьминична подошла к шкафу, открыла дверцы и заглянула внутрь.

В первое мгновение она только всплеснула руками, потом обратилась к Вере, не скрывая своего недовольства.

— Как хочешь, доченька, не ругала я тебя до сих пор ни разу, но сейчас не смолчу! Это ты так все вещи уложила в дорогу? А платья-то свои почему оставила? И пальто новое? Да ты в своем уме ли! И полушубок отца тоже здесь! — Возмущению Марии Кузьминичны не было предела. — Нет, как хочешь, а я возьму его! На себя одену, вот что…

— Да теперь же лето, мама… Куда вы в шубе-то?..

— Смешно тебе? Да тут каждая вещь трудом заработана, потому и дорога! Не так легко досталось, чтобы легко бросать…

— Поймите же, мама, нельзя все с собой брать! Узлов собралось у нас больше, чем рук! Ну, полушубок давайте сюда, привяжу к постели…

Поздно ночью отец с Сергеем подъехали на машине к дому. В кузове трехтонки уже сидела семья Потапыча. От резкого толчка при остановке заплакал проснувшийся грудной ребенок, свалилась какая-то корзинка. Сергей соскочил с машины, поддержал отца, и они быстро вошли в дом.

Беглым взглядом окинул Сергей разбросанные посреди комнаты вещи, голые стены, отодвинутый в угол стол, Веру с большой готовальней в руках, не знающую, куда ее втиснуть.

— Скорее, Вера, машина ждет! И так задержались! Погрузка в вагоны началась еще в 12, а сейчас уже скоро два…

— У Юркиных без Потапыча никак не могли собраться!

— А Потапыч-то где? — встревожилась Мария Кузьминична.

— На станции! Они с отцом свои станки лично сопровождать решили. Поедут на открытых платформах…

— Ой, что ты!..

— Ну-ну, будет. Скорее собирайтесь! — прикрикнул Федор Игнатьевич.

— Хорошо, что ночь лунная, — заметил Сергей, — видно будет, как посадку делать. Эй, Володька, беги сюда, поможешь! — окликнул он сына Потапыча.

Худощавый, высокий мальчик, лет тринадцати, проворно взвалил на плечи один из узлов и вынес из дому. Когда вещи были сложены, все опять вошли в дом.

— Теперь, дети, перед дорогой посидеть надо, — сказал Федор Игнатьевич.

Сергей поставил стулья так, чтобы видна была вся комната, сейчас такая неуютная и чужая. Мария Кузьминична присела на край кровати. Несколько мгновений длилось тягостное молчание.

— А ты что, будешь последний эшелон отправлять? — спросил, вставая, Федор Игнатьевич Сергея.

— Пока остаюсь, — коротко ответил Сергей, рассеянно оглядывая комнату.

Мать, обернувшись в угол, где когда-то висели иконы, поклонилась низко и перекрестилась. Затем трижды поцеловала сына. Глаза ее были сухими. Она пропустила всех вперед, погасила лампу, проверила, плотно ли прикрыты ставни, повесила большой замок на входную дверь, ключ отдала Сергею и, выйдя за калитку, еще раз поклонилась родному дому…

Машина быстро помчалась по затемненному городу. На чемоданах сидели, прижавшись друг к другу, Сергей и Вера. Всю дорогу он не выпускал ее руки из своей, а другой обнял ее, стараясь, чтобы она не ударилась, когда машина подпрыгивала на неровностях дороги или поворотах. Хотелось сказать так много, но обычные слова, произносимые при прощании, не выражали их чувств. В последние дни Сергей и Вера почти не оставались наедине. Сергей, как и прежде, весь день проводил на заводе, порой даже и ночевал там. Вера в день отъезда Петра и Саши также пошла работать на завод. Там она иногда и встречала Сергея.

Завод, протянувшийся на три квартала, занимавший несколько многоэтажных зданий, надо было спешно эвакуировать на Урал. Ежедневно налетали вражеские самолеты. Медлить с разборкой станков и отправкой оборудования нельзя было. Поэтому все работали, не считаясь со временем, не щадя сил. Основные цехи завода уже были отправлены. Вместе с оборудованием уезжали рабочие. Сергей, назначенный председателем комиссии по эвакуации завода, должен был оставаться на месте.

— Сергей, скажи мне правду: тебе поручено взорвать завод? — задала, наконец, Вера вопрос, тревоживший ее все последние дни. Но вместо ответа Сергей крепко сжал ее руку.

Приближаясь к товарной станции, машина замедлила ход.

По дороге вереницей тянулись машины, нагруженные доверху, подводы. Пришлось влиться в общий поток.

Неожиданно в темноте выросли длинные составы вагонов. Машина остановилась у одного из них. До вчерашнего дня население планомерно эвакуировали в пассажирских вагонах. А так как их уже было недостаточно, то стали приспосабливать товарные вагоны.

Вагон был полон. На нарах уже не было свободных мест. Люди размещались просто на полу, на своих вещах, на деталях станков.

Сергей и Володя, раздвинув ящики и чемоданы, освободили место у стены.

— Скорее, скорее давайте! — торопил шофер, помогая женщинам взобраться в теплушку. — Мне еще раз надо в город съездить!

При свете карманного фонарика, который тщательно заслоняли от двери, вещи были уложены. На них расположились женщины и дети.

— Уж вы как-нибудь до утра терпите, а там видно будет, — сказал Сергей, прощаясь.

— В тесноте, да не в обиде! — бодро откликнулся кто-то в темноте. — Свои люди…

— Мама, а воды на дорогу взяли?.. Конечно, забыли… Давайте чайник, я принесу, тут недалеко кран есть! — Сергей соскочил на платформу.

Вера с трудом пробралась к выходу. Там она присела, свесив ноги наружу и придерживаясь одной рукой за дверь.

— Сейчас паровоз прицепят, — сообщил Сергей, передавая чайник.

— Значит, сейчас поедем?.. — чужим голосом спросила Вера. Ей не верилось, что они сейчас должны расстаться и, может быть… Она не сводила глаз с Сергея, как бы желая запечатлеть его образ в своей памяти навсегда.

— Веруська… — шепнул ей Сергей.

У Веры перехватило дыхание. Она всхлипнула, слезы помимо ее воли полились из глаз.

Сергей нежно целовал ее руки, просил успокоиться, называл ее теми ласковыми именами, которые еще недавно ее так радовали и веселили. Вера тихо плакала…

Раздался свисток. Затем от резкого толчка состав содрогнулся и медленно двинулся вперед. Сергей шел рядом с вагоном, держа Веру за руку.

— Берегите себя! — громко говорил он. — До встречи! До скорой встречи!..

Поезд убыстрял ход. Но Сергей еще бежал, не отставая от вагона. Потом он еще раз крепко сжал руки Веры и, сделав по инерции еще несколько шагов вперед, остановился. Долго стоял он так, махая фуражкой. Но вот эшелон скрылся из виду. Сергей остался один. Он нащупал в кармане ключ от дома и вспомнил, что там теперь пусто и одиноко.

На восточном краю горизонта небо начинало светлеть. Вдруг послышались прерывистые гудки.

«Опять налет!.. — подумал Сергей. — Только бы успел поезд миновать мост… А там будет безопаснее!..»

Сергей быстрыми шагами направился в город, сопровождаемый тревожными гудками.

Несколько дней шла эвакуация города. Жители, захватив с собой предметы первой необходимости, оставляли родные дома, имущество, которое приобреталось годами, и уезжали на Урал, в Сибирь, в Среднюю Азию. «Какие угодно трудности пережить, лишь бы не попасть под власть немцев», — эта мысль торопила тех, кто еще не успел выехать.

Каждую ночь нагруженные эшелоны уходили на восток.

Сегодня на рассвете был отправлен последний эшелон с заводским оборудованием.

Сергей медленно шел по большому залу механического цеха. Гулко отдавались звуки его шагов в пустом помещении.

Сергей огляделся вокруг и не узнал, где он находится. Все эти последние дни он как-то не замечал опустошения, производимого отправкой оборудования. И вот теперь он стоит в длинном пустом зале.

Вдоль всего зала тянулись цементные площадки, с которых были сняты станки. На полу лежали специально проложенные рельсы, по которым на вагонетках вывозили оборудование из цеха. На стене — электрораспределительный щит и паутина проводов… Пусто…

Сергей медленно прошел к третьему от двери окну. Под окном на полу валялись куски битого стекла. Небольшой цементный фундамент с выступающими болтами — вот все, что осталось на месте стоявшего здесь много лет универсального фрезерного станка, за которым работал его отец.

Сергей остановился. Нахлынули воспоминания далекой юности.

…Вот он, пятнадцатилетний мальчишка, в распахнутой синей косоворотке, в лихо заломленной набекрень фуражке стоит за спиной у отца на этом самом месте и, затаив дыхание, следит, как быстрыми и точными движениями отец подводит деталь под фрезу. А он, Сережка, в этот момент, кажется, отдал бы все на свете, чтобы самому повернуть ручку маховика… Отец поворачивается к нему, из-под бровей поблескивают глаза: «Ну, чего стоишь тут без дела?»

— Сергей Федорович! — окликнул его чей-то негромкий голос.

Сергей вздрогнул от неожиданности. Он увидел, что стоит посреди цеха, а рядом с ним — Яков Степанович, старший охранник завода, в своей обычной, наглухо застегнутой тужурке и черных брюках, заправленных в сапоги.

— Сергей Федорович, вот я все хожу и думаю, может, последний раз мы здесь сегодня… — И, приблизившись вплотную к Сергею, он шопотом спросил: — Неужели отдадим?..

Сергей ничего не ответил.

Яков Степанович молча потоптался на месте и, вздохнув, пошел дальше. Сергей знал, что Якову Степановичу очень тяжело. Его жена вот уже более двух лет разбита параличом. И из-за этого он не может уехать.

Выйдя с завода, Сергей направился домой. Он шел не торопясь, как человек, которого дома никто не ждет. Улицы были безлюдны.

Чувство «неузнавания» окружающего, которое он испытывал недавно в механическом цехе, овладело им и сейчас: он шел по знакомым с детства улицам и не узнавал их.

Вот свалившийся набок домик. Одно окно глубоко осело в землю, другое необычно поднялось к самой крыше, с которой свисал лист железа. Двери были сорваны с петель и валялись тут же, загораживая дорогу.

Пройдя через переулок на площадь, Сергей едва не попал в глубокую воронку от разорвавшегося здесь снаряда. Чем дальше, тем разрушения были все более и более значительными. От нескольких домов, стоявших рядом, остались только развалины, обломки кирпичей, согнутые железные балки, обугленные бревна.

Однако улица, на которой жил Гайдамака, оказалась совсем неразрушенной. Сергей подошел к своему дому, такому же необитаемому теперь, как и соседние.

Он отворил дверь. Комната освещалась узкими полосами солнечного света, проникавшими сквозь закрытые ставни. В солнечных полосках кружились пылинки. Все было здесь, как и в ту ночь, перед отъездом семьи. Посредине комнаты стояли стулья. На подоконнике Сергей увидел большую чертежную готовальню. Вера так и забыла уложить ее… Перед глазами отчетливо предстал образ Веры, ее глаза, полные слез. Он, казалось, ощутил ее горячую, трепетную руку в своей руке.

Резким движением Сергей распахнул окно. Хлопнули о стену половинки ставен. В западной части города усиливалась канонада.

Под окном, царапаясь об оконную раму и тихонько скуля, стояла на задних лапах собака. Она отощала до того, что сквозь шкуру вырисовывались ребра.

— И ты здесь? — воскликнул Сергей. — Голоден, бедняга! Ну, подожди, сейчас что-нибудь найдем…

Сергей пошел на кухню. В кастрюле нашел остатки вчерашнего ужина, на полке увидел краюшку засохшего хлеба. Сложив все это в миску, Сергей вышел во двор.

На горизонте разрасталось огромное зарево от взрывов артиллерийских снарядов. Казалось, что вся окраина охвачена пожаром. Собака завыла жалобно, протяжно.

На плотине раздался оглушительный грохот.

Сергей вздрогнул. Между бровями залегла упрямая складка.

Он увидел, как в густом буром облаке дыма верхняя часть плотины приподнялась в воздух, глыбы железобетона разделились на несколько частей и, описав полукруг, свалились в воду. Огромный водяной столб взвился выше самой плотины, закружился на одном месте и, рассыпавшись, покрыл белой пеной потонувшие обломки.

Один за другим раздалось еще несколько взрывов. Как будто черная грозовая туча покрыла плотину. Пламя, как молния, пронизывало ее, слышался невероятной силы гром, и горящие обломки дождем падали вниз.

Когда черный дым рассеялся, Сергей ясно увидел в теле плотины зияющую брешь. Сквозь пробоину с необычайной силой хлынула вода. Мост через плотину был разрушен. Со всех сторон раздавался все более усиливающийся грохот немецких орудий…

Сергей вспомнил последний разговор с секретарем обкома партии. Он был очень краток.

— Товарищ Гайдамака, — спросил его секретарь, — когда вы закончите эвакуацию завода? — Вопрос был задан таким тоном, как будто речь шла о выполнении очередного производственного задания.

— Через неделю уйдет последний эшелон, — ответил Сергей.

— Через неделю… Хорошо! С этим последним эшелоном на Урал выедет ваш заместитель… А вы… — и секретарь обкома впервые за все время разговора взглянул на Сергея своими глубоко запавшими, воспаленными от бессонницы глазами.

— …А вы останетесь здесь. По решению бюро обкома вы назначаетесь руководителем подпольной группы. Инструкции, явки получите сегодня ночью…

Сергей понял, что не только безукоризненное знание немецкого языка, пребывание в Германии сыграли решающую роль при принятии этого решения. Главное было не в этом. Главное было в том, что ему, молодому инженеру-коммунисту, партия оказывала большое доверие.

Он стоял у своего дома на высоком берегу Днепра.

Все события этой недели: и разговор с секретарем обкома партии, и проводы Веры, и уход последнего эшелона с заводским оборудованием — припомнил он до мельчайших деталей. Теперь все эти события позади. А впереди…

Сергей медленно повернулся и, с трудом ступая, как будто каждый шаг причинял ему сильную физическую боль, направился в город…