Больше (не) люблю!

Глава 23

— Соня, открой! — крик Тарасова за воротами больше похож на боевой клич.

Он сначала звонил в домофон, а когда я решила игнорировать его намерения войти в мой дом и на территорию, принялся пинать ворота и орать. Поэтому минут пять я еще терпела все это, перебарывая в себе желание вызвать полицию, но все же здравый смысл пересилил. Поэтому быстро натянула на себя пуховик, ноги вынула из теплых тапочек, засунула в сапоги и пошлепала к воротам по сугробам. Пускать мужа в дом я не собиралась.

— Чего тебе? — угрюмо спрашиваю Тарасова, когда открываю калитку. — Забыл что-то?

— Ага, тебя, — усмехается Игнат, сверкая безупречно белой улыбкой.

— Проехали, что дальше?

— Ладно, Сонька, не чужие же, дай пройти в дом, чуть не околел, пока тут стоял.

И правда, на улице такой морозище, и это в начале марта, что у меня коленки покраснели и замерзли.

— Ну иди, только без рукоприкладства, — ворчу я, а Тарасов сайгаком уже поскакал к дому.

Закрываю калитку и тороплюсь за ним в тепло дома. Дубленка Тарасова уже валяется на пуфике в прихожей, а ботинки стоят, как обычно, рядом с ковровой дорожкой, и с них уже натекла лужа на паркет. Вот для меня до сих пор загадка, как мужики могут так разуться, что снимают обувь на ковре, где ей и место, а оказывается она со снегом и грязью на чистом полу?

Игнат в своем бывшем кабинете, что-то возится там у стола, а я прохожу на кухню, включаю чайник. Нет, это не его я собралась чаем поить, слишком много чести. Сама выпью, пока на работу собираюсь. Мне сегодня ко второй смене, и Любимов сказал, что призванный им гамадрил уже покинул мой кабинет. А то я уже стала опасаться, что он там укоренился навечно. Впрочем, я разговаривала по телефону с Ритой, Маргаритой Юрьевной, она сказала, что неплохой мужик. Бывший военный травматолог. Скорее всего, его Любимов возьмет к нам навечно. Это шутка такая у нас в клинике, попасть к Любимову в рабство навечно. Как правило, из нашего коллектива редко кто уходит, подобрались все нормальные люди, дружные, зарплата хорошая, чего уходить?

— Сонь, я не понимаю, чем тебя Женька напугал. Хороший человек, между прочим, в горячих точках долго был, людей спасал. Любимов хочет его к нам переманить в клинику.

— Да какой-то он большой, что ли, — сомневаюсь я. — Хотя для травматолога это даже плюс.

— Ну не знаю, возможно, немного угрюмый и неразговорчивый, но как специалист отличный. Он когда пришел, девчонкам на ресепшен тортик принес, теперь они его яростные фанатки.

Рита смеется, и я тоже хмыкаю, но пусть этот травматолог работает на своем месте, а я привыкла на своем. Мои приборы настолько нежные, что вряд ли переживут варварские лапищи этого гамадрила. Но это я узнаю сегодня, а пока мне нужно решить вопрос с Тарасовым, который никак не станет моим бывшим мужем.

— Игнат, ты не можешь побыстрее? Мне на работу пора собираться! — кричу в кабинет мужа.

— Так собирайся, я тебе что, мешаю? — выглядывает из кабинета Тарасов. — Сонька, чай наведи с лимончиком, продрог до костей.

Тарасов снова скрывается в кабинете, а я, чертыхаясь, достаю его огромную кружку с надписью «Любимому мужу». Верчу ее и ставлю на стол, надо будет отдать Игнату с собой.

— Все, кажется, нашел, — выходит наконец Игнат из кабинета с толстой папкой в руках. — Забыл взять, когда уезжал. Это проект по заправкам.

— Мне все равно, — пожимаю плечами, разворачиваю шоколадную конфету из вазочки и отправляю в рот.

Игнат следит за мной взглядом, а затем со вздохом плюхается на стул с противоположной стороны стола.

— Мне конфету можно? — спрашивает меня.

— Вот еще, это теперь мои конфеты, а ты такие не любишь, — фыркаю в ответ, наливая ему чай и пододвигая тонконарезанный лимон на блюдечке.

— Я теперь всё люблю, — вздыхает Игнат. — Даже вспоминал пару раз, как мы с тобой чай вечерами пили… Это была целая традиция.

— Ничего, вот с Лерой новыми традициями обрастешь, — все-таки не удержалась, высказала.

— Сонь, ну хватит, а? — жалобно произносит Игнат. — Я уже всё доказал, меня почти два месяца поили какой-то дрянью, и Лера уже дала показания, что в планах было расстроить мой бизнес и карьеру твоего отца. Не было у меня ничего с ней, не веришь?

— А мне уже неважно, Тарасов, верю я или нет, — смотрю на мужа, отмечая, что осунулся, вокруг глаз усталые морщинки скопились, которых раньше не было.

Давлю в себе чувство жалости.

— Да что ты какая непробиваемая? Теперь-то моя вина в чем?! — начинает заводиться Игнат. — Не было измены, доказано. Лера сама призналась, что я просто спал и ничего такого не делал.

— А в подсобке?

— Далась тебе эта подсобка! — громыхает кулаком по столу Игнат. — Да я сам не знаю, что на меня нашло! Я эти два месяца вообще плохо помню из-за этого постоянного дурмана в голове.

— Ах, какой бедненький! — издеваюсь я.

— А ты вместо того, чтобы понять и простить, меня еще больше загнобить решила. Не могу я без тебя, Сонь. Ну моя ты женщина, не надо мне другую!

— Знаешь что, Игнат, если бы я твоя была, то другой у тебя никогда не случилось, понимаешь? И теперь я видеть тебя не могу, противно мне, ясно?

Смотрим друг на друга, словно взглядом обжигаем. Между нами горячо еще даже сейчас, когда ссоримся.

— Значит, ты всё решила окончательно, да?

— А что тут решать? Ты идешь своим путем, я своим. И дай мне наконец развод!

Игнат пару минут молчит, затем залпом выпивает свой чай и встает из-за стола.

— Сегодня все бумаги подпишу. Ты теперь свободная женщина. Но знай одно, я виноват, да. Свою вину признал и люблю тебя по-прежнему, а вот ты…

— И что же я?

— Ты меня любишь, Соня, и когда-нибудь поймешь, что будь ты чуть помягче и не такой принципиальной и капризной, у нас все было бы хорошо.

— Ах, так это я еще и виновата, что ли?! — в бешенстве смотрю на Игната. — Это меня ты застал в подсобке, где я целовалась с другим мужиком.

— Нет, это был я, и мне действительно стыдно за это. Но ты слишком зациклена на своей гордости, чтобы простить меня, дать еще шанс. Боюсь, что мы приняли верное решение расстаться. Больше я тебе мешать не буду.

Тарасов разворачивается и уходит. Долго возится в прихожей, видимо, ждет, что я побегу за ним, остановлю, но я элементарно не могу. Ноги вдруг превратились в кисель, а в горле ком болезненный встал и ни туда и ни сюда. Мне главное сейчас не расплакаться перед ним, не показать свою слабость. Поэтому пусть идет, скатертью дорога тебе, Тарасов.