Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 2. Перезагрузка

И пришла боль.

Не та боль, что была в кресле — тупая, давящая, плита на груди. Другая. Резкая, конкретная, локальная — как будто кто-то взял и ударил по затылку чем-то тяжёлым. Жуков дёрнулся — и не узнал своего движения.

Слишком быстро.

Он всю жизнь двигался медленно — не потому что ленился, а потому что тело знало: семьдесят девять лет, береги суставы, не дёргайся. А тут — дёрнулся, и тело не заныло, не скрипнуло, не напомнило про поясницу. Просто — дёрнулось. Легко. Как чужое.

Жуков замер.

Лежал на чём-то твёрдом — камень под боком, под ладонями, под щекой. Холодный, шершавый, влажный. Не пол квартиры. Не кресло. Не больница — он бывал в больницах, там совсем не так пахло.

Здесь пахло землёй. Глубокой, старой землёй — той, в которую солнце никогда не заглядывало. И ещё — металлом. Горелым камнем. Чужим потом. Да, чужой пот. Много чужого пота.

Дед открыл глаза.

Темнота — не полная, где-то далеко мерцало что-то оранжевое, факел или костёр. Достаточно, чтобы видеть силуэты. Достаточно, чтобы понять: это не комната. Потолок — высокий, неровный, каменный, уходит вверх дальше, чем достаёт свет. Стены — тоже камень, с какими-то блестящими прожилками.

Блестящие прожилки.

Жуков смотрел на них секунду. Две. Потом сказал:

— Золото.

Голос был не его.

Он это понял сразу — как понимаешь что-то настолько очевидное, что мозг сначала отказывается принять. Голос молодой.

Жуков всю жизнь слушал свой голос и отлично помнил всю его, голоса, историю — как в три года орал благим матом, требуя игрушку, и голос был тонким, срывающимся, но невероятно звонким. Как в семь — звенел колокольчиком, когда звал мать с улицы. Как ломался в тринадцать — противно, неожиданно, с петухами, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Как в двадцать пять стал низким, пробивным, способным перекрыть шум любого завода. Как в сорок налился влажной властной медью, заставляющей подчинённых вжимать голову в плечи. Как в пятьдесят появились первые нотки металлической усталости — голос всё ещё брал, но уже чувствовал груз годов. Как с шестидесяти начал дребезжать, будто старая дверь на плохих петлях. И как с семидесяти пяти добавил тот противный старческий присвист, похожий на сквозняк в пустом доме.

Это был НЕ ЕГО голос.

Он медленно поднял руку.

Посмотрел на неё.

Рука была тоже не его.

Нет — рука была человеческая, пять пальцев, ладонь, всё на месте. Но не его. Молодая. Кожа без пятен, без вздувшихся вен, без мозолей сварщика — ну, почти без мозолей, кое-что было, но другое, свежее. Мышцы под кожей — плотные, живые. Жуков сжал кулак. Пальцы сжались легко, без хруста, без боли в суставах.

Он сел.

Быстро сел — и снова удивился, как легко. Голова не закружилась. Спина не заныла. Он просто сел, как садятся молодые, которые не знают, что это вообще-то трудно.

— Ну и дела, мать его ети, — сказал дед чужим молодым голосом.

Огляделся.

Рядом — люди. Много людей. Сидели, лежали, копошились в темноте — все занятые, все молчаливые. Кто-то бил киркой по стене — методично, без остановки, без злости, без усталости. Как машина. Кто-то тащил куда-то мешок — тяжёлый, волоком. Никто не разговаривал. Никто не смотрел по сторонам. Тупо работали работу.

Жуков смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное.

Он видел такое. Не вживую — в документальных фильмах, в книгах. Люди с пустыми глазами, которые работают не потому что хотят, а потому что по-другому не умеют. Или не могут. Или не помнят, что бывает по-другому.

— Это что, — сказал он тихо, сам себе, — это что вообще происходит?

Иван Петрович Жуков умер в кресле в половине первого ночи. Это он помнил точно — плита на груди, рука не дотянулась до телефона, потолок с трещиной, Бандит на коленях. Умер.

А потом — очнулся здесь. В чужом теле. В каменной дыре с золотыми прожилками. Среди людей с пустыми глазами.

Жуков был параноиком. Но он был параноиком со стажем — а это значит, что он умел отличать панику от анализа. Паника сейчас была бы лишней. Анализ — нужен.

Факты. Что он знает точно?

Он — жив. Или что-то в этом роде. Тело работает — причём работает лучше, чем его собственное работало лет пятьдесят назад. Он — где-то под землёй. Вокруг — люди, которые копают что-то, что похоже на золото. Языка их он не слышит — пока тихо.

И ещё одно.

В голове — что-то мигало.

Не боль. Не головокружение. Что-то другое — лёгкое, почти незаметное, как экран телефона, который пытается включиться в кармане. Зелёное. Где-то за глазами.

Жуков потёр висок.

— Нет, — сказал он себе. — Нет, это потом. Сначала — разобраться, где я и что здесь происходит. По порядку. Как учили.

Он встал.

И в этот момент — откуда-то из темноты — пришёл голос. Громкий. Грубый. На языке, который Жуков никогда не слышал — и который почему-то понял сразу, до последнего слова, как будто знал всю жизнь.

— ЛУЛУ! КОПАЙ!

- - — - - — - - —

Жуков обернулся.

И первая мысль была — совершенно не та, которую следовало бы иметь в такой ситуации. Первая мысль была: он большой.

Не просто большой — огромный. За два метра точно. Широкий в плечах так, что в дверной проём протискивался бы боком — если бы здесь были дверные проёмы. Кожа тёмная, почти бронзовая, мышцы такие, что Жуков на заводе таких не видел даже у литейщиков. В руке — длинная палка, что-то вроде посоха, только потолще и с металлическим наконечником.

Глаза — пустые. Не злые, не жестокие. Просто — пустые, как у станка. Станок не злится, когда штампует. Просто штампует.

— Лулу! — повторил великан и палкой ткнул в сторону стены. — Норма. Копай.

Жуков стоял и смотрел на него. Оценить, взвесить, решить. Противник — крупный, сильный, явно привык к тому, что его слушаются. С оружием (палка). Намерения пока — не убить, а заставить работать. Значит, ценность его как рабочей единицы присутствует. Значит, прямо сейчас не убьют.

— Понял, — сказал Жуков.

Великан смотрел на него секунду — как будто ответ его удивил, или как будто он вообще не ожидал ответа. Потом кивнул, развернулся и пошёл дальше вдоль тоннеля — проверять других.

Жуков проводил его взглядом.

— Бугор из девяностых, — пробормотал он себе под нос. — Только покрупнее. И палка вместо матюков. В остальном — один в один.

Он наконец нормально огляделся — впервые с тех пор, как открыл глаза. По-прорабски: методично, слева направо, снизу вверх. Оценить обстановку. Понять, где ты и что вокруг.

Тоннель был огромный.

Жуков видел шахты — в документальных фильмах, один раз на экскурсии в музее горного дела, куда его затащил приятель в девяносто третьем. Там тоннели были — полтора человека в высоту, бетонные крепи, низкие потолки, ощущение, что гора давит. Клаустрофобия и уголь.

Здесь потолок уходил вверх метров на десять, может больше — в темноте точно не видно. Тоннель в ширину — как хороший заводской цех, метров двадцать, не меньше. Стены не бетонные — живая порода, тёмно-серая, местами почти чёрная. И в этой породе — везде, куда падал свет факелов — золотые прожилки. Толстые, тонкие, пересекающиеся. Не блёстки, не намёк — настоящее золото, тупо вделанное в камень самой природой.

Жуков смотрел на стены и думал: сколько здесь. Сколько тонн, сколько миллиардов, сколько всего.

Потом подумал: и всё это добывают руками. Вот этими вот руками — те молчаливые люди с кирками, которые работали вокруг него как заведённые.

Он посмотрел на людей внимательнее.

Их было много — только в этом участке тоннеля он насчитал человек сорок. Разные — мужчины, женщины, молодые все, старых не было ни одного. Одеты одинаково: что-то вроде грубой ткани, обмотанной вокруг бёдер, сверху голо. Ни обуви нормальной — какие-то куски кожи, привязанные верёвками. Работали — кто киркой, кто руками, кто тащил мешки к большим корзинам у стены.

Молча. Все — молча.

Моргают, дышат, двигаются. Но глаза… глаза как у того надсмотрщика. Пустые. Не несчастные, не злые, не покорные даже — просто пустые. Как будто внутри никого нет. Как будто там, где должен быть человек — просто программа. Копай. Неси. Копай.

Ё-моё.

Лулу. Дед знал это слово — не то что слышал раньше, а именно знал, изнутри, как знают родной язык. Как будуто флэшка с инфо в мозгах активировалась. Лулу. Так они называли этих людей. Так называли его. Лулу — это просто «работник». Или «примитивный». Или и то и другое сразу, в одном слове.

Он поднял кирку — она лежала рядом, видно, его инструмент — и взвесил в руке.

Тяжёлая. Хорошая сталь — нет, не сталь, что-то другое, потемнее. Бронза, может. Рукоять деревянная, отполированная чужими ладонями. Сколько рук её держало до него — не сосчитать.

Жуков подошёл к стене. Посмотрел на золотую жилу — толстая, сантиметров пять в ширину, уходит наискосок вглубь породы. Он потрогал породу рукой. Мягковата. Ладно. Сварщик он или кто — он сорок лет смотрел на металл и понимал, как с ним работать.

Ударил.

Кирка вошла хорошо — порода откололась куском, золотая жила блеснула. Дед посмотрел на результат. Профессионально посмотрел — с прищуром.

— Жила идёт под углом двадцать градусов, — пробормотал он. — Порода слоистая, буду бить по слою — эффективнее. Вот здесь — и здесь.

Ударил ещё раз. И ещё. Правильно, по слою — порода отходила кусками, золото обнажалось.

Тело работало хорошо. Очень хорошо — пугающе хорошо. Каждый удар — точный, сильный, без лишнего расхода энергии. Жуков привык, что тело — это переговоры: хочешь сделать, упрашиваешь, тело говорит «посмотрим», иногда соглашается, иногда нет, спина своё веское слово всегда имела важнее прочих. Здесь — никаких переговоров. Сказал телу — тело сделало. Молодое было тело. Злое какое-то от здоровья.

Он работал и осматривался одновременно.

Тоннель уходил в обе стороны — в темноту, без конца. Где-то далеко слева слышались удары, голоса надсмотрщиков, скрип — тележки, наверное. Справа — тише, только редкие удары кирок. Потолок над головой — живой камень, кое-где укреплённый деревянными стойками. Кое-где не укреплённый — и дед автоматически отметил: вот там порода нависает. Нехорошо. Там трещина. Там сырость, значит, вода где-то близко.

Прораб не перестаёт быть прорабом. Даже под землёй. Даже в чужом теле. Даже — он поморщился — в рабстве у кого-то, кто называет его «Лулу» и тыкает палкой. Был прораб — стал раб.

Он бросил взгляд на соседей.

Справа от него копал парень — молодой, темноволосый, с хорошими плечами. Копал неправильно — бил поперёк слоя, кирка отскакивала, порода не шла. КПД никакой. Жуков смотрел на это минуты три и не выдержал.

— Эй, — сказал он тихо.

Парень не отреагировал. Продолжал бить — в лоб, без толку.

— Эй. — Жуков тронул его за плечо. — Ты неправильно бьёшь. Надо под углом, по слою. Смотри.

Парень обернулся.

Глаза — пустые. Смотрит на деда и не видит его. Как смотрят в стену.

Жуков смотрел в эти глаза и чувствовал, как холодное внутри становится ещё холоднее.

— Понял, — сказал он сам себе. — Понял.

Отвернулся. Начал бить снова — правильно, по слою, методично. Думал.

Значит, так. Он — в шахте. Под землёй, глубоко. Копает золото. Рядом — люди, которые либо не могут говорить, либо не хотят. Охраняет здоровенный тип с палкой, который называет их всех «лулу».

Язык он понимает. Это странно — он вообще кроме русского знал только немного немецкого со школы и три матерных слова по-украински. Но этот язык — понимает. Как родной. Откуда — непонятно. Ладно. Потом разберётся.

Тело чужое — молодое, здоровое, сильное. Его разум, его память, его семьдесят девять лет — в чужом теле. Как это вышло — тоже непонятно. Тоже потом.

Сейчас — главное.

Он жив. Он соображает. Он умеет работать и умеет смотреть. Значит — есть шанс.

— Эх, Жуков, — пробормотал дед, опуская кирку в породу. — Куда тебя занесло.

И в этот момент — в голове снова моргнуло зелёным.

- - — - -

Жуков остановился.

Поставил кирку. Потёр висок — зелёное не исчезло, наоборот, стало ярче. Не больно. Не головокружение. Просто — присутствие. Как экран в тёмной комнате: не мешает, но не замечать невозможно.

— Опять ты, — сказал дед.

Зелёное мигнуло.

Жуков огляделся. Надсмотрщик был далеко — топал в другом конце тоннеля, тыкал палкой в кого-то там. Соседи копали — молча, методично. Никто на деда не смотрел.

Закрыл глаза.

Зелёное сразу стало отчётливее — строчки, символы, что-то разворачивалось за веками, как страницы, которые листают. Жуков смотрел на это и думал: вот оно. Вот та штука, которая мигала ещё там — в темноте после смерти, перед тем как он очнулся здесь. Значит, не показалось.

Открыл глаза.

Зелёное никуда не делось — просто отъехало на задний план, как субтитры поверх картинки.

— Ладно, — сказал Жуков. — Ладно, показывай. Всё равно не отстанешь.

И оно показало.

Прямо в воздухе перед ним — или не в воздухе, а как будто прямо в голове, но с ощущением что перед ним — развернулось окно. Зелёные буквы на чёрном, ровные строчки, таблица. Жуков смотрел на это и молчал секунд десять.

В воздухе — или в голове — висела таблица.

Сверху: [СУБЪЕКТ: LU-7-042].

Рядом: [СТАТУС: РАБ].

Ниже — цифры. Сила. Выносливость. Ловкость. Интеллект — там стояло тридцать одно, и рядом восклицательный знак. Воля — двадцать два. Харизма — семь. Жуков посмотрел на харизму и хмыкнул: ну, справедливо.

Ещё ниже — [НАВЫКИ].

Там было несколько строчек, но он не успел прочитать, потому что в самом низу таблицы обнаружилось кое-что, от чего у него внутри всё сжалось.

[КВЕСТ: Выполнить дневную норму добычи. Выполнено: 0 кг / 50 кг.

Осталось времени: 6:43:12».]

Таймер шёл.

Жуков смотрел на него. Помотрел на цифры. Потом на тоннель вокруг, на людей с кирками, на золотые жилы в стенах. Потом снова на таймер.

— Значит так, — сказал он вслух, негромко, чтобы не услышали. — Значит, в моей голове — игровой интерфейс. Квесты. Характеристики. Таймер. Я умер, попал в чужое тело, в золотую шахту, я непонятно где и когда — и у меня в черепе сидит нейросеть, которая выдаёт мне задания. Я правильно понимаю ситуацию?

Зелёное мигнуло. Строчка внизу таблицы обновилась:

[Понимание ситуации: ВЕРНО. Рекомендуется приступить к выполнению квеста].

— Рекомендуется, — повторил дед. — Надо же. Вежливая.

Помолчал.

— Нет, подожди. Стоп. — Жуков потёр лоб. — Я всю жизнь говорил: нейросети — зло. Чипирование — первый шаг к рабству. ИИ в голове — это конец свободы человека. Я статьи писал. Я на стену вешал. Я людям объяснял. И что в итоге? В итоге я умираю — и просыпаюсь с нейросетью в черепе. Золотой. Инопланетной, судя по всему. И она мне квесты выдаёт.

Он посмотрел в потолок тоннеля. Туда, где за камнем и породой было небо — далёкое, недостижимое.

— Господи, — сказал Иван Петрович Жуков. — Если ты там есть — у тебя больное чувство юмора. Хуже, чем у прораба, который до меня был. А у того было очень больное.

Таймер шёл.

6:41:55.

Жуков взял кирку.

Начал копать — злее, чем раньше. Не потому что испугался таймера. Просто злость требовала выхода, а порода под руками была удобной целью.

— Пятьдесят килограммов, — бормотал он, бухая кирку в жилу. — Норма. Как на заводе. Как в цеху. Только там хоть платили. Не то чтоб много, но платили. А тут — что? Что будет, если не выполню? Написано: «таймер». Но что за таймером?

Он остановился. Вернулся к таблице — она никуда не делась, висела на заднем плане. Нашёл строчку про квест, прочитал мелкий текст под ней.

[Штраф за невыполнение нормы: болевой импульс (уровень 2).

Повторное невыполнение: болевой импульс (уровень 4).

Третье невыполнение: принудительное отключение сознания на 12 часов].

— Болевой импульс, — сказал дед. — Это они так называют. Значит — бьёт током через эту штуку в голове. Понятно.

Он снова ударил киркой. Порода пошла хорошо — кусок отвалился, золото блеснуло.

— Значит, не выполнишь — больно. Третий раз — отключат. Как станок на профилактику. — Жуков сплюнул на камень. — Это ж надо было так. Сделать человека — и вшить ему в голову выключатель. Это не боги. Это, сука, начальники отдела кадров, только трёхметровые.

Он работал и думал одновременно — это умение у него было с завода, ценное умение, руки делают своё, голова делает своё.

Думал вот что: нейроимплант — или что там у него в голове — работает не так, как у других. Это очевидно: другие лулу вокруг никаких таблиц не видят, никаких квестов не получают, просто копают как заведённые. У него — интерфейс. Характеристики. Навыки. Таймер.

Сбой. Или — чья-то работа? Кто-то это сделал. Случайно или нет — пока неизвестно. Но факт: у него есть то, чего нет у других.

Жуков всю жизнь был параноиком. Но параноик — это не тот, кто всего боится. Параноик — это тот, кто замечает, когда что-то не так. А что-то не так — это всегда информация. Информация — это сила. Сила — это шанс.

— Хорошо, — сказал дед сам себе. — Хорошо. Значит — работаем с тем, что есть. Пятьдесят килограммов? Сделаем пятьдесят килограммов. Не потому что они велели. А потому что мне надо время — осмотреться, понять, что здесь происходит. А для этого надо не светиться.

Он копал — быстро, точно, по слою. Порода отходила большими кусками. В таблице, краем зрения, он видел, как цифра в квесте начала меняться: «Выполнено: 0 кг» превратилась в «3 кг». Потом — «7 кг».

Таймер шёл. Жуков копал.

И именно в этот момент — из темноты в конце тоннеля — раздался звук.

Не удары кирок. Не скрип тележки. Не голос надсмотрщика.

Шаги.

Тяжёлые. Медленные. Очень тяжёлые — такие, от которых мелко дрожит каменный пол. Жуков почувствовал их раньше, чем услышал — через подошвы ног, через камень, через кости.

Бум. Бум. Бум.

Люди вокруг — те самые, с пустыми глазами, которые не реагировали ни на что — остановились. Все разом. Опустили кирки. Выпрямились. И замерли — как статуи, лицом в сторону темноты, откуда шли шаги.

Жуков смотрел на них. Потом — туда, в темноту.

Таблица в голове мигнула. Новая строчка появилась — красным, не зелёным:

[ВНИМАНИЕ: Обнаружен субъект высшего класса.

Дистанция: 40 метров.

Класс: АННУНАК. Уровень:???]

Дед смотрел на слово «АННУНАК».

Смотрел на темноту, из которой приближались шаги.

Вспомнил бородатого мужика с YouTube — последнее видео перед смертью. «Аннунаки управляли людьми через импланты». «Рабочий скот с дистанционным управлением». «Четыре тысячи лет назад».

— Значит, — сказал Иван Петрович Жуков очень тихо, — конспиролог был прав. Аннунак. Да ну нах…

Из темноты в свет факела медленно выступила фигура.

- - — - -

Жуков смотрел и не двигался.

Не от страха — от того, что мозг требовал времени. Получай данные. Анализируй. Потом реагируй.

Данных было много.

Фигура была высокой — выше надсмотрщика, метра три, не меньше. Жуков определял высоту на глаз хорошо — сорок лет прорабом, сорок лет «здесь два двадцать, здесь два восемьдесят, здесь не пролезет». Три метра. Примерно три метра существа шло по тоннелю и не пригибалось.

Телосложение — человеческое. Два глаза, два руки, две ноги. Голова. Но всё — в другом масштабе, как будто взяли человека и растянули вверх и вширь. Кожа — смуглая, почти медная, блестит в свете факелов как полированный металл. Одежда — что-то вроде накидки, тёмной, с металлическими пластинами на плечах. На поясе — предмет, которого Жуков не мог опознать: не меч, не дубина, что-то технологическое, с кнопками или символами вдоль рукояти.

И глаза.

Жуков увидел глаза и понял, откуда взялись все эти легенды про богов с золотыми очами. Глаза были золотые — не карие, не янтарные, а именно золотые, металлически-золотые, светились в полутьме тоннеля. Слабо, но отчётливо.

Аннунак шёл медленно. Смотрел по сторонам — равнодушно, как смотрит хозяин на скот в загоне. Не злобно.

Все лулу вокруг стояли неподвижно. Опущенные кирки, прямые спины, глаза — в стену тоннеля. Жуков заметил: у некоторых лицо чуть изменилось. Не страх, не трепет — что-то более глубокое. Как будто что-то в них переключилось на другой режим.

Нейроимплант, понял дед. Вот оно как работает. Приближается — и все замирают. Дистанционное управление. Бородатый мужик с YouTube был точен до неприличия.

Жуков тоже стоял неподвижно. Но не потому что переключился — потому что сам решил. Это была разница, которую он чувствовал отчётливо, как разницу между двумя сортами стали: внешне похоже, а характеристики — другие.

Аннунак шёл вдоль тоннеля. Не торопился. Взгляд скользил по стенам, по лулу, по корзинам с рудой. Иногда останавливался на секунду — смотрел на конкретного человека, что-то оценивал, шёл дальше.

Жуков думал быстро.

Прятаться — некуда. Выделяться — нельзя. Стоять как все — значит слиться, а слиться сейчас было единственным правильным решением. Он опустил кирку, выпрямился, уставился в стену — постарался сделать лицо таким же пустым, как у соседей. Не знал, получилось ли.

Таблица в голове мигнула снова. Красная строчка обновилась:

[Дистанция: 15 метров. Рекомендация: не устанавливать визуальный контакт].

— Спасибо, — пробормотал дед едва слышно. — Сам догадался.

Аннунак поравнялся с его участком тоннеля.

Жуков смотрел в стену и боковым зрением — тем самым прорабским боковым зрением, которое замечает всё, что происходит на периферии — отслеживал каждое движение. Три метра прошли мимо него в полутора метрах. Жуков слышал дыхание — ровное, глубокое, медленное, как у большого животного. Слышал, как металлические пластины на накидке тихо звякают при каждом шаге. Чувствовал — или казалось, что чувствует — тепло, исходящее от этого существа. Много тепла.

Аннунак остановился.

Жуков не повернул головы. Смотрел в стену. В золотую жилу, которую только что колол. Дышал ровно.

Пауза длилась секунды три — или три часа, он не мог сказать точно.

Потом аннунак сделал что-то. Жуков не видел что — краем зрения заметил движение руки. И сразу — у соседа справа, того парня, который неправильно бил киркой — что-то изменилось. Парень вздрогнул. Один раз. Потом снова стал неподвижным.

Болевой импульс, понял Жуков. За неправильную работу.

Что-то внутри сжалось — не страх за себя. Что-то другое, старое, которое он помнил ещё с завода: когда начальник бьёт не тебя, а рядом стоящего, а ты стоишь и не можешь ничего. Это чувство он ненавидел всю жизнь.

Аннунак пошёл дальше.

Жуков выдохнул — медленно, без звука.

— Ничего, — сказал он себе. — Ничего. Запомнил. Записал. Работаем.

Он взял кирку и снова начал бить — по слою, правильно, методично. Таблица на периферии зрения показывала:

[Выполнено: 11 кг / 50 кг].

[Таймер: 5:58:33].

Жуков работал и думал.

Аннунаки. Значит — реальные. Не мифология, не теория, не мужик с бородой на YouTube. Реальные, три метра, золотые глаза, нейроконтроль. Шумерские тексты — не сказки, а протоколы. Кто-то когда-то записал то, что видел. Правду записал — только люди потом решили, что это сказки.

Жуков всю жизнь знал: там, где говорят «это просто легенда» — обычно что-то прячут.

— Конспиролог был прав, — повторил он себе. — Конспиролог. Был. Прав.

Было бы приятнее, если бы конспиролог не оказался при этом рабом в золотой шахте.

Он работал. Порода шла. Таблица обновлялась.

[Выполнено: 18 кг / 50 кг].

Жуков поймал себя на том, что смотрит на эту цифру не с раздражением, а с интересом. Восемнадцать килограммов — это он добыл за сколько? За час примерно. Значит, темп нормальный, пятьдесят килограммов за смену — реально. Не особо даже напрягаясь.

Тело работало хорошо. Очень хорошо.

Он ударил киркой — сильнее, чем следовало, порода отошла большим куском. Бестнуло золото. Красивое золото — Жуков никогда особо не ценил золото как металл, не его специализация была, он по чёрному металлу работал. Но сейчас смотрел на жилу и думал: сколько этого здесь. Сколько под землёй. И зачем им столько?

Он вспомнил видео. Бородатый мужик говорил: «Золото им нужно для атмосферы своей планеты. Распылять в верхних слоях, для отражения солнечного излучения».

Жуков представил себе это. Трёхметровые существа с золотыми глазами летят через космос — потому что их планета умирает. Прилетают на Землю. Берут местных приматов, улучшают генетически — тяп-ляп, но рабочий материал готов. Суют в черепа нейроконтроль. И заставляют копать.

— Как в девяностых, — сказал дед. — Один в один. Пришли хозяева жизни, завод под себя взяли, рабочих в бараки, план давай. Только там хоть зарплату иногда платили. Иногда.

[Выполнено: 24 кг / 50 кг].

[Таймер: «5:21:08].

Жуков остановился на секунду — размял пальцы, огляделся. Надсмотрщик был на другом конце тоннеля. Аннунак ушёл куда-то в темноту. Соседи копали.

И тут он заметил.

Один не копал.

В десяти метрах от него — у стены, чуть в стороне от основного прохода — сидел человек. Маленький, скрюченный, с горбом на спине. Старый — нет, не старый, молодой, но тело кривое, асимметричное. Тащил мешок с рудой — волоком, медленно, с усилием. Мешок был явно тяжёлый, человек — явно слабый для такого мешка.

Но глаза у него были другие.

Не пустые. Жуков заметил это сразу — как замечает прораб гнилую балку в нормальном перекрытии: что-то не то, что-то живое там, где не ожидал.

Горбатый лулу тащил мешок и смотрел на Жукова. Осторожно. Быстро — глянул и отвёл взгляд, глянул и отвёл. Как смотрят, когда хотят убедиться, что тебя заметили, но не хотят, чтобы это заметил кто-то третий.

Жуков отвернулся. Продолжил работу.

[Выполнено: 25 кг / 50 кг].

Таблица на периферии мигнула. Новая строчка:

[Внимание: обнаружен потенциальный союзник.

Субъект "Горбыль", серия LU-4.

Уровень лояльности: НЕИЗВЕСТЕН.

Рекомендуется установить контакт (с осторожностью)].

Дед посмотрел на строчку.

— Союзник, — повторил он тихо. — Уже что-то.

Потом посмотрел на надсмотрщика — тот возвращался вдоль тоннеля, медленно, с палкой наперевес.

— Значит так, — сказал Жуков сам себе — Норму выполним. Осмотримся. Этого горбатого — пощупаем аккуратно. Систему эту чёртову — разберём, что она умеет. И вообще.

Он ударил киркой. Сильно. Порода отошла куском.

Таблица мигнула последний раз на сегодня. Внизу появилась новая строчка — скромная, без красного, без предупреждений.

[Уровень повышен: 1 → 2.].

Жуков посмотрел на цифру. Уровень два. Ну и ладно. Работаем дальше.

Ударил киркой — и таблица мигнула снова. Резко. По-другому. Не зелёным — красным, и не строчка, а всё поле целиком, как аварийный сигнал на щите управления. Жуков таких сигналов за сорок лет навидался — красное мигает только когда что-то идёт совсем не так.

Он замер.

Текст разворачивался медленно — как будто сама Система не торопилась это показывать. Или, наоборот, давала время подготовиться.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ. ПРИОРИТЕТ: КРИТИЧЕСКИЙ].

[Получен входящий приказ от узла "ЭРИДУ-ЦЕНТРАЛЬНЫЙ".

Источник: Энлиль, Командующий Землёй.

Адресат: все активные единицы серии LU-7].

[Содержание приказа: серия LU-7 признана дефектной.

Причина: аномальные нейронные показатели, отклонение от базового шаблона послушания.

Решение: полная утилизация серии LU-7. Исполнение: через 30 дней].

Жуков стоял с киркой в руках.

Прочитал. Перечитал. Ещё раз перечитал.

[Утилизация серии LU-7].