Чокнуться можно!

Глава 7

Ситуация патовая. Мой интерфейс, помигивая, показывал «3,9 %».

Значит, во время приёма я смог немного реабилитироваться и повысить свою совместимость с системой. Вот только впереди предстояло событие, из-за которого всё опять может пойти под откос.

В голове мгновенно выстроилась иерархия проблем. Первая и самая очевидная — Бахаев. Пьяный нарколог, пришедший лечить от зависимости, — это не просто ирония, это должностное преступление. Вторая проблема — Алик, который в своём похмельном тумане уже начал подозревать, что консультация отменяется. А значит, вместо неё он может героически напиться.

Это, кстати, беда всех алкоголиков. Стоит им попасть в стрессовую ситуацию, и они обвинят всех вокруг, что именно из-за окружения им пришлось пойти и поправить нервы спиртом.

Но была и третья, чисто бюрократическая проблема. И называется она «план». К сожалению, с точки зрения документации в медицине пациенты людьми не являются. Они лишь палочки в отчётности. Больше голов — выше процент выполнения плана, жирнее надбавка к зарплате.

Бахаев в своем алкогольном угаре вцепился в Алика не из любви к медицине, а потому, что каждый ушедший пациент бил по его карману. Для ветерана-пропойцы это было личным оскорблением и угрозой его бюджету.

Однако допустить бросающего пить к пьяному наркологу — это всё равно что поставить шизофреника на должность главного психиатра. Последствия будут катастрофическими для обоих.

— Семён Петрович, уважаемый коллега! — я произнёс это максимально елейным голосом. Плавно поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу наркологу. — Ну какой скандал? Какие кражи? Мы же с вами оба врачи, одна кровь, одна система!

Я аккуратно, но стальной хваткой взял его под локоть. Мои пальцы сомкнулись на его плече — там, где проходят нервные узлы. Бахаев дёрнулся, но я чуть сжал пальцы, и его боевой задор моментально сменился лёгким недоумением.

— Полина Викторовна, — я обернулся к медсестре, не разжимая хватки. — Займите Алика заполнением анкеты. Дайте ему ту самую, — я намекнул на длиннющую анкету, в которой было больше сотни вопросов. — А мы с Семёном Петровичем обсудим рабочие моменты в ординаторской. Деонтология, знаете ли, требует тишины.

Полина лишь коротко кивнула. Кажется, она даже никак не отреагировала на то, что от нарколога несёт как от винного склада. В очередной раз убеждаюсь, что Полина — идеальный соучастник.

Да тьфу ты! Опять это дурацкое слово… Соучастник! Постоянно в моей голове всплывает, хотя в прошлой жизни я им не пользовался. Видимо, от предшественника досталось, как и вспышки ярости.

Я буквально вынес Бахаева из кабинета. Он пытался сопротивляться, что-то мычал про «молодых выскочек», но я всё равно продолжал вести вперёд его по коридору.

Мы вошли в ординаторскую. К счастью, в это время в ней было пусто. Уже время обеда, но у врачей такого понятия, как правило, не бывает. Большинству приходится трапезничать на ходу.

Запах заваренного чая и пыльных папок немного приглушил перегар Бахаева. Я закрыл дверь на щеколду и развернул нарколога к себе.

Деонтология.

Слово, которое для большинства местных врачей было пустым звуком из пыльного учебника. Но для меня, пришедшего из будущего, где врачебная этика была вшита в нейроинтерфейс, это был фундамент.

Отношение к пациентам — это святое, но отношение к коллегам — это выживание. В этом и есть смысл деонтологии. Уважение ко всем.

Ссориться при свидетелях, выносить сор из избы на глазах у того же Алика — значит уронить авторитет всей больницы в грязь. Я ценил эти правила больше, чем саму жизнь, потому что без них мы не врачи, а просто люди в белых халатах.

— Ну? — Бахаев привалился к шкафу, его лицо покраснело ещё сильнее. — Чего ты меня тащишь, Астахов? Думаешь, я не понял? Решил старика подсидеть? Пациентов моих воруешь, в отчёты себе пишешь… Да я тебя… Я тебя в порошок сотру!

Он попытался ткнуть меня пальцем в грудь, но промахнулся сантиметров на десять. Алкогольный кураж в его малиновом фоне начал переходить в стадию агрессивной паранойи.

— Семён Петрович, притормозите, — я сложил руки на груди, глядя на него сверху вниз. Внутри меня снова зашевелился холод предшественника, но я задавил его в зародыше. — Давайте начистоту. От вас несёт так, что у меня в кабинете цветы завяли. Пациент Захожев пришёл ко мне, потому что перепутал время, но если он почувствует ваш «аромат» — завтра об этом будет знать весь Тиховолжск. Вы понимаете, что Капитанов сделает с вами за пьянство на приёме? Он только и ждёт повода, чтобы обновить штат.

Бахаев замер. Его челюсть слегка отвисла. Он явно рассчитывал на оправдания, а не на встречное обвинение в лоб.

— Я… я просто немного… для дезинфекции… — пролепетал он, пытаясь обрести былую важность. — Зуб болит, Астахов! Моляр ноет так, что свет не мил!

— У вас не зуб болит, у вас репутация горит, — отрезал я. — И если мы сейчас не договоримся, то пациентов воровать будет ваш преемник, пока вы будете искать работу в другом месте. Услышьте меня, Семён Петрович. Я не хочу вас подсидеть. Я хочу, чтобы сегодняшняя среда закончилась без вреда пациентам. И желательно, без жалоб в Минздрав.

Мой план был прост. Я не собирался приносить в жертву свой законный полувыходной чужому алкоголизму. У меня на вечер были дела поважнее, чем разгребать завалы в чужой отчётности. Но и бросить Бахаева значило навредить пациентам, а заодно — подставить всё отделение под удар Капитанова.

— Слушайте внимательно, Семён Петрович, — я чеканил слова, глядя прямо в его мутные зрачки. — Вы сейчас остаётесь здесь. Полина принесёт из моего шкафа капельницу. Проведём вам форсированный детокс. Два литра физраствора внутривенно, сорок миллиграммов фуросемида для скорости и ударную дозу витаминов группы В с аскорбинкой. Для головы — мексидол. И не смейте спорить, если не хотите, чтобы завтра на вашем месте сидел кто-то трезвый и молодой.

Бахаев лишь жалко шмыгнул носом.

/Малиновый фон паники постепенно переходит в стадию покорного уныния/

— А как же… Алик Захожев? — пролепетал он. — План же, Астахов… Процент…

— Аликом займусь я. Психиатр и нарколог — специальности смежные, я оформлю его через свой журнал как консультацию со смежным специалистом. Палочка пойдёт вам в зачёт, а мне — спокойная совесть. У вас есть час, чтобы привести себя в порядок.

Я вышел из ординаторской и плотно прикрыл за собой дверь. Но стоило мне сделать шаг по коридору, как я едва не столкнулся с Митрием Эдуардовичем.

Рудков, тот самый «Митька-душегуб», стоял, привалившись к подоконнику, и с ленивым интересом наблюдал за дверью ординаторской. В руках у него был стаканчик с кофе, а на лице блуждала та самая понимающая ухмылка, которая обычно не предвещала ничего хорошего.

— Что случилось, Алексей Сергеевич? — Рудков отхлебнул из стакана и кивнул на закрытую дверь. — Бахаев опять в «Бухаева» превратился? Прямо перед сменой сорвался, старый чёрт?

Я замер, чувствуя, как внутри снова шевельнулось опасное раздражение. Весь мой план по тихому спасению репутации отделения только что наткнулся на самого бесполезного и болтливого терапевта в больнице.

В нашей поликлинике шла война. Холодная, тихая, но беспощадная. Два лагеря: терапевты под началом своей «генеральши» и мы — узкие специалисты под предводительством Капитанова. Эти два ведомства грызлись за каждый квадратный сантиметр коридора, за каждую палочку в плане и за право первыми настучать главврачу на промах соседа.

Прямо сейчас Митька-душегуб выглядел как охотничий пёс, почуявший добычу. Один звонок своему заведующему — и на Бахаева спустят всех собак, а заодно прикусят и меня за укрывательство.

— Митрий Эдуардович, — я подошёл к нему почти вплотную. Решил вторгнуться в его зону комфорта. Так будет проще проломить его психологическую защиту. — Ты ведь умный парень. Понимаешь, что сейчас происходит?

— Вижу, что Семён Петрович опять «продезинфицировался» сверх нормы, — Рудков лениво качнул стаканчиком с кофе. — Капитанов будет в восторге. Глядишь, и мне премию за бдительность выпишут.

Я усмехнулся, но в глазах холода прибавилось. Пришло время для моей личной терапии.

— Премию? Скорее уж геморрой тебя ждёт, а не премия, дружище. Если Бахаев вылетет, нарколога в штате не будет месяца три. Знаешь, на кого повесят первичный осмотр всех алкашей и наркоманов Тиховложского района? Кто будет заниматься этими пациентами и оформлять учётные карточки на каждый синий нос в Тиховолжске?

Улыбка Рудкова медленно сползла.

/Мутно-серый фон сменяется на рябь осознания/

Перспектива работать больше, чем никак, пугала его сильнее, чем гнев начальства.

— И учти, — добавил я, понизив голос, — я вчера видел, как ты оформил того бандита в шестой смотровой. Если я копну чуть глубже в твою вчерашнюю отчётность, окажется, что ты пропустил кучу симптомов. Мы ведь не хотим, чтобы заведующая терапией узнала о твоём профессиональном пофигизме?

— Понял, Алексей Сергеевич, не дурак, — Рудков залпом допил кофе и выпрямился. — Бахаев болен. Старый человек.

— Бахаев лечит зубы. Моляр.

— Да, точно! Моляр! Я ничего не видел. Пойду, пожалуй, в стационар, там дел невпроворот.

Он смылся со скоростью ветра. Ещё одна крыса загнана в нору. Не принимаю я их войну отделений. Но время от времени меня вынуждают поучаствовать в этой бойне. Правда, я всё равно считаю, что борьба между врачами — это вершина глупости. Нельзя такого допускать, нельзя.

Но начальство уже это допустило.

Я вернулся в кабинет. Полина усадила Алика Захожева за стол и подсунула ему ту самую бесконечную анкету. Парень выглядел так, будто его только что вытащили из центрифуги для тренировки космонавтов.

— Ну что, Алик, — я сел напротив него, поправляя очки. — Семён Петрович на срочной консультации, так что сегодня работать будете со мной. Рассказывайте, как прошли ваши трезвые дни?

Алик поднял на меня глаза, полные скорби. Его руки мелко дрожали, выбивали дробь по столешнице.

— Доктор… это ад, — прохрипел он, и в его голосе прорезалось такое отчаяние, что даже Полина на секунду замерла. — Мир… стал слишком громким. Слишком ярким. Каждая капля из крана — как удар молотом. Жена пилит, работы нет — уволили, а в голове только одна мысль. Если я сейчас не глотну хоть пятьдесят грамм, то просто рассыплюсь на куски. Я вчера три часа смотрел на закрытый ларёк и плакал, понимаете? Плакал, как баба!

Я смотрел на Алика, и мой интерфейс беспомощно мигал.

/3,9 %/

Никаких привычных мне функций вроде «стереть зависимость». Никаких нейронных блокаторов из будущего. Только я, он и обшарпанный стол между нами.

Я взял его медицинскую карту. Тонкая тетрадка, в которой за сухими цифрами стажа алкоголизма — почти пятнадцать лет — пряталась настоящая хроника саморазрушения. Начинал с пива по выходным, закончил недельными запоями, из которых его вытаскивали только капельницы Бахаева.

— Послушай меня, Алик, — я отложил карту и снял очки. Без них мой взгляд, доставшийся от авторитетного предшественника, становился тяжёлым, почти физически ощутимым. — Ты сейчас сидишь здесь и дрожишь, потому что мир стал «громким». А знаешь, почему он такой? Потому, что в тебе уже пятнадцать лет вместо крови один спирт циркулирует. Этот спирт был твоим одеялом, понимаешь? Ты оглох и ослеп добровольно. А теперь одеяло сорвали, и тебе холодно.

Алик втянул голову в плечи, не переставая барабанить пальцами.

— Я не вывезу, доктор… Жена смотрит как на покойника, детей к тёще отвезла. Работы нет. Я пустой. Кому я нужен такой, дёрганый?

— А ты сам-то себе нужен? — жёстко, но откровенно спросил я. — Ты сказал, что плакал вчера у ларька. Знаешь почему? Не потому, что ты «баба». А потому, что в тебе ещё жива та часть, которой стыдно. Покойники не плачут, Алик. Им плевать. А тебе — нет.

Я замолчал, давая ему почувствовать тишину. В углу Полина замерла, даже перестала шуршать бумагами.

— Ты ищешь якорь, чтобы не унесло в запой? — я усмехнулся. — Так посмотри на ситуацию иначе. Ты сейчас для своей семьи и есть якорь. Только не тот, что удерживает корабль в бурю, а тот, что тянет его на дно. Твоя жена не пилит тебя, она захлёбывается, пытаясь удержать тебя на плаву. Твои дети не просто уехали к бабушке — они спасаются от тебя.

Я знал, как звучат эти слова. Непереносимо. Однако я уже понял, какой тип человека передо мной. Иначе контакт с ним не наладить. Иначе разговор будет бессмысленным.

Алик замер. Дрожь в руках не исчезла, но пальцы перестали бить дробь. Он поднял на меня глаза, в которых сквозь муть проступило что-то похожее на осознание.

— Жёстко вы… — прошептал он.

— А как ты хотел? Чтобы я тебя по головке погладил и сказал, что всё само пройдёт? Не пройдёт. Тебе будет, уж прости за выражение, хреново ещё несколько месяцев. Долго. Но у тебя есть выбор. Сгнить в луже под этим ларьком или стать для своих детей не обузой, а опорой. Настоящим якорем, на котором держится дом. Ты мужик или нет? У тебя руки есть, голова на месте. Да, сейчас она соображает туго, но это временно!

Действовать приходилось строго по методичке. Как меня ещё в молодости учили. Никогда не забуду своего преподавателя. Он как раз совмещал психиатрию и наркологию. Говорил, что с зависимыми нужно говорить жёстко. Только так. Можно испытывать к ним жалость — это нормально. Мало кто начинает пить просто так, без причин. Но чтобы спасти их — нужно научиться профессиональной жестокости.

Я достал чистый листок и быстро набросал схему приёма успокаивающих препаратов и несколько витаминных комплексов.

— Вот твой план на неделю. Каждый час, когда захочется сорваться — пей воду. Много воды. И вспоминай… Кто у тебя? Сын? Дочь?

— Два сына, — шмыгнув носом, ответил он. — Одному четырнадцать, второму семь.

— Отлично. Так вот… Вспоминай не бутылку, а сыновей. Это приказ, Алик. От доктора Астахова. То бишь — от меня.

Алик медленно взял листок. Его ладонь вцепилась в стол — судорожно, с какой-то отчаянной надеждой.

— Спасибо… Алексей Сергеевич. Вы… Вы первый, кто не стал на меня орать или смотреть как на мусор. Вы реально мастер. Не знаю, как вы это делаете, словами будто насквозь прошили. Больно… И в то же время хорошо.

Он поднялся, всё ещё пошатываясь, но в его позе появилось что-то новое. Какая-то хрупкая устойчивость.

Уверенность в себе и своём решении.

— Кстати, доктор… — он замялся у двери. — Я ведь по жизни рукастый. До того, как запил, мебель собирал, ремонты делал. Если вам вдруг что надо будет… Ну, в квартире подправить или замок сменить — вы только скажите. Сделаю как родному. Недорого, чисто за уважение. У вас, я вижу, в кабинете дверь скрипит — завтра зайду, смажу.

— Иди уже, мастер, — я улыбнулся. — Замок — это хорошо. Но сначала себя почини. Жду через неделю. Трезвым. Если хоть раз сорвёшься — я по глазам пойму. Даже не сомневайся.

Когда дверь закрылась, я почувствовал, как калибровка системы мягко звякнула.

/Совместимость с телом: 4,5 %/

/Рост: +0,6 %/

/Причина: успешная вербальная коррекция без использования агрессии/

Я выдохнул. Часть потерянного дня окупилась, да ещё и с процентом! Спасать людей — это не только моя профессия. Теперь это чертовски выгодно для моего нейроинтерфейса.

— Полина Викторовна, — я обернулся к медсестре. — Посмотрите, как там наш страдалец в ординаторской. Пора снимать капельницу.

Бахаев вернулся в кабинет ровно в тот момент, когда я уже снимал халат. Вид у него был помятый, лицо сменило помидорный оттенок на бледную желтизну, но взгляд стал фокусированным. Он коротко кивнул мне, буркнул сухое «спасибо» и по-стариковски грузно опустился в своё кресло.

Большего я и не ждал — сейчас ему физически тяжело выдавливать из себя любезности. Ничего! Придёт в норму — оценит, что я не просто спас его шкуру, но и сохранил его «палочки» в плане.

Деонтология в действии.

На часах было ровно 14:00. Редкий случай, когда я официально свободен в разгар дня.

Тиховолжск в это время жил своей неспешной провинциальной жизнью. Редкие прохожие, голодные собаки у магазинов, весенний запах талого снега.

Я устроил быстрый марш-бросок по местным лавкам. Купил свежего хлеба, яиц, ещё пару банок тушёнки. Теперь это мой основной рацион. Добавил к нему пакет яблок — организму нужны витамины, а не только углеводы.

Дома было тихо. Макс, судя по богатырскому храпу из-за двери, всё ещё пребывал в царстве Морфея после своей героической смены на скорой. Я быстро закинул продукты в холодильник и переоделся в старый спортивный костюм, доставшийся мне вместе с этой квартирой.

Пора было заняться самым запущенным существом — моим собственным телом. Предшественник, при всей своей криминальной харизме, относился к своему биологическому носителю как к расходному материалу. Курение, тюрёмный чифир и полное отсутствие режима превратили крепкий от природы организм в развалину. Лёгкие свистели при каждом глубоком вдохе, как у астматика, а сердце то и дело напоминало о себе неритмичными толчками.

Я дошёл до заброшенной спортивной площадки неподалёку от стадиона. Ржавые турники, покосившиеся брусья и потрескавшийся бетон — идеальные декорации для возвращения в форму.

Начал с лёгкой разминки. Интерфейс перед глазами замерцал, демонстрируя мне показатели:

/Частота сердечных сокращений: 95 уд/мин — покой/

/Жизненная ёмкость лёгких: 65 % от нормы/

/Общий тонус: критический/

— Ну что, «авторитет», — прошептал я, хватаясь за холодное железо перекладины. — Будем делать из тебя человека будущего.

Я подтянулся.

Первый раз дался с трудом, мышцы заныли, протестуя против внезапной нагрузки. На пятом повторе лёгкие обожгло огнём, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Но я не остановился.

В моём времени говорили: «Разум управляет материей. Всем миром вокруг».

Здесь материя была строптивой, но у меня не было выбора. Чтобы выжить в схватке со всеми моими потенциальными врагами, мне нужно тело, которое не подведёт в решающий момент.

Я перешёл на брусья. Пот заливал глаза. Каждое движение было борьбой.

На десятом повторении мышцы предплечий начали гореть, а в висках застучал пульс. Я спрыгнул с брусьев на потрескавшийся бетон. Жадно хватал ртом холодный воздух. Лёгкие протестовали. Меня надорвало сухим надсадным кашлем. Расплата за годы тюремного табака, которым баловался мой предшественник.

— Не густо, Астахов, — прохрипел я себе под нос, затем вытер пот со лба рукавом старой олимпийки. — Раньше ты мог пробежать марафон в экзоскелете, а теперь задыхаешься после пяти минут на турнике.

Я уже собирался перейти к растяжке, как вдруг краем глаза уловил ритмичное движение. Со стороны заброшенных трибун стадиона к площадке приближалась девушка. Она бежала легко, пружинисто.

Глаз медика сразу такое отмечает — она не первый год дружит со спортом. На ней были облегающие лосины и яркая ветровка, в ушах поблескивали беспроводные наушники.

Я невольно засмотрелся. В сером, застрявшем в прошлом Тиховолжске она смотрелась как пришелец из моего времени — подтянутая, стремительная, живая. Таких людей в этом городе совсем немного.

Она притягивала глаз не просто красотой, а какой-то породистой, спортивной статью.

Девушка поравнялась с турниками, начала замедляться и вдруг замерла как вкопанная. Один наушник выпал из её уха. Она уставилась на меня, и я почувствовал, как воздух вокруг нас мгновенно наэлектризовался.

Мой интерфейс включился, но запоздало.

/Объект: неизвестная. Идентификация… 12 %/

/Эмоциональный фон: вспышка белого. Запредельный ужас/

— Погоди… — её голос дрогнул, сорвавшись на шёпот. — Мы ведь с тобой уже встречались!