Большая семья

Глава IV ГУДОК

В маленькой комнатке было душно от жарко натопленной печи. На кровати метался, поминутно сбрасывая с себя одеяло, Толик. Светлые кудряшки слипались на лбу, на впавших щечках пылали два ярких пятна. В синих широко открытых глазах застыло напряженное выражение.

— Что, солнышко мое? Что с тобой, сыночек мой? Скажи… — склонилась над ним мать.

Но ребенок ее не узнавал. Его большие глаза смотрели куда-то вдаль, поверх ее лица. Раскрытым ртом он жадно ловил воздух, затем отбросил назад головку и стал кашлять долго, пронзительно, с присвистом.

Он постепенно утих. Бледное, прозрачное личико с сомкнутыми синеватыми веками было почти безжизненно: слабое дыхание едва шевелило его полуоткрытые губки. Он впал в забытье. В таком состоянии мальчик находился уже третий день. Иногда он глядел осмысленно и тянулся тонкими ручонками к матери. И тогда ей казалось, что болезнь проходит и ребенок скоро выздоровеет. Но сегодня, как беспощадный приговор, были для нее кровавые пятнышки на платочке, которым она вытирала ротик ребенка. Она взяла на руки почти невесомое горячее тельце и, прижимая его к своей груди, зашептала в исступлении:

— Ты будешь жить, сын мой!.. Ты должен жить!..

Ольга Викторовна забылась на несколько минут вместе с уснувшим на ее руках ребенком. В утомленном мозгу пронеслись одна за другой страшные картины.

…Поезд мчался с такой невероятной скоростью, что казалось, вот-вот соскочит с рельс раскачивающийся вправо и влево вагон. Прислонясь к стене вагона, она крепко прижимала к груди онемевшего от страха Толика.

Ольга Викторовна разомкнула отяжелевшие веки и скользнула полусознательным взором по неподвижно лежащему ребенку.

…Где-то сверху, совсем близко, послышался зловещий рев моторов. «Сейчас будут бомбить!» — пронеслась мысль. Поезд въехал на мост. Сразу уменьшилась скорость движения. И вдруг оглушительный взрыв сотряс воздух. «Неужели на мосту?» Бесконечно тянутся секунды…

Вагон резко как бы подбросило вверх и рвануло вперед. Все кругом наполнилось скрежетом и гулом, но поезд безостановочно прибавлял ход, мчался вперед.

Скорее!.. Скорее!.. Еще минута, и она поняла, что опасность миновала…

Ольга Викторовна выпрямилась, желая приподняться. Ребенок проснулся и хрипло застонал.

— Спи, маленький, спи, — стала укачивать его мать, как грудного ребенка. И снова дремота обволокла ее густой пеленой. Мутносерое небо низко нависло над головой. Ольге Викторовне казалось, что она лежит, плотно прижавшись к влажной от росы земле, спрятав голову под небольшим кустиком. Справа и слева рядом с нею Тоня и Толик. Она обняла детей, стараясь прикрыть их своим телом, подобно тому, как наседка укрывает цыплят от хищного коршуна.

Огромный металлический коршун кружил над беззащитными маленькими людьми, которые рассеялись в поле по обе стороны железнодорожного полотна. Не разбираясь и не раздумывая, он обдал пулеметной очередью лежащих…

Пули, как крупные капли дождя, падали совсем близко.

Вот сейчас — конец… Все смешалось перед глазами. Ольга Викторовна почувствовала, как проваливается в черную бездну, но кто-то удерживает ее за плечо.

— Ольга, ну же, Ольга!.. — услышала она голос над собой.

Кошмары сна рассеялись. Перед Ольгой Викторовной стояла хозяйка квартиры — высокая старуха с суровым лицом.

— Никак не добужусь! — сказала она ворчливо. — Вон на столе горячее молоко. — И она повернулась к двери, чтобы уйти.

— Макаровна, — тихо позвала ее Ольга Викторовна, — посмотрите, — она протянула запачканный в крови платочек. — Он закашлялся, а потом…

Макаровна нахмурилась. Как и Ольга Викторовна, она не знала, что делать с ребенком, но подумав немного, сказала:

— Вот что, Ольга! Ты его хорошенько укрой, да гляди, чтобы не продуло, а я окно отворю. От жары это у него. Дышать трудно…

Ольга Викторовна, бережно уложив сына в кровать, укутала его одеялом. Клубы морозного воздуха ворвались в комнату сквозь открытое окно. Больной ребенок начал дышать глубже, ровнее. Он раскрыл глаза, бездонные и чистые, как весеннее небо, и едва слышно произнес: «Мама…»

Макаровна захлопнула окно.

— Ну, как?.. — подошла она к кровати. — Легче?.. А теперь молоком попой.

— Как мне вас поблагодарить? — со счастливыми слезами на глазах произнесла Ольга Викторовна, когда Толик хоть и с трудом, но без видимого отвращения выпил четверть стакана молока.

— Благодарить, благодарить… Ты, смотри, мальчишку не простуди!..

«Какая она хорошая, — подумала Ольга Викторовна о старухе. — Как мать родная…»

Толик заболел еще в дороге. Он простудился в то страшное утро, когда пришлось пролежать на мокрой земле более часа под обстрелом немецких самолетов. Сколько она намучилась с ним!

Почти месяц прожили они в теплушке, не имея возможности переодеться, мечтая о бане, о чистой постели, горячем ужине. А ребенок кашлял, не переставая.

Тоня мужественно переносила все лишения, но похудела настолько, что на ее личике светились одни только огромные темные глаза. Толик почти ничего не ел, худел и плакал. И часто долгими осенними ночами, лежа в темной теплушке, Ольга Викторовна тоже плакала горько и безутешно.

Когда эшелон, наконец, прибыл на место, ей посоветовали сойти на станции Баранча и поехать с детьми в ближайший совхоз, где временно было решено оставить часть заводского оборудования.

Полустанок Баранча, недалеко от которого был расположен совхоз, был одним из живописных мест на Урале. В нескольких километрах от него находился заводской поселок. Летом было здесь особенно хорошо, так как глубокий пруд освежал воздух, а шумящий вокруг густой лес задерживал ветры.

Измученные, голодные и грязные, сидели они в углу просторного амбара совхоза, куда рабочие сгружали станки, вывезенные с Украины.

Ольга Викторовна не в состоянии была подняться с места, нехватало энергии пойти искать кров для себя и детей.

— Ты что же это без дела сидишь? — услыхала она вдруг над собой строгий голос.

Она подняла отяжелевшую голову. Должно быть, вид ее был красноречивее слов, потому что стоявшая перед ней старуха, только что грозно прикрикнувшая на нее, сразу умолкла и стала внимательно разглядывать ее и детей.

— Чай, издалека будете? — уже сочувственно спросила она.

— С Украины, — ответила Ольга Викторовна.

— С Украины… Знаю. Что ж, одна с детьми?

— Муж в армии. Случайно с заводом сюда приехала. Мне уж все равно, только вот дети. Их жалко… Маленький совсем заболел.

Ольга Викторовна замолчала.

— А у меня сын тоже в армии, — тихо сказала она, — да вот письма все не дождусь. Эх, горе-то какое народное… — вздохнула старуха. — Ну, а ты где жить-то собралась? — обратилась она к Ольге Викторовне.

— Еще ни к кому не обращалась… — беспомощно развела руками молодая женщина.

— Э, нет!.. Так не годится!.. — возразила старуха. — Как тебя звать-то? Ольга, говоришь… Так вот что, Ольга, — решительно заключила она. — Идем ко мне, а в поселковый совет завтра сообщим — сразу помогут…

Так началось знакомство с Макаровной.

…Двери тихонько заскрипели, и на пороге появилась закутанная в большой платок Тоня.

— Спит?.. — спросила она у матери, взглядом показывая на кроватку Толика. Ольга Викторовна кивнула головой, и Тоня быстро зашептала:

— А у нас сегодня радость! Тот сборщик Иванов, знаешь, которого на помощь прислали из Алапаевска… специалист по сборке станков. Он такой — все молчит, а сегодня пришел, дал мне сверток в руки и говорит: «Это для больного». А тут, посмотри, наверное, целый килограмм масла. Так я уже сегодня так старалась ему помочь, ведь человек от себя оторвал. Мама, какой он на самом деле добрый…

Тоня развернула газету, а потом чистенькую белую тряпицу и приглушенно воскликнула:

— О, какой кусок! Теперь Толик обязательно выздоровеет!

Ольга Викторовна болезненно скривилась и незаметно для Тони подсунула под подушку Толика окровавленный платочек.

— И еще, мамочка, что я тебе скажу! — возбужденно шептала Тоня. — Угадай, кого я сегодня встретила? Ни за что не угадаешь!..

Ольга Викторовна подняла на Тоню измученное лицо. А Тоня, выждав немного для того, чтоб усилить впечатление своих слов, продолжала:

— Тетю Веру!.. Честное комсомольское, мамочка! Я иду из совхоза, а она в совхоз. Только она шла не по той стороне и не узнала меня, с нею какой-то мужчина был. Я уже знаю — это они за станками приехали, мы их целую неделю подготовляем — все собрали вместе, почистили, смазали… Мы все так старались, так старались! Ведь на этих станках самолеты делать будут, слышишь? А с самолетов немцев бить…

— Мама, есть вода теплая? — все так же, не переставая, говорила Тоня. — Видишь, как я вся измазалась в масле… Я есть хочу!.. Сегодня опять капуста? Ну, ладно! Поем и бегу. У нас, в мастерской, работы… Может быть, я тетю Веру опять встречу!.. Вот радость-то.

Ольга Викторовна думала о Вере. Эта энергичная и умная женщина сумеет помочь Толику. Она ухватилась за эту мысль и уже не упускала ее.

— Пойдешь в совхоз, Тоня, обязательно разыщи тетю Веру и попроси, чтобы зашла к нам. Может быть, она что-нибудь посоветует насчет Толика…

— Хорошо, мама, сделаю!..

Тоня наскоро покушала, закуталась большим платком и бесшумно выскользнула из комнаты.

Толику снова стало хуже. Он уже метался и не открывал глазки. Изредка только всхлипывал, втягивая воздух. Напрасно Ольга Викторовна раскрывала окно. В комнате стало холоднее, а ребенку легче не стало.

Какое-то тупое безразличие овладело матерью. Она ни о чем не думала, ничего не ждала. Она видела перед собой маленькое желтое личико с синеватыми веками и прилипшими к лобику прядями светлых волосиков.

Толик!..

Тоня и еще Алексей, ее муж, были для нее самыми дорогими во всем мире. Не отрываясь от ребенка, Ольга Викторовна протянула руку и из-под подушки извлекла треугольничек. Сколько слез она пролила над этим исписанным листком бумаги. Положив руку на горячий лобик ребенка, Ольга Викторовна снова принялась читать письмо, но не смогла. Слезы затмили глаза. Если б кто знал, как ей тяжело!

Ольга Викторовна не помнила, долго ли пробыла она в таком состоянии. Она не слыхала, как постучали, а затем вошли в комнату двое: мужчина и женщина. Когда ее окликнули, она не обрадовалась, не испугалась, даже не удивилась… Слова вошедшей женщины долетели к ней откуда-то издалека.

— Я так хотела, Ольга, повидаться с вами. Я встретила Тоню, и она…

— Я очень рада, — чуть слышно ответила Ольга Викторовна.

— А мы только ночью приехали с горы Благодать, — оживленно продолжала Вера, — за своими станками… Вот, знакомьтесь!.. Парторг завода товарищ Кучеренко…

Ольга Викторовна немного оживилась. Она поздоровалась с Кучеренко и сказала:

— Очень и очень рада!..

— И мы рады, Олечка, — сказала вместо Кучеренко Вера. — Тоня нам все рассказала. — Приветливый и ласковый голос Веры окончательно вывел Ольгу из состояния безразличия. Напряжение, в котором она находилась все это время, разрядилось громким рыданием. Вера взглянула на Кучеренко, и он чуть слышно шепнул ей:

— Ничего, пусть поплачет…

Оглядев скромно обставленную комнату, Кучеренко остановил свой взор на Толике. Ребенок, безусловно, был тяжело болен.

— Показывали врачу?.. — спросил Кучеренко.

— В совхозе нет специалиста, — сквозь слезы ответила Ольга Викторовна. — Только в районе…

— Это не беда! — стараясь говорить по возможности спокойнее и увереннее, сказал Кучеренко. — Не беда, Ольга Викторовна!

Район был далеко в стороне от новостройки. Автомашины, которые обслуживали это строительство, были перегружены. Но Кучеренко знал, что все же одна из этих машин, оставив обычную работу, сможет отправиться в дальний район. Подумав немного, он сказал:

— Вот что, Ольга Викторовна, если вы не возражаете, будем собираться в дорогу! — Он еще раз обвел взглядом комнату.

— Теплые кожухи, — сказал он Ольге, — я надеюсь, можно будет достать в совхозе… Так что не будем задерживаться. Через два часа закончится погрузка, и машины пойдут на завод. Поедете с нами, а оттуда в район…

Вскоре Кучеренко пошел к машинам, а Вера осталась с Ольгой Викторовной. Они присели возле кровати Толика, рассказывая друг другу о себе, о жизни на Урале. Близость Веры, с которой Ольга Викторовна свыклась за долгую дорогу, успокоила ее, а уверенный тон парторга завода укрепил надежду, что с Толиком будет все хорошо.

Разговор становился сердечнее и теплее, и когда он закончился, то Ольге Викторовне стало ясно, что ей нет смысла дольше оставаться в совхозе. Как ни хороши местные люди, но среди земляков ей будет лучше. Она с Тоней сможет работать на заводе, чтоб внести и свою лепту в борьбу за освобождение родного края. Толика, когда он выздоровеет, определят в детский сад.

Ольга Викторовна теперь уже не отчаивалась. Во взоре, которым она глядела на больного ребенка, светилась надежда.

— В детский сад… — повторила она взволнованно. — Да, да…

Разговор перешел на фронтовые темы. Ольга Викторовна узнала, что о Сергее Вере еще ничего не известно. Теперь уже Ольга стала успокаивать Веру.

— Это бывает, — говорила она, — письма задерживаются, а потом приходит письмо и оказывается, что все хорошо и благополучно…

С первого дня эвакуации Вера потеряла связь с Сергеем. Она не знала, где он, что с ним. Потерялся и Петр.

— А все-таки, в конце концов, найдете друг друга. Еще месяц-другой и увидите, как полетят письма! — снова заговорила Ольга Викторовна. Она рассказала, как сама нашла мужа совершенно случайно. Встретила в совхозе раненого. Оказалось, что он служил в одной части с ее мужем. Написала туда. Ей ответили, что ее муж ранен, и сообщили адрес госпиталя. Ольга написала туда и теперь ждет ответа уже из госпиталя, от мужа.

Два часа пролетели незаметно. Вскоре за окном послышался рокот машины. В комнату вошел Кучеренко, румяный от мороза.

— Ну едем!.. Вот вам шубы…

— А как же Тоня? — забеспокоилась Ольга.

Кучеренко тотчас же успокоил ее.

— С ней уже все решено. Она подъедет позднее на попутной машине… Да, чуть было не забыл!.. Вам, Ольга Викторовна, письмо — только что почта пришла…

Ольга радостно рванулась к Кучеренко. Тот подал ей небольшой серый конверт, на котором Ольга увидела свое имя и фамилию, написанные чужим, незнакомым почерком. Страшная мысль вдруг молниеносно пронеслась в ее сознании: «Неужели он… Нет, не может быть!..» Ольга лихорадочно разорвала конверт и жадно впилась в письмо. Все пристально наблюдали за ней. Ольга пробежала глазами несколько строчек, затем снова вернулась к началу письма, прочла эти строчки еще и еще раз и только после этого до ее сознания дошло, что ее муж жив.

— Жив!.. Он жив, Вера!.. — воскликнула Ольга. — Он был тяжело ранен, но теперь опасность миновала. Только писать еще сам не может и под его диктовку пишет какой-то лейтенант Гайдамака…

— Гайдамака? Какой Гайдамака?.. — Вера даже вскочила от неожиданности. — Гайдамака — это же фамилия моего мужа!..

Дрожащими руками Вера взяла письмо и впилась глазами в неровные строчки. Неужели это Петр? Почерк Петра она хорошо не знала, еще не успела к нему присмотреться за короткое время жизни в семье. В письме рассказывалось, что они оба — летчик Гайдамака и доктор, муж Ольги, были ранены во время вражеского налета на аэродром. Гайдамака отделался небольшой контузией и собирается вскоре вернуться в часть. Доктор ранен тяжело. Поэтому письмо вместо него пишет лейтенант Петр Гайдамака, земляк мужа Ольги Викторовны. Этот земляк просит ее, Ольгу Викторовну, написать ему, не встречала ли она, где-нибудь в дороге его родных — Федора Игнатьевича и Марию Кузьминичну Гайдамаку, которые уехали из Запорожья в неизвестном направлении. Теперь сомнения не было. Вне себя от радости Вера крепко обняла Ольгу.

— Ну вот, один уже нашелся! Петя жив!..

Вере казалось, что время тянется очень медленно. Ей хотелось скорее попасть домой и рассказать старикам про Петра, написать как можно быстрее Петру письмо…

…Машина быстро мчалась по укатанному пути. Вокруг белел снег, искрились на солнце снежинки. Нависли снежные хлопья на ветвях деревьев. Лес тянулся вдоль дороги двумя почти сплошными стенами. Через два часа лес вдруг раздвинулся и показалась огромная поляна с красными, необлицованными корпусами завода. Кое-какие цехи были уже построены, застеклены, и в них уже кипела работа. Другие еще стояли в рештовках… Всюду фигуры людей. Это строители. По всем направлениям мчались нагруженные машины.

Для Веры все здесь было родным и знакомым. Завод родился и рос на ее глазах. В этой суете, среди этого шума, грохота станков и машин, среди этих камней, стен, под этими перекрытиями она прожила последние три месяца. Завод стал не только местом работы, но и домом. Она влюбленным взглядом обвела территорию завода, ряды корпусов и брезентовых палаток, которые вначале служили людям жилищем, мастерскими. В одной из них Вера нашла Федора Игнатьевича. Он разговаривал с молодым пареньком.

— Как я тебя, Владимир, учил вести монтаж станка?.. Ты о чем думал, когда я тебе объяснял?

«Ну, это надолго». — подумала Вера, знавшая хорошо Федора Игнатьевича и его метод обучения.

— Папа… — не выдержала она. Федор Игнатьевич не обратил на нее никакого внимания и еще настойчивее взялся за Володьку.

— Как же ты теперь работать будешь, если ты кронштейн вверх ногами приладил? Молчишь?.. Нет, ты, дружок, заговоришь у меня… Ты мне все объясни, почему так получается.

— Папа! — пыталась остановить Федора Игнатьевича Вера. — Вот послушайте, какая новость!..

— Нет, ты вот послушай, — не умолкал старик, — ты послушай да посмотри на эту работку. На все строительство ты нос задираешь: «Я р-рабочий… отечества защитник!». А какой ты рабочий, когда ты своего дела, своего верстака не знаешь, когда у тебя кронштейн, как флюгер, туда и сюда вертится…

Не выдержав, Вера закричала:

— Папа, слышите? Петр нашелся, Петя!..

Федор Игнатьевич уронил на пол тряпку. — Петр? Нашелся! — переспросил он и как-то сразу обмяк. — Почему ж ты не сказала это сразу?..

Вера усмехнулась, глянув в сторону Володи.

— Трудно было сразу сказать…

— Ну, что он жив, здоров?

— И жив и здоров, — ответила Вера, — то-есть не совсем здоров, из госпиталя пишет, но у него легкая контузия. Уже выписывается. Вы представляете, как обрадуется мама?

Федор Игнатьевич почувствовал усталость и присел на пенек, который служил здесь стулом. Известие, принесенное Верой, глубоко взволновало его. Сын жив! Много месяцев Федор Игнатьевич волновался, надеялся и боялся верить надежде. Война есть война, все может случиться. И вот такая волнующая неожиданная радость!

Вера присела возле него и подробно стала рассказывать про поездку в совхоз, про встречу с Ольгой Викторовной, про письмо и про все, что теперь интересовало их обоих.

Федор Игнатьевич слушал внимательно, несколько раз переспрашивал, правда ли, что в письме идет речь про его сына, а не какого-нибудь однофамильца, и, лишь убедившись, что ошибки быть не может, сказал:

— Ну, если это так, то хорошо! — и, подумав, добавил: — Может, через Петра и с Сергеем установим связь. Может, их где свела солдатская доля?

Когда Вера ушла, Федор Игнатьевич обратился к Володьке:

— Слышал?

— Слышал, Федор Игнатьевич, — ответил Володька.

— А если слышал, то какие из этого выводы надо сделать, Владимир Иванович?

Володька промолчал, и Федор Игнатьевич ответил за него:

— Работать нужно, Володька, да так работать, чтобы фашистам конец скорее пришел…

— Я же только учусь, Федор Игнатьевич… — оправдывался Володька. — Разве я не понимаю? Только у меня еще так: голова думает одно, а руки делают другое. Но я буду стараться.

— Ну, то-то!

От Федора Игнатьевича Вера, не забегая домой, пошла в свой цех. За короткое время ее отсутствия в цехе произошло много перемен. Еще вчера зал был пустой, а сегодня рабочие укрепляли здесь фюзеляжные столы для монтажа основания самолета. В цех одна за другой въезжали нагруженные вагонетки, пустые весело катились назад. В дальнем углу помещения стекольщик вставлял в окно последние стекла. Петренко проверял электропроводку, уборщицы выносили на носилках мусор. К Вере подошел мастер Андрей Андреевич и стал подробно рассказывать о том, что было сделано в цехе за время отсутствия Веры.

Вдруг, перекрывая все обычные на стройке звуки, раздался мощный голос заводского гудка.

— Гудит!.. — удивилась Вера. — Что такое?.. — Она растерянно посмотрела на присутствующих.

Рабочие внимательно вслушивались в сильные протяжные звуки. Даже стекольщик, остановив работу, неподвижно замер с куском стекла в руке.

А гудок продолжал гудеть настойчиво, громко и ровно. Это был их старый заводской гудок, знакомый с детства.

— Наш гудок! — обрадовался как старому знакомому Андрей Андреевич.

— Верно ведь! Наш! Наконец-то установили! — раздались восклицания со всех сторон.

Много гудков слыхали на своем веку рабочие, но никогда ни один гудок не волновал так, как этот, привезенный из далеких родных мест. Гудок извещал о том, что эвакуированный завод возрожден на новом месте. Он вновь существует. Это был большой вклад в победу над врагом. В бой вступал еще один гигант.