Большая семья

Глава VI ВЕЛИКАЯ ЧЕСТЬ

В кабинете директора завода у телефона дежурила Вера.

Сегодня впервые за все время строительства был общий выходной день. Не слышно было обычного лязга и скрежета стройки, не доносился гулкий ритмичный шум из заводских цехов.

Короткий зимний день быстро угасал. Сквозь заиндевелые стекла окон проникали косые лучи заходящего солнца, переливаясь всеми цветами радуги.

Вера посмотрела на стенные часы и повторила про себя: «Нет, еще рано». Быстрыми шагами она прошла по кабинету и приоткрыла дверь в коридор, ведущий к сборочному цеху. Сейчас там работала молодежная бригада, выделенная комсомольским комитетом для проведения торжественного вечера. Смех и шутки перемешивались со стуком молотков и скрипом пилы. Ребята несли со двора доски, из которых наскоро надо было соорудить скамьи и подмостки сцены. Пробегали девушки с портретами и красными полотнищами. Кто-то налаживал духовой инструмент и мощный звук, раздавался по всему корпусу.

Задыхаясь, улыбнувшись на ходу Вере, промчалась по коридору в цех Тоня. Щеки ее разрумянились, и видно было, что то, что творилось в сборочном захватило ее глубоко. За три недели работы на заводе она как будто выросла, окрепла и казалась уже не подростком, а взрослой девушкой. На заводе уже привыкли видеть ее в больших валенках, закутанную в пуховый платок, так что виднелись только ее ясные голубые с искоркой глаза и острый носик. Девушка нашла свое место в большом заводском коллективе. Вера была очень рада за нее и Ольгу Викторовну: Толик поправился, а в заводском комитете решено уже было, что Ольга Викторовна будет воспитательницей во вновь открывающемся детском саду.

Из цеха выглянул Володька.

— Вера Антоновна! — крикнул он издали, заметив в просвете двери Веру. — Товарища Кучеренко там нет? — указал он измазанной мелом рукой на дверь кабинета. — Поймите, без него писать не могу. Запутался в тексте… Хоть плачь…

— Плакать успеешь, когда попадешься в руки Федора Игнатьевича, а теперь глянь-ка в зеркало на свою физиономию, — ответила Тоня.

И уже из цеха долетал ее веселый, задорный голос:

— Вот он, во дворе, возле бетономешалки. Пойди сюда к окну, увидишь…

Володька исчез. Вера прикрыла дверь и снова взглянула на часы. Как медленно течет время! Сегодня, по случаю окончания строительства завода, ждали поздравлений из центра. Может быть, будет звонить сам Нарком. Поэтому Вера не отходила от телефона. Она подошла к столу, передвинула чернильницу, поправила какую-то папку с бумагами, стерла носовым платочком пылинки с лакированной коробки телефона. Затем она вынула из сумочки зеркальце и посмотрела в него. Впервые за много месяцев Вера сделала свою любимую прическу: уложила венком вокруг головы толстые русые косы.

В дверь постучали. В кабинет вошел Федор Игнатьевич.

— Э, так ты сегодня дежуришь?..

— Дежурю, — коротко ответила Вера.

— Значит, тебе доверили в такой день, — одобрительно крякнул Федор Игнатьевич и расправил свои усы, пожелтевшие от дыма.

Он снял полушубок, ватную шапку-ушанку и, повесив их на спинку стула, вынул кисет из кармана. Плотно набив табаком продымленную «люльку», он зажег ее от огонька медной зажигалки, сделанной из гильзы бронебойного патрона.

— Мне с Анатолием Сергеевичем надо поговорить, — сказал он Вере.

— Директор должен сейчас войти, вы, папа, посидите здесь.

— День сегодня особенный, — проговорил Федор Игнатьевич после некоторой паузы.

В кабинет вошел директор завода Анатолий Сергеевич Волков, и, опираясь на палку, сильно прихрамывая, вслед за директором вошел мужчина в военной шинели без погон. Они продолжали разговор, начатый, повидимому, только что.

— Очень рад, очень рад! — повторял Волков, пожимая руку человеку в шинели. — Как раз во-время прибыли.

— Я торопился, чтоб именно сегодня к вам приехать. Мне в городе сказали, какой у вас праздник…

— Да, праздник, — ответил радостно возбужденный Волков. — Пустили завод. На фронт пошло то, что не очень нравится немцам!

Анатолий Сергеевич многозначительно взглянул на Федора Игнатьевича. От того взгляда старик немного смутился. А директор, обратясь к новоприбывшему, сказал:

— Знакомьтесь. Это наш новый главный инженер Александр Иванович Климов.

— Гайдамака? — переспросил удивленно Климов. — Скажите, Гайдамака Сергей…

— Вы знаете Сергея? — воскликнула Вера. — Что вы знаете о нем?

— К сожалению, сейчас о нем ничего не знаю, — ответил Климов. — Мы были вместе с ним в заграничной командировке перед войной.

— А вы — отец Сергея Федоровича? — с уважением глядя на старика, сказал Климов. — Слыхал о вас многое…

— И не то еще услышите! — воскликнул Анатолий Сергеевич.

Вера заметила, как Федор Игнатьевич немного подался вперед, словно желая возразить.

— Ну, ну, чего уж, — широко улыбаясь, остановил его директор, — пусть все знают…

И он сообщил новость, которая и обидела немного Веру и одновременно обрадовала ее.

Один из самолетов первой партии, которую сегодня отправил на фронт завод, купил на свои сбережения Федор Игнатьевич Гайдамака для своего сына, лейтенанта воздушных сил Петра Гайдамаки.

— Как же это вы, папа, по секрету сделали? — сказала она с упреком. Даже она, Вера, живя в одной квартире с родителями, ничего не знала.

— Время наше такое, секретное, — улыбнулся Федор Игнатьевич. — Я и сам не знал, что получится из моей затеи. Похвалиться — похвалишься, а оно потом вдруг не выйдет. Ну, а теперь, — он посмотрел на Анатолия Сергеевича, — верно, можно всем рассказать. Подарок Петру принят…

Из всех присутствующих одна Вера знала настоящую цену этого подарка. В памяти промелькнули месяцы самоотверженного труда, когда Федор Игнатьевич неделями не отрывался от своего станка. Теперь стало ясным для Веры таинственное исчезновение массивных золотых часов, облигаций на девять тысяч рублей, нового кожаного пальто на меху и многих других вещей.

— Какой вы, папа, хороший, — сказала Вера.

— Спасибо, доченька, — старик погладил ее по плечу и снова обратился к Климову, чтобы поговорить о Сергее.

Климов очень огорчился, когда узнал, что семья не имеет известий о Сергее. Наступило тягостное молчание. Сквозь неплотно прикрытую дверь донеслись в кабинет звуки старинной украинской песни «Закувала та сыва зозуля». Стройный хор молодых сильных голосов взметнул вверх эту песню, дал ей крылья — лететь ей теперь далеко-далеко, на родную Украину.

— Эх, что-то там у нас дома делается?.. — тихо спросил Федор Игнатьевич. Никто ему не ответил.

…— «Ой, заплакали хлопці-молодці», — явственно донеслись слова песни. Вера отошла к окну. Напоминания о Сергее в этот радостный день причинили ей особенно острую боль. Все ее подруги и знакомые по заводу одна за другой находили следы своих мужей, налаживали письменную связь, обменивались мыслями, надеждами, словами, полными ласки и нежности.

Перед глазами возник оставленный домик на берегу Днепра, последняя ночь в родном городе и скупые слова прощания.

— «Ой, повій, повій, та буйнесенькій вітре», — призывала песня.

Песня все крепла, росла, ширилась…

— «Тай понеси на Вкраїну, гей-гей на Вкраїну»…

— Молодцы ребята, как поют! — сказал парторг завода Кучеренко, входя в кабинет.

— Да, хорошие песни поют у нас на Украине, — задумчиво проговорил Климов.

— Эту песню и в Сибири давно знают, — заметил Федор Игнатьевич, — любимая песня товарища Сталина… Друг у меня в ссылке был, Симкин, так он рассказывал, как в Новой Уде со Сталиным недели две жил. Это в девятьсот четвертом году было, зимою. Соберутся вечером в избе политические, Иосиф Виссарионович с ними беседовал, а потом песни пели… Бывало за полночь расходились. Вот эту песню почти каждый вечер пели…

Федор Игнатьевич задумался. Директор молча прошел к своему креслу у стола. В кабинет, между тем, зашло еще несколько человек.

«Скоро, теперь уже скоро», — следя за стрелкой часов подумала Вера и, перехватив взгляд Кучеренко, обращенный на часы, улыбнулась.

Не успел Кучеренко придвинуть свой стул к столу, как раздался резкий звонок с междугородной станции.

Вера сняла трубку и тотчас протянула ее директору.

— Вас, Анатолий Сергеевич…

Анатолий Сергеевич взял трубку.

— Директор завода Волков слушает.

В комнате настала напряженная тишина.

Вдруг рука Анатолия Сергеевича вздрогнула и, невольно воскликнув: «Товарищ Сталин!» — он приподнялся с места, не выпуская трубки.

Анатолий Сергеевич старался сдержать волнение, чтобы ке пропустить ни единого слова вождя… Вот он, дорогой любимый друг, совсем близко, казалось, стоит немного напрячь слух — и каждый услышит его голос. Жадно ловили каждое ответное слово директора.

— Вчера ночью закончили погрузку, — сказал Волков. — Отправили фронту первый эшелон самолетов… Спасибо за поздравление! Выполним, товарищ Сталин! — торжественно, как клятву, произнес Волков. И каждому хотелось повторить вместе с ним: «Выполним, товарищ Сталин!»

— Бытовые условия? Теперь все рабочие завода обеспечены жильем, есть амбулатория, к новому году детские ясли открыли… — Волков улыбнулся. — Теплая одежда есть…

Лицо Анатолия Сергеевича озарилось.

— Гайдамака? Он здесь. Да, да, передаю трубку.

Анатолий Сергеевич протянул трубку Федору Игнатьевичу. От неожиданности и от волнения старый кадровый рабочий застыл. Кто-то взял его под руку и легонько подтолкнул по направлению к столу. Рука его дрожала, голос срывался.

— Я Гайдамака… Иосиф Виссарионович!.. Бесконечно вам благодарен. Самолет для сына… — Федор Игнатьевич очень волновался. — Будьте здоровы, Иосиф Виссарионович. На многие и многие лета!

Он опустил трубку и поспешно отошел от стола.

— Товарищ Сталин поздравил!.. — передавалась радостная весть из уст в уста. — За работу благодарил!..

В просторном кабинете директора стало тесно, а из коридора все еще хотели войти люди, чтобы услышать, что сказал товарищ Сталин.

— Обо всем спросил товарищ Сталин, как мы одеты, обуты…

— Про детей наших спрашивал, — торопливо сообщала женщина в большом платке, сбившемся на затылок. А Анатолий Сергеевич отвечает, что, мол, ребятки наши здоровы, в тепле…

— Теперь нам, товарищи, поднажать надо, — слышался возбужденный голос из коридора, — честь завода поддержать.

— Правильно.

— Досрочно план выполним.

— Раз завод уж пустили, то выполним.

— А Гайдамака-то, а? — восхищались рабочие стариком.

— Федор Игнатович, как же вы это нам не сказали что такой подарок готовите?

— Чай, трудно, одному-то? И мы б помогли, — раздавались укоризненные возгласы.

В комнату протиснулся какой-то рабочий и громко сказал:

— Товарищ директор, там народ собирается, хотят послушать о разговоре с Иосифом Виссарионовичем, товарищем Сталиным.

Кучеренко громко сказал:

— Товарищи, в сборочный на митинг! — и, взяв трубку, позвонил в машинное отделение: — Дайте торжественный гудок, чтоб народ собрался.

Постепенно кабинет опустел. Анатолий Сергеевич сидел за столом, занося в блокнот содержание разговора.

Возле двери толпились подростки. Это были ученики Федора Игнатьевича. Старый мастер показался у двери, и они все вместе бросились к нему.

— Что вам товарищ Сталин сказал?

— За самолет поблагодарил…

— А еще что? — любопытствовал маленький подвижный мальчуган.

Лицо Федора Игнатьевича озарилось хитроватой улыбкой.

— А еще сказал: «Товарищ Николай Черных, чтоб после работы начисто вытирать станки и убирать стружки на положенное место». Ясно?

Тоня тоже была среди ребят. Весело засмеявшись, она обратилась к Коле Черных.

— Слыхал? Так тебе и надо! Подошвы до живого тела прорезал о стружки. Эх ты, кадровик ощипанный.

— Сама такая! — смущенно возразил Коля. — Я же вместо четырех деталей отстругал тогда шесть, ну и позабыл о стружках.

— Позабыл… — передразнила его Тоня.

— О мелочах нельзя забывать… Верно, Николай, нельзя!.. — сказал примирительно Федор Игнатьевич. — Нужно всегда помнить слова товарища Сталина: «Никогда не отказывайтесь от малого в работе, ибо из малого строится великое…»

— А я, — быстро заговорила Тоня, — ничего не знала, вдруг слышу, говорят: «Федор Игнатьевич с Иосифом Виссарионовичем разговаривает». Меня просто в жар бросило. И так я обрадовалась, так обрадовалась! А голос у него какой? — не отставала она от старика. — Скажите, ну скажите.

Федор Игнатьевич привлек к себе ее белокурую голову.

— Товарищи, через десять минут открываем митинг! — громко объявил Кучеренко.

— Красное знамя заводу вручать будем! — возбужденно воскликнул Володька. — Спешите занять места поближе к сцене.

— Да откуда у тебя сцена взялась? — донесся из угла задорный девичий голос. Вокруг засмеялись.

— В цеху сцена-то?

— Не только сцена, а и артисты есть! — поддержал Кучеренко.

— Праздник такой — и без артистов, как же можно? — солидно добавил какой-то пожилой рабочий.

— Вот это точно, папаша.

Вера, утомленная переживаниями этого дня, присела у стола. В голове ее проносились отдельные мысли, отрывки воспоминаний. Что бы она отдала, чтоб получить весточку от Сергея. И как обрадуется Петр, получив подарок. И когда это Сталин, занятый множеством дел, находит время помнить о таких, как Федор Игнатьевич Гайдамака. Как она рада за Федора Игнатьевича, за завод, за весь коллектив.

Из сборочного цеха, сквозь приоткрытую дверь кабинета доносился голос директора завода. Вера улавливала отдельные фразы его речи:

— На наших глазах, товарищи, с помощью уральцев, вырос завод. Вчера мы отправили на фронт первую партию самолетов…

Да, теперь можно уже, не хвастаясь, сказать, что и ее цех блестяще справился с ответственным заданием. А как она еще вчера волновалась. Ни на минуту не присела. Работала наряду с рабочими и мастерами…

— Нехватало рабочих рук, — доносился из коридора голос директора. — Не было жилых помещений, ютились в теплушках, вместе с оборудованием. Но самые большие трудности возникли у нас в связи с холодом…

Вера инстинктивно приблизилась к чугунной печурке, хотя в комнате было тепло.

«Трудности в связи с холодом», — мысленно повторила она слова Волкова. Ей вспомнились те недавние дни, когда только воздвигался остов завода. Как она тогда старалась не обращать внимания на острую боль коченеющих пальцев, растирала снегом, застывшее лицо и только на минутку бросала работу, чтобы забежать в теплушку, глотнуть теплого воздуха…

— Сегодня, товарищи, — особенно твердо и четко произнес Волков, — нам выпала великая честь: товарищ Сталин лично поздравил коллектив завода с выпуском первой продукции.

В кабинет ворвался грохот, подобный раскатистому грому в летнюю грозовую ночь. Аплодисменты, возгласы ура, еще, еще какие-то возгласы слились в могучий поток.

Вера выпрямилась, лицо ее стало торжественным и строгим. А шум все нарастал, в буре звуков тонули отдельные возгласы: «Слава товарищу Сталину!». И долго не смолкала овация в честь любимого вождя. Вера отошла от двери. Через полчаса кончится ее дежурство.

— Гайдамаку сюда! — услышала она крики в цеху. — Просим, Федор Игнатьевич.

Вера вышла в коридор, чтобы послушать, о чем будет говорить Федор Игнатьевич. Когда умолкли приветственные аплодисменты, Вера услышала хриплый голос старика. «Значит он уже на сцене», — заключила она. Наступила такая тишина, что было слышно, как хлопнула крышка металлического футлярчика от очков.

— Что рассказать? — тихо произнес он. — Сами понимаете, в каком состоянии я, — голос его оборвался. Сотни людей молча терпеливо ждали. — Нет, пожалуй, ничего путного я сейчас не смогу сказать.

Вера представила себе, как старик развел руками, будто убеждая и прося: «Вы, мол, меня извините, не могу»…

— Что говорить? — неожиданно громко воскликнул Гайдамака. — Давайте сейчас пойдем эшелон нагружать.

Слова старика были искрой, попавшей в сухой порох. Раздался взрыв возгласов:

— Правильно!

— Дело старик говорит!

После самодеятельного концерта рабочие столпились у выхода.

— Пошли, товарищи!..

— Внимание, товарищи! — крикнул парторг Кучеренко. — Работать организованно! Всем выйти во двор, собраться по бригадам у платформы.

— Есть, товарищ командир! — весело откликнулся кто-то из группы ребят. — Работать организованно!..

— Третья бригада, ко мне!.. — стал собирать своих людей бригадир.

К утру завод отправил фронту еще один эшелон самолетов…