Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 12. Злой ветер

- - — -

Угур показал выход на следующий день.

Не сразу — сначала работали во дворе на виду у всех, делали что положено: дед чинил навес над кладовой, Угур подносил материал. Обычный день. Ничего интересного.

Солнце поднялось выше, тени от навеса сползли к стене и сжались в узкие полоски. Во дворе было тихо — только стук молотка деда да шорох стружки, которую Угур сгребал босой ногой в кучу.

Где-то за оградой прокричал ишак, ему отозвался петух, но быстро затих. Пыль, поднятая утром, уже осела, и воздух стал прозрачным, горячим.

Дед работал ровно, без остановок. Обычная работа, обычный двор, обычная жара. Ничего не менялось. Ничего не предвещало.

Потом Угур, не поднимая головы, сказал:

— Пошли.

Встал. Двинулся в сторону северной стены. Дед выждал минуту, взял инструмент и двинулся следом. Не торопясь. Человек идёт по делу.

Северная стена дома упиралась в хозяйственные постройки соседнего владения. Между ними — узкий проход, почти щель.

Угур стоял у дальнего конца прохода. Ждал.

Дед подошёл. Огляделся — никого.

— Вот, — сказал Угур. Показал на стену.

Жуков смотрел.

Стена как стена — глинобитная, старая, кое-где потрескавшаяся. Но у самого основания, там где кладка уходила в землю — щель. Неровная, будто осела когда-то и так и осталась. Снаружи незаметно — только если знать и смотреть вплотную.

Дед присел. Заглянул.

Темно. Пахнет землёй и чем-то ещё — затхлым, старым. Сквозняк — слабый, но есть. Значит, с другой стороны открыто.

— Куда ведёт? — спросил он тихо.

— Под город. — Угур присел рядом. — Старые ходы. Очень старые. Раньше аннунаки сами ходили — давно, до постройки верхних дорог. Потом забросили.

— Но ходы остались.

— Остались.

Дед потрогал края щели. Камень крошился. Лет сто, не меньше. Никто не расширял, никто не чинил. Забытое место.

— Знаешь, как далеко идут?

Угур подумал.

— Говорили — до канала. Может, дальше. Те двое, что ушли — вышли где-то за восточными воротами. Так говорили. Потом их нашли. Снаружи.

— Нашли мёртвыми?

— Да.

— Почему?

Угур помолчал. Потом сказал медленно:

— Не знаю. Никто не знает. Может — поймали снаружи и убили. Может — в ходах что-то есть. Сказали "наши мертвыми".

«Может — поймали, может — в ходах что-то есть,» — повторил про себя Жуков. — «Два варианта. Оба плохие, но по-разному. Если поймали снаружи — значит ходы проходимы, проблема на выходе. Если в ходах — хуже. Но тогда непонятно, как нашли снаружи».

— Когда пойдём — нужен будет свет, — сказал дед. — И длинная верёвка. И знать, где выход до того, как войдём.

Угур кивнул. Это он понимал.

— Сколько у нас дней осталось? — спросил Жуков.

— Шесть.

Шесть дней. Дед смотрел на щель в стене.

Узкая. Он войдёт — с трудом. Угур с его плечом и ногой — ещё труднее. Нин — без проблем. Хава — тоже.

«Надо расширить,» — думал он. — «Немного. Так, чтоб не бросалось в глаза, но чтоб Угур прошёл. Ночью, понемногу».

— Завтра ночью приходи сюда, — сказал дед. — Принеси что-нибудь острое и тряпку.

— Зачем тряпку?

— Пыль собирать. Чтоб не осталось следов.

Угур посмотрел на него. Потом — коротко, одним движением — кивнул.

Они разошлись так же, как пришли — по одному, выдержав паузу. Дед вернулся к навесу, взял молоток, продолжил работу.

Руки стучали ровно. Голова считала.

Шесть дней. Щель расширить — ночь. Разведка хода — ещё ночь. Выход наружу — третья ночь. Итого — три дня запаса. Мало, но есть.

«Нормально,» — решил Жуков. — «Работаем».

- - — -

Цилиндр нагрелся сам — посреди ночи, ничто не предвещало.

Дед проснулся от тепла. Лежал на боку, цилиндр был за поясом, прижат к коже — и грел. Не горячо, не болезненно. Просто тепло — настойчивое, как рука, которая трясёт за плечо.

«Опять грелка включилась,» — подумал Жуков.

Нин спала. Хава спала. В комнате тихо.

Он достал цилиндр. Подержал в ладони — золото в темноте едва светилось, чуть теплее обычного. Пульсировало — медленно, как дыхание.

Лёг обратно, зажал цилиндр в кулаке и закрыл глаза.

Видение пришло не сразу. Сначала — темнота. Потом — свет. Не мягкий, не постепенный — резкий, белый, такой, от которого нет теней, потому что он везде сразу.

- - — -

Город.

Не Эриду — другой. Больше, старше, с широкими улицами и домами в три-четыре этажа. Люди — их много, они идут куда-то по делам, несут корзины, тачки катают, разговаривают. Обычный день. Солнце в зените, жарко.

Дед смотрел со стороны — как смотрят в кино, когда камера висит над сценой. Он всё видел, но его в кадре не было.

Потом небо изменилось.

Не сразу — сначала на востоке появилось что-то. Столб. Белый, плотный, поднимался быстро — слишком быстро для облака. Люди на улицах останавливались, смотрели. Кто-то показывал рукой.

Жуков смотрел на столб и думал: «Я это видел. Не живьём — в документальных фильмах, в архивных записях. Хиросима. Нагасаки. Вот так оно и выглядело».

Потом пришла волна.

Не звук — сначала волна. Воздух качнулся, дома задрожали. Люди попадали — не от взрыва, просто ноги не держали. Потом — звук. Такой, что дед почувствовал его не ушами, а всем телом — глубокий, утробный, как будто земля кашлянула.

Потом — ветер.

Он шёл с востока — оттуда, где был столб. Горячий, сухой, с запахом горелого и чего-то ещё, незнакомого, химического. Люди, которые упали — не поднимались. Люди, которые стояли — падали. Кожа на открытых руках краснела на глазах, потом шла пузырями.

Дед смотрел и не мог отвернуться.

Это было давно — тысячи лет назад. Это было не с ним. Но цилиндр показывал так, будто он стоял посреди этой улицы, и запах горелого был настоящим, и крики — настоящими.

Злой ветер.

Он слышал это слово раньше — в записях цилиндра, в шумерских текстах, которые показывало видение.

«Злой ветер пришёл с востока и убил всё живое».

Он читал это как метафору. Как поэтический образ.

Не метафора.

Радиоактивное облако. Осадки после ядерного удара. Называли «злым ветром», потому что другого слова не было — люди бронзового века не знали слова «радиация». Но то, что оно делало с телами — видели. И запомнили. И записали.

Картина сменилась.

Теперь — другое место. Не город — открытая равнина. Ночь. На горизонте — два зарева, далеко друг от друга. Оба оранжевые, живые, пульсируют.

Между двух зарев — фигуры. Высокие. Трёхметровые.

Аннунаки.

Их было немного — десяток, может меньше. Стояли в два лагеря, между ними — пространство. Один из них что-то держал в руках — небольшое, продолговатое. Поднял. Направил в сторону второго лагеря.

Дед узнал жест.

Это был жест человека, который целится.

Вспышка — короткая, точечная. Не белая, как первая — синеватая, холодная. Потом тишина. Потом в дальнем лагере что-то упало.

Боги воевали.

Не метафора, не легенда. Буквально — стояли на равнине ночью и стреляли друг в друга оружием, от которого горели города.

А люди — люди были между ними. Не воевали. Просто были там, когда началось. И падали от злого ветра, потому что оказались не в том месте не в то время.

Пешки.

Жуков видел это слово в голове — чётко, как будто написанное крупными буквами. Пешки на доске, которую двигали другие руки.

- - — -

Цилиндр остыл — быстро, в несколько секунд. Тепло ушло из ладони.

Дед открыл глаза. Потолок. Темнота. Нин дышит ровно у левой стены.

Он лежал и смотрел в темноту.

Дед видел ядерный взрыв дважды в жизни. Первый — в документальном кино, в семьдесят шестом, чёрно-белые кадры Хиросимы. Второй — только что, в собственном черепе, в цвете и с запахом.

Второй был убедительнее.

«Они воевали ядерным оружием,» — думал он. — «Прямо здесь. На этой земле. И клали людей как пешек — не потому что хотели убить, а просто потому что людей не считали. Были рядом — и упали. Неважно».

Он сжал цилиндр.

«А потом удивляются,» — добавил дед себе. — «Что мы бунтуем».

Система не среагировала — промолчала. Не нужно было ничего добавлять.

Жуков убрал цилиндр за пояс.

Заснуть толком не получилось. Спал клочками, без сновидений.

- - — -

Угур пришёл утром раньше обычного.

Дед сидел во дворе с миской — ел без аппетита, думал. Угур подошёл тихо, как всегда, сел рядом без спроса. Поставил свою миску. Некоторое время они ели молча.

Жуков смотрел на стену напротив. Видение из ночи всё ещё стояло где-то за глазами — не ярко, приглушённо, как бывает с чем-то, что посмотрел и не можешь забыть.

— Угур, — сказал он наконец. — Ты слышал про день, когда солнце скрылось?

Угур перестал есть.

Не сразу — сначала дожевал, проглотил. Поставил миску на землю. Всё это — медленно, как человек, которому надо время подумать не над ответом, а над тем, отвечать ли вообще.

— Слышал, — сказал он наконец.

— От кого?

— От старых. — Угур смотрел прямо перед собой. — В шахте были старые лулу. Очень старые. Они говорили — их деды рассказывали. Что было время: несколько дней солнца не было. Небо тёмное, днём как ночью. И запах — странный запах с ветром. Кто чувствовал — заболел. Кожа.

Он замолчал.

— Что с кожей? — спросил дед тихо.

— Слезала, — сказал Угур просто.

Жуков кивнул.

— Говорили — боги воевали, — продолжил Угур медленно. — Между собой. Далеко, на востоке. А ветер пришёл сюда.

— Говорили, кто с кем воевал?

Угур помолчал, вспоминал… Вспомнил и продолжил.

— Два имени. Всегда два. — Он чуть понизил голос. — Но говорить нельзя. Это — не наш разговор. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Жуков.

Понимал. Угур десять лет выживал рядом с хозяевами, зная ровно столько, сколько нужно, и не произнося вслух то, за что убивают. Это была не трусость — это была точность. Хирургическая.

Дед помолчал. Потом спросил — осторожно, не в лоб:

— Среди старых — кто-нибудь говорил, что думает про это? Своими словами?

Угур чуть прищурился. Думал.

— Одна старуха. — Он произнёс это без интонации. — В шахте. Совсем старая, едва работала. Говорила: боги как дети. Большие дети с большими игрушками. Дерутся — нам больно.

— Умная старуха.

— Умерла давно.

— Конечно, — сказал дед.

Он поднял взгляд на небо. Голубое, чистое — обычное утро Эриду. Птицы. Запах воды из канала.

«Боги воевали,» — думал он. — «Ядерным оружием. На своей войне, по своими счетам. А люди падали от злого ветра, потому что оказались рядом. Не враги — просто мебель, которую задело».

«В моё время так тоже бывало. Корпорации судились — рабочие теряли работу. Всегда одна и та же схема: паны дерутся, а у холопов чубы трясутся».

«Только здесь масштаб другой. И оружие другое».

— Ночью расширяем щель, — сказал дед. — Ты, я. После второго обхода. Взял что надо?

— Взял.

Дед хмыкнул. Встал, взял миску.

— Хорошо.

- - — -

После полудня Шубур поймала деда у кладовой.

— Нинъурта хочет видеть состояние восточного водовода. Обойди, запомни, доложи мне.

Дед кивнул. Работа как работа.

Шубур стояла против солнца, и свет прошивал тонкую ткань её одежды на плече, обрисовывая линию ключицы и дальше — вполне себе упругую грудь. Фигура у неё была ладная, несмотря на не юношеский уже возраст — подтянутая, сухая, без рыхлости. Дед задержал взгляд ровно на секунду дольше положенного. Сам не заметил, как.

«Неплохо сохранилась баба, — подумал он механически, по-рабочему, как оценивают состояние инструмента или кладки. — Лет сорок пять, не больше. В наше время такая бы ещё ого-го…»

Мысль поползла было в привычное, тёплое русло, но тут же наткнулась на внутренний блок.

«Ты, Жуков, вообще где? — одёрнул он себя жёстко, почти со злостью. — В чужой шкуре, под приговором к утилизации. А что на уме? Тындыр-пындыр — швили-вили. Соберись.»

Он хмыкнул коротко, сам себе, и шагнул к водоводу.

Шубур ушла. И слава богу.

Восточный водовод шёл вдоль внутренней стены дома — длинный, составной, глиняные секции на медных скобах. Жуков шёл вдоль него, осматривал стыки, проверял крепления. Профессиональная привычка: смотришь на трубы — видишь трубы, остальное — краем, фоном. Но фон тоже замечаешь.

Дверь в рабочий кабинет Нинъурты была приоткрыта.

Не нараспашку — на ладонь, не больше. Видно не было ничего. Но зато слышно — если идти медленно и не шуметь инструментом — было.

Дед пошёл медленно.

Нинъурта говорил с кем-то — опять через кристалл, опять на языке аннунаков. Интонация другая, чем в прошлый раз: тогда был доклад, ровный и деловой. Сейчас — напряжение. Не страх, но близко к нему. Так говорят с начальством, которого боятся.

Жуков остановился у дальнего стыка — там, где секция чуть подтекала. Присел. Достал ветошь. Начал вытирать.

Слушал.

Большую часть — снова не понял. Но одно слово прошло насквозь — чётко, отдельно, с интонацией, с которой произносят имена больших людей.

Энлиль.

Дед не знал этого имени. Но оно зацепилось — само, без усилий, как цепляются слова, которые имеют вес. Нинъурта произнёс его дважды — оба раза тихо, осторожно. Как произносят имя человека, который может услышать, даже когда его нет рядом.

Потом кристалл замолчал. Нинъурта что-то сказал — коротко, сам себе. Шаги внутри.

Жуков встал, взял инструмент, пошёл дальше вдоль водовода.

Ровно. Спокойно. Человек проверяет трубы.

Только голова работала отдельно.

«Энлиль,» — повторил он про себя. — «Нинъурта говорил это имя с опаской. Значит — выше Нинъурты. Значит — выше Нинъурты намного. И директива об утилизации пришла от него или через него».

- - — -

Система среагировала — тихо, без вспышки, как всегда в последнее время:

[Зафиксирован высокоуровневый субъект. Идентификация: Энлиль. Ранг: Командующий Землёй. Статус: источник директивы об утилизации серий LU-7 и TI-1.]

[Примечание: прямой контакт с субъектом данного ранга крайне не рекомендован без подготовки.]

«Крайне не рекомендован,» — прочитал Жуков. — «Спасибо, Капитан Очевидность».

Он убрал уведомление и дошёл до конца водовода.

Командующий Землёй. Энки говорил, что он — господин Земли. Значит — господин и командующий разные должности.

Осмотрел последнюю секцию. Зафиксировал в голове: два подтекающих стыка, одна ослабшая скоба, в целом — в порядке. Доложит Шубур.

Вернулся во двор. Нин что-то перебирала у стены. Хава несла воду от колодца. Обычный день.

Дед сел на бортик, поставил инструмент рядом.

«Энлиль,» — думал он. — «Командующий. Источник приказа. Тот, кто решил, что нас нужно убрать».

В его время таких людей он тоже знал. Не лично — но знал. Те, кто сидят высоко и принимают решения про людей, которых никогда не видели в лицо. Росчерк пера — и тысяча человек теряет работу. Ещё росчерк — и завод закрывается. Разница в масштабе. Суть — та же.

Он посмотрел на свои руки.

Молодые, крепкие. Руки, которые умеют работать.

«Ничего,» — решил он. — «Бывало, что директор завода отдавал приказ — а завод всё равно работал. Потому что люди внутри решали иначе».

Встал. Пошёл докладывать Шубур про водовод.

Пять дней.

- - — -

Шубур он нашёл у входа в дом. Не у кладовой — у самого порога. Стояла прямо, руки сложены. Лицо — каменное.

— Водовод осмотрел. Два стыка текут, скоба ослабла. Доложить?

Шубур смотрела на него — чуть дольше, чем обычно.

— Потом. — Голос ровный. Слишком ровный. — С утра прибыл гость. Нинъурта принял его в закрытых покоях. Гость просил показать рабочих — тех, кто при доме. Всех.

Дед почувствовал, как что-то холодное прошло по затылку.

— Кто такой?

— Не сказал имени. — Пауза. — Но на одежде — знак Совета. Не знак Нинъурты. Не знак Энки. Другой.

Она назвала его описание — форма знака, цвет окантовки.

Система ответила немедленно:

[Идентификация символики: административный аппарат Энлиля. Функция визита: инспекция исполнения директив. Директива LU-7 / TI-1: статус — активна.]

«Чёрт,» — понял дед. — «Это не визит. Это проверка. Энлиль прислал своего человека — убедиться, что приказ выполняется. Что нас действительно готовят к утилизации».

«И он хочет посмотреть на нас. Лично».

Шубур смотрела на него.

— Когда? — спросил дед.

— Завтра на рассвете, — сказала Шубур. — Всех рабочих серии LU и TI выстроить во дворе.

Она ушла.

Дед остался стоять у порога.

Семь дней до утилизации — это было вчера.

Сегодня уже прислали проверяющего. Или…

«Ёпэрэсэтэ каэлмэнэ,» — подумал дед. — «У нас больше нет пяти дней».