Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 9. Цилиндр

У

Разбудили до рассвета.

Надсмотрщик — не тот, обычный, а новый, незнакомый — пнул нары ногой и сказал коротко: собирайся. Дед не переспрашивал. Научился: когда говорят «собирайся» незнакомым голосом — вставай сразу, вопросы потом.

Встал. Цилиндр — нашёл под соломой, куда спрятал с вечера, — сунул за пояс, под ткань, глубже. Угур рядом не спал — смотрел молча. Дед кивнул ему. Угур кивнул в ответ. Без слов — всё сказано.

Нин уже стояла у выхода. Значит — не только его.

Их вывели наружу — впервые за всё время не в шахту, а наверх, к поверхности. Рассвет только намечался, небо серело над краем скалы. Двор при шахте — большой, утоптанный, с платформами для руды и постройками вдоль стен.

Посередине стоял аппарат.

Дед смотрел на него и не мог сразу подобрать слово. Не самолёт — нет крыльев. Не вертолёт — нет винта. Что-то овальное, тёмное, с рядом отверстий по бокам. Метров двадцать в длину. Из-под брюха — слабое голубоватое свечение, и пол под ним чуть дрожал.

«Летающая тарелка,» — подумал Жуков. — «Ё-моё. Всё-таки летающая тарелка. Я всю жизнь знал, что они существуют — и вот, пожалуйста. Умер, попал в рабство, теперь ещё и на тарелке полетаю.».

Нинъурта стоял у аппарата. Увидел деда — кивнул коротко, как кивают на что-то запланированное. Их завели внутрь.

Внутри было темно тесно. Вдоль стен — узкие скамьи. Пара мутных кристалов слабо мерцали под потолком.

«Скотовозка» — понял Жуков.

Сел. Нин рядом. Несколько других из шахты — напротив.

Угур втиснулся последним — неловко, боком, левая нога не давала нормально шагнуть через порог. Пристроился в углу. Поймал взгляд деда. Кивнул. За Угуром втиснулся надсмотрщик и утащил его в другой отсек.

«Тоже взяли,» — отметил Жуков.

Люк закрылся.

Гул усилился — не громкий, но плотный, через пол, через скамью, через кости. Потом — лёгкий толчок вверх. И всё. Тряски не было. Аппарат шёл ровно, как хороший поезд.

— Летим, что ли? — сказал дед.

Нин кивнула.

Летели долго. Окон не было — не поймёшь куда и сколько. Дед считал время — получалось часа три, может четыре. Темно, тепло, гудит.

«Иван Петрович Жуков, сварщик пятого разряда, пенсионер, конспиролог — летит на летающей тарелке,» — думал он. — «Если бы рассказал сыну — не поверил бы. Хотя сын давно уже считает, что я с приветом на почве склероза церебральных артерий. Пусть теперь попробует поспорить».

Цилиндр под тканью был тёплым. Дед нащупал — на месте. Хорошо.

Он закрыл глаза. Думал.

Угур — остался в шахте. Это плохо. Первый и пока самый надёжный человек в том, что Жуков про себя называл «командой», хотя команда из двух человек — это скорее просто два человека с общей проблемой. Угур умеет молчать, умеет держаться у жил, умеет читать ситуацию без слов. Такие — редкость.

Система давала квест: найти четверых пробуждённых. Нин он нашёл — вот она, сидит рядом, смотрит в стену аппарата с тем же выражением, с каким смотрела в породу в шахте. Одна. Трое — там. В шахте. Он их видел — Система отмечала точками, когда попадали в поле зрения. Живые глаза среди пустых. Но подойти не успел, поговорить не успел, даже имён не знал.

«Ё-моё,» — подумал Жуков. — «Не успел».

Не то чтобы рассчитывал за несколько дней собрать армию. Но — не успел, и это факт.

Теперь вопрос другой: — новое место. Эриду. Тоже будут пробуждённые. Статистика — она везде одинаковая. Если в одной шахте нашлись четверо с живыми глазами среди сотни — значит, на новом месте тоже найдутся. Надо только смотреть правильно.

«С нуля,» — решил дед. — «Начинаем с нуля. Угур был первым опытом. Нин — второй. Найдём».

Гул аппарата — ровный, постоянный, как трансформатор на подстанции.

Посадка — такая же, как взлёт, вертикально. Люк открылся. Снаружи — жара, яркий свет, запах воды и чего-то пряного, незнакомого.

У трапа стоял надсмотрщик. Не тот, что в шахте — другой. Крупный, с широкими плечами, в тёмном плотном одеянии. Лицо — непроницаемое. На поясе — два жезла, один длиннее другого. В руках — что-то вроде связки браслетов. Вывели только из одного отсека. Второй, где Урук, был закрыт.

— Руки, — сказал надсмотрщик.

Дед протянул. Надсмотрщик защёлкнул браслет на запястье — металлический, плотно, без зазора. Не больно, но чувствуется. Холодный.

— Сидеть тихо, — сказал надсмотрщик. — Вопросов не задавать. Не отставать. — Помолчал. — Иначе — боль.

И прикоснулся жезлом к плечу деда — коротко, на долю секунды.

Жуков взвыл.

Не от страха — от неожиданности и от того, что это было по-настоящему больно. Резко, сразу, как будто кто-то воткнул раскалённый прут прямо в нерв. Тело дёрнулось само — не успел остановить.

Секунда — и прошло. Полностью, без следа. Только в голове ещё звенело.

— Уровень один, — сказал надсмотрщик. Без интонации. — Бить буду сразу уровнем пять. Не сдохнешь. Но запомнишь надолго.

Дед выдохнул. Выпрямился.

— Уже запомнил, — сказал он.

Надсмотрщик посмотрел на него. Ничего не ответил. Пошёл вдоль шеренги — надевал браслеты остальным.

«Профессионал,» — подумал Жуков, потирая плечо. — «Ни злости, ни удовольствия. Просто работа.»

У края посадочной площадки ждала повозка. Широкая, низкая, без колёс — висела над землёй на том же голубоватом свечении, что и аппарат. Платформа с бортами по пояс, скамьи вдоль. Надсмотрщик сел впереди, прибывшие — сзади.

Тронулись плавно, без рывка.

Двигались через город — широкая улица с каналом посередине, перекрёсток, потом — выше, плотнее. Дома из того же гладкого материала, что и всё аннунакское, только здесь они были разными по высоте — одни в два человеческих этажа, другие в три, четыре. Где-то — надстройки, переходы между зданиями. Не посёлок при шахте — настоящий город — с планировкой, с потоками повозок.

Люди — лулу, — двигались по краям улицы. Несли, тащили, шли куда-то. Имплант делал своё дело — никто не смотрел по сторонам, никто не разговаривал попусту. Деловитая, полезная масса.

Иногда — аннунак. Высокий, золотистый, двигается иначе — медленнее, шире. Лулу расступались, не глядя.

«Рефлекс,» — подумал Жуков. — «Вбитый на уровне нейронов. Даже смотреть не надо — имплант скажет, когда и куда отойти».

Нин — по другую сторону, смотрела вперёд. Дед следил за городом и думал: это — не шахта. Шахта была изолированным объектом. Это — система. Большая, отлаженная.

Такую систему не сломаешь одним ударом. Такую систему меняют изнутри, медленно, по одному кирпичу.

«Ладно,» — согласился дед сам с собой. — «Начнём с кирпича».

Повозка остановилась у высокой стены в глубине квартала. Ворота — тяжёлые, из тёмного металла. Надсмотрщик что-то сделал — не видно было что — и ворота открылись.

— Выходи, — сказал он.

Браслеты снял. Завёл внутрь. Прошли через двор — ровный, каменный, с несколькими постройками по периметру. Главное здание — три крыла, высокие потолки, тот же матовый гладкий материал везде. Чище и новее, чем в шахте.

У входа стояла женщина.

Надсмотрщик остановился. Кивнул ей. Сказал коротко:

— Принимай. Сдаю.

И ушёл.

_ _ _ _ _ _ _ _ _

Невысокая, крепкая, с тёмными волосами, уложенными назад. Лет сорок пять, не меньше — для лулу это много, значит при деле давно. Руки сложены перед собой. Лицо — спокойное, деловое, без враждебности. Смотрела на прибывших как смотрят на новый инструмент: оценивает, куда поставить.

— Вы прибыли в Эриду, главный город. Я Шубур, — сказала она. — Веду хозяйство Нинъурты. Вы поступаете под моё начало. Пойдём.

Не спросила имён. Не объяснила, зачем привезли. Просто — пошла.

Дед пошёл следом. За ним — Нин, остальные.

«Хозяйка,» — определил Жуков. — «Только хозяйство чужое».

Комната была в левом крыле — две лежанки вдоль стены, узкие окна под потолком. Шубур остановилась в дверях.

— Отдых — сейчас. Через час — объяснение. — Посмотрела на каждого по очереди. — Не ходить по дому самостоятельно. Пока не скажу — сидеть здесь.

Развернулась и ушла.

Дед первым делом проверил цилиндр — на месте. Потом огляделся.

Потолок — четыре метра, не меньше. Гладкий, без единого шва. Вспомнился Карлов — главный инженер завода, который в девяносто первом носился с идеей «монолитных перекрытий будущего». Видел бы сейчас. Было тебе будущее — только лет на шесть тысяч раньше запланированного срока.

Нин устроилась на второй лежанке молча. Посмотрела на него.

— Живём, — сказал дед.

— Живём, — согласилась она.

Тело молодое — в этом был особый издевательский смак: в голове годы ворчания и привычки ждать боли, а мышцы не ноют. Дед привык, что утро начинается с борьбы — встать, разогнуться, переждать первые минуты. А тут — встал. Просто встал.

«Как будто мне тридцать,» — подумал Жуков. — «Вот же зараза».

[ОБНОВЛЕНИЕ СТАТУСА]

[Локация: Жилой комплекс, Эриду. Сектор: Исследовательский. Доступ: ОГРАНИЧЕННЫЙ]

[Рекомендация: изучить доступные помещения. Выявить возможные точки интереса]

— Выявить, — пробурчал дед. — Нашёл исследователя.

Он лёг, закрыл глаза. Думал.

Через час — Шубур вернётся и объяснит что к чему. Это хорошо. Дед не любил действовать вслепую.

- - — - - — - -

Шубур вернулась ровно через час.

Без предупреждения, без стука. Встала у двери, сложила руки.

— Встали. Идём.

Она водила их по дому методично — как водят новых работников по объекту перед тем, как поставить задачу. Только нужное.

Центральный зал. Кухня. Двор. Второй этаж — коридор, три двери.

— Первая дверь — архив, — сказала Шубур у лестницы. — Туда не входить. Никогда.

— Почему? — спросил дед.

Шубур посмотрела на него. Без удивления, что спросил. Просто ответила:

— Там хранятся ме. Если тронешь — либо умрёшь сразу, либо Нинъурта убьёт потом.

— Понятно, — сказал Жуков. — А вторая дверь?

— Лаборатория. Тоже нельзя. Нинъурта работает там сам. Людей не пускает.

— Третья?

— Его комната. — Пауза. — Этот вопрос можешь не задавать.

Дед кивнул. Логично.

— Теперь — зачем вас привезли, — сказала Шубур. Сказала буднично, как говорят то, о чём все думают но никто не спрашивает.

Все чуть подтянулись.

— Нинъурта начинает новый цикл. Исследования. Ему нужны рабочие руки при доме — не в шахте. Готовить, убирать, чинить, носить. — Она обвела взглядом прибывших. — Кто что умеет — скажете мне после. Распределю задачи.

— Только это? — спросил дед.

Шубур посмотрела на него — чуть дольше, чем на остальных.

— Нинъурта выбирал сам. Кого брать.

Жуков понял: она знает больше. И не скажет — пока не посчитает нужным.

— Нинъурта — как с ним? — спросил дед. — Характер какой?

Шубур помолчала секунду.

— Не замечает, — сказала она наконец. — Вас не замечает. Вы для него — инструмент. Пока инструмент работает — всё хорошо. Если сломается — починит или заменит.

— Это не характер, — сказал Жуков. — Это отношение.

— Это и есть характер, — возразила Шубур ровно. — Не злой. Не добрый. Вам этого достаточно.

Дед смотрел на неё. Она была права — по крайней мере, с практической точки зрения.

— Распорядок, — продолжила Шубур. — Утром — еда в кухне, сами берёте. Вечером — я приношу. Работа начинается после еды. Я скажу — кто что делает. Во дворе — можно. В доме — в отведённых комнатах. Выходить за ворота — нельзя без сопровождения.

— Совсем нельзя? — уточнил Жуков.

— Совсем. — Она посмотрела на него спокойно. — Это не шахта. Здесь не бегут. Незачем.

— Понятно, — сказал дед. И подумал: «Незачем — это её слова. Не мои. Значит — есть за чем. Ещё как!»

Шубур повела их обратно вниз. У кухни остановилась.

— Голодные — берите. — Кивнула на накрытые ёмкости на столе. — Норма — двойная. Нинъурта велел: рабочий материал при доме кормить хорошо.

— «Рабочий материал», — повторил дед тихо.

Шубур услышала.

— Да, — сказала она просто. — Рабочий материал. — Пауза. — Привыкнешь.

— Не привыкну, — сказал Жуков.

Шубур смотрела на него ещё секунду. Потом — без комментариев — повернулась и пошла по своим делам.

Дед смотрел ей вслед.

«Давно здесь,» — думал он. — «Всё знает. Всё видит. И всё равно — «привыкнешь». Значит, или сломалась, или — умеет притворяться, что сломалась».

Он взял миску. Поел.

- -

Угур появился ближе к полудню.

Огляделся, нашёл деда взглядом, кивнул — коротко, как старому знакомому. Как будто не было ни аппарата, ни полёта, ни нового места. Просто — вот он, и вот дед, и всё нормально.

— Живёшь, — сказал.

— Живу, — согласился Жуков. — Тебя тоже взяли?

— Взяли, — сказал Угур. — Утром. После вас. Везли отдельно.

— Нинъурта?

— Надсмотрщик. Сказал — собирайся. Куда — не объяснил.

Дед кивнул. Значит, не только деда с Нин — Нинъурта выгрёб несколько человек. Зачем Угур — интересный вопрос. Серия LU-4, бракованный, водонос. Не аномальный нейросигнал, не улучшенная серия. Просто — десять лет в шахте, всё видел, всё знает.

«Может, именно поэтому,» — подумал Жуков. — «Старый инвентарь. Который знает, как всё устроено».

Угур обвёл взглядом комнату — потолок, лежанки, узкие окна.

— Нинъурта дал хорошую комнату, — сказал он. — Лучше, чем в казарме.

— Золотая клетка, — поправил дед. — Высокий потолок — это ещё не свобода.

Угур посмотрел на него как на человека, который жалуется на размер пайки в голодный год. Промолчал.

Дед вздохнул.

— Ладно. Садись. Разговор есть.

Угур сел на край лежанки — осторожно, привычно берёг левую ногу. Нин устроилась у окна, смотрела наружу. Или делала вид.

Жуков достал цилиндр.

Угур увидел — и лицо его изменилось. Не испугался. Что-то другое: узнал.

— Откуда, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Из тайника. — Дед положил цилиндр на колено. — Ты знал, что он там?

Долгая пауза.

— Слышал, — сказал Угур наконец.

— «Слышал» — это как? Кто говорил?

— Те двое. Что пропали.

Дед кивнул. Значит, не зря думал про совпадение. Нашли цилиндр — и исчезли. Связь прямая.

— Что с ними случилось?

Угур пожал плечом — одним, правым, левое не поднималось нормально.

— Не знаю. Никто не знает. Говорили: нашли что-то старое. Из времени, когда богов ещё не было здесь. — Помолчал. — А потом их не стало.

— Боги забрали?

— Может, боги. Может — сам ушёл, кто знает. — Угур посмотрел на цилиндр прямо, в упор. — Ты это не трогай.

— Поздно, — сообщил дед. — Уже трогаю.

Угур поморщился.

— Убьют.

— Мне это уже говорили. И ничего — живой пока.

— Пока живой.

— Угур, — сказал дед терпеливо. — Ты знаешь что-нибудь про Игигов?

Пауза стала другой. Длиннее. Угур смотрел в пол.

— Знаю, что говорить нельзя.

— Я не на площади прошу говорить. Нас здесь трое.

— Трое — уже много, — сказал Угур.

Дед посмотрел на него. Потом — на Нин. Нин по-прежнему смотрела в окно, но спина была прямая, напряжённая.

— Ладно, — сказал Жуков. — Не сейчас. Но к этому разговору я вернусь.

— Знаю.

— И ты знаешь больше, чем говоришь.

— Знаю, — повторил Угур. — Поэтому живой. Понимаешь?

Дед понял.

Угур встал — неловко, через правую ногу.

— Нинъурта — не злой, — сказал он у двери. — Не добрый. Но не злой. Это важно.

— Важно, — согласился Жуков. — И всё равно я отсюда уйду.

Угур остановился. Обернулся.

— Куда?

— Не знаю ещё. — Дед посмотрел в окно — на узкую полоску неба, синего, безоблачного, раскалённого. — Но уйду. Не в ту сторону, куда они показывают.

Угур постоял. Потом хмыкнул — коротко, через нос. Почти как смех.

И вышел.

- -

Ночь пришла резко — как всегда здесь, без сумерек. Только что солнце жгло через щели окон, и вот уже темно. Месопотамия не умела прощаться с днём постепенно.

Нин спала. Жуков лежал на спине и смотрел в потолок.

Цилиндр лежал рядом, в руке. Так и не убрал с вечера. Тёплый. Ровно тёплый, всё время.

«Масонская грелка,» — подумал дед без злости. Просто констатировал.

Он не засыпал. Не то чтобы не мог — тело устало за день нормально. Просто лежал и ждал. Сам не понимал — чего.

Цилиндр потеплел сильнее.

Не резко — постепенно, как закипающий чайник. Дед почувствовал — сжал чуть крепче.

И тогда — пошло.

Не сон. Не галлюцинация. Что-то другое — как будто кто-то включил экран прямо в голове, чёткий, без помех. Просто — вот оно.

Лаборатория.

Огромная, холодная, залитая белым светом без видимого источника. Стены гладкие — тот же материал, что у Нинъурты, только чище, новее. Столы длинные, в несколько рядов. На столах — что-то, что дед не сразу понял. Потом понял.

Сосуды. Прозрачные. В сосудах — живое.

Не люди ещё. Но уже — что-то. Зародыши. Десятки. Сотни, может. Лежат ровными рядами, плавают в мутноватой жидкости, подключены к тонким золотым нитям. Те самые нити — дед узнал их сразу. Такие же, что у него в голове.

Над сосудами — фигуры. Высокие. Три метра, не меньше. Двигаются вдоль рядов, смотрят, делают что-то инструментами. Спокойно, деловито. Как на заводе у станков.

Потом — крупнее. Как будто камера подъехала.

Две полосы. Яркие, синеватые, висящие в воздухе. Дед понял: схема. Генетическая. Он таких не видел никогда в жизни, но Система услужливо подсветила: хромосомы. Две пары. Рядом — ещё две. Четыре всего.

И вот — фигура с инструментом. Медленно, точно. Берёт две пары — и соединяет. Аккуратно, встык. Как сваривают две трубы.

Дед смотрел на это и чувствовал что-то странное в груди. Не боль — узнавание. Он варил металл. Он знал, как выглядит шов. Так и выглядит — «теперь это одно целое, и назад не разобрать».

Две пары стали одной. Было сорок восемь хромосом — стало сорок шесть.

Готово. Быстро.

Следующий образ пришёл сразу.

Женщина — человек, выросший из тех сосудов. Лежит. Вокруг — фигуры в белом. Блеск инструмента. Надрез — точный, быстрый. И потом — крик. Первый крик нового существа.

Кесарево. Дед узнал и это. Жена рожала так — второго, Серёжку. Помнил тот коридор роддома, помнил как стоял и не знал, куда деть руки.

Здесь никто не стоял в коридоре. Здесь просто делали работу.

Всё оборвалось.

Резко — как выдернули штепсель. Темнота, потолок, тишина. Нин дышит ровно. Снаружи — ночной город, чьи-то голоса, собачий лай.

Дед лежал и не двигался.

Цилиндр в руке — горячий. Почти обжигающий. Потом, через минуту — начал остывать. Медленно, как будто отдал всё, что мог, и устал.

«Ё-моё,» — подумал Жуков.

Больше ничего не думал — просто лежал.

Потом всё-таки начал думать.

Лаборатория — настоящая. Не выдумка. Цилиндр показывал что-то записанное — как плёнка, как архив. Кто-то снял это на память. Или как доказательство.

Хромосомы — соединили. Взяли четыре пары и сделали две. Специально. Не ошибка, не природа. Руками.

Зачем?

Дед думал. Инженерное мышление — оно такое: если убираешь деталь, значит, деталь мешала. Или — убирают, чтобы ограничить.

«Ограничить,» — решил он. — «Если хочешь сделать инструмент послушным — убери всё, что даёт самостоятельность». Это ж надо было так изгалиться. Прямо в основе. На уровне, куда не доберёшься.

Он сжал кулак — медленно, почувствовал силу молодых пальцев.

«Или всё-таки доберёшься,» — подумал Жуков. — «Вопрос только — как».

Цилиндр в руке был уже холодный. Просто металл. До следующего раза.

- -

Утром разболелась спина.

Не сильно. Не так, как в прошлой жизни — когда вставал в шесть утра и первые минуты просто стоял, держась за спинку кровати, пережидал. Здесь — тупая, ноющая, едва заметная. Как намёк. Как привет из памяти.

Тело молодое. Спина болеть не должна.

Дед сел на лежанку. Потёр поясницу — машинально, по старой памяти.

И вдруг — встало всё вместе. Как в хорошей сварке, когда детали наконец совпали и шов лёг ровно.

Видение ночью: хромосомы, которые соединили намеренно. Убрали два из четырёх. Ограничили потенциал.

Угур со своей ногой — с рождения такой. Нин — маленькая, хрупкая, хотя серия улучшенная. Рабыни в казарме, которые рожали тяжело, кричали по-страшному, и не все выживали. Все — молодые. Все — должны были быть здоровее.

И спина. У всех. У каждого раба в шахте — ныла спина. Дед думал — работа, нагрузка, плохие условия. А вдруг — нет?

«Вот же суки. Вот же золотые черти».

Он встал. Прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Думал.

Если хочешь держать раба под контролем — можно строить заборы и ставить надсмотрщиков. Дорого, ненадёжно. А можно — проще. Сделай так, чтобы раб всегда был чуть хуже, чем мог бы. Чуть болезнее. Чуть меньше жил. Чтобы на бунт просто не хватало сил — физически не хватало.

Постоянная боль в спине. Тяжёлые роды. Короткая жизнь.

Не природа. Не случайность. Дизайн.

«Нас даже не доделали нормально,» — понял дед. — «Намеренно не доделали. Это не брак производства. Это — техническое задание. Или как говорят молодые в ютубе — не баг, а фича».

Он остановился у окна. Снаружи — Эриду просыпался. Голоса, скрип, запах дыма. Где-то — колокол или что-то похожее. И где-то в этом городе сейчас такие же, как он, несли воду, чинили стены, таскали грузы.

И у каждого ныла спина.

И никто не знал — почему на самом деле.

Жуков смотрел в узкую щель окна и чувствовал что-то, чему не сразу нашёл название. Не злость — злость была привычная, рабочая. Это было что-то холоднее. Спокойнее.

Ясность.

«Я всю жизнь знал, что так и будет,» — подумал он. — «Знал, что за каждым чипом, за каждой нейросетью, за каждым «для вашего удобства» — стоит кто-то, кому удобно, чтобы ты не думал лишнего. Только не знал, что это буквально. Что прямо в хромосомах».

Система мигнула — тихо, без предупреждения.

[Скрытый квест обновлён.]

[ «Наследие». Новые данные получены. Фрагмент: «Намеренные ограничения серии LU». Статус анализа: 12 %. Рекомендация: продолжить взаимодействие с объектом «Ме».]

— Продолжить взаимодействие, — пробурчал дед. — Умник нашёлся. Сам знаю.

Он помолчал.

— Хотя «двенадцать процентов» — это что, я видел только начало?

Система не ответила. Конечно.

«Ё-моё,» — подумал Жуков. — «Там ещё восемьдесят восемь».

Вернулась Нин — с едой, двумя широкими мисками. Поставила на пол, села, стала есть молча. Дед сел напротив.

Ел и думал.

Потом поднял взгляд на Нин.

— Скажи. У тебя спина болит?

Нин посмотрела на него — спокойно, без удивления.

— Всегда, — сказала она просто. — С утра. Немного.

— С рождения?

— Не знаю. Сколько себя помню — болит.

Дед кивнул.

— У всех так?

— У всех, — сказала Нин. — Это нормально.

— Нет, — сказал Жуков. — Это не нормально. Это — специально.

Нин смотрела на него. Не поняла. Или — поняла, но не знала, что с этим делать.

Дед доел. Поставил миску.

— Ничего, — сказал он. — Разберёмся.