Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 19. Новое — хорошо забытое старое

Дед проснулся раньше всех.

Это было привычно. Семьдесят девять лет — или сколько там ему теперь считать? — организм давно решил, что спать до рассвета непозволительная роскошь. Тело молодое, а рефлексы старые. Один из его личных парадоксов.

Полежал немного, позырил в прореху в крыше. Звёзды уже побледнели — небо переходило из чёрного в тёмно-синее, медленно, без спешки. Хорошее небо. Без рекламных баннеров, без самолётных следов, без вышек 5G на горизонте.

«Хотя вышку они тут, наверное, называют как-нибудь по-своему,» — подумал он. — «Сигнальный зиккурат. Или месопотамский роутер».

Где-то в голове слабо пульсировало — не тревожно, почти незаметно. Вчерашнее «Завтра». Тёплое, как будто кто-то подержал руку на лбу. Не Энки — Энки другой, у него интонации профессора на экзамене.

Дед встал тихо, не потревожив никого. Подобрал сандалию. Вышел из-под навеса.

Третий костёр совсем угас — только серый пепел. Четвёртый тлел. Кто-то из Арановых людей дежурил у огня — дед не стал смотреть, кто.

Пошёл к ручью.

Хава стояла у воды.

Накидка была брошена на плоский камень у берега. Она стояла по колено в воде — в одном тонком полотне, намокшем снизу, прилипшем к коже. Наклонилась, зачерпнула ладонями воду, плеснула себе в лицо. Выпрямилась. Откинула голову назад — замерла так, лицо к светлеющему небу. Вода стекала по шее, по ключицам, уходила дальше — туда, куда влажная ткань облегала всё, что под было под тканью.

Дед остановился.

Стоял и смотрел. Дольше, чем следовало.

Тонкая. Не по-детски — по-женски тонкая: в талии такой перехват, что казалось — ладонями обхватить и пальцы сойдутся. Бёдра плавные, округлые, ткань их не скрывала — только намекала, и намёк этот был совершенно недвусмысленный. Шея длинная. Линия от уха до плеча — такая, что у деда что-то коротко замкнуло в голове, и он одёрнул себя — хоть и не сразу.

«Жуков,» — сказал он себе наконец. — «Семьдесят девять лет тебе. По паспорту. Помнишь паспорт?»

Тело ответило. Молодое, двадцатилетнее, совершенно бессовестное тело ответило коротко и ясно: паспорт — бумага, а тут — вот это.

«Тебе слова не давали,» — сказал он телу.

Тело не согласилось.

«Ладно,» — сдался дед. — «Стой тут молча хотя бы».

Он перевёл взгляд на воду. На камыш. На противоположный берег. Камыш был совершенно ни при чём, но смотреть на него было безопаснее.

Он вспомнил тёщину библиотеку. Галинина мать держала полки аккуратно — Пушкин, Толстой, подписные издания. И где-то на нижней полке, за справочником по домоводству, стояла тонкая книжечка. Издание семьдесят третьего года. Антирелигиозная агитация. Зачем-то пролистнул и обнаружил главу про «Песнь Песней». Как пример, про развращенное феодальное общество, не познавшего ещё морального кодекса строителя коммунизма.

"..глаза твои голубиные под кудрями твоими; волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской;

зубы твои — как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними;

как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими;

шея твоя — как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем — все щиты сильных;

два сосца твои — как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями…"

«Вот же зараза,» — подумал он. — «Поэт этот, Соломон, знал, о чём писал».

— Не спишь? — сказал он вслух.

Хава не вздрогнула. Обернулась медленно — как человек, который слышал шаги давно и просто ждал. Волосы распущены, длинные, мокрые на концах, тёмные, прилипли к шее. Смотрела без удивления и без смущения. Просто смотрела — прямо, спокойно, как умела только она.

— Давно, — сказала она.

У деда перехватило что-то в горле. Он кашлянул.

— Ручей холодный?

— Нет.

Она вышла из воды, взяла накидку с камня, набросила на плечи. Потянулась за деревянным гребнем — значит, шла сюда намеренно. Начала расчёсывать волосы, не глядя на него.

Дед сел на берег. Умылся. Прохладная вода немного помогла.

— Как нога? Беспокоит? — спросил он.

Порез на ноге она замотала вчера сама, молча. Дед замечал, как ходит — почти незаметно, но чуть берегла правую.

— Заживает, — сказала Хава. — Беспокоит не это.

— А что?

— Думаю про старика. Зу. Аран говорит — он знает что-то важное.

— Я тоже думаю, — сказал дед.

— Тебе Система что-то показала?

— Пульсирует. Не кричит, не приказывает. Как компас.

— Что такое компас?

— Штука, которая показывает, куда идти. Но сама не идёт. Идёшь ты.

Хава посмотрела на него — серьёзно, без улыбки, но как-то иначе, чем обычно.

— Ты странный, — сказала она.

— Это комплимент?

— Да.

Дед хмыкнул. Встал, вытер руки о штаны. Небо уже светлело по-настоящему — розово, с той стороны, откуда приходит утро.

— Идём, — сказал он. — Пока все не проснулись.

Она убрала гребень и пошла рядом. Не за ним — рядом.

Дед смотрел вперёд и думал про шею как башню из слоновой кости, и про воду которая не угасит, и про то, что тёща была умная женщина — держала интересные книги там, где их так вот сразу и не найдёшь.

«Эх, Жуков, Жуков,» — думал он. — «Куда тебя занесло».

И непонятно было — это про Месопотамию. Или уже нет.

- - — - -

Лагерь проснулся быстро — без раскачки, без вялого утреннего бормотания. Люди Арана вставали как по команде: кто за хворостом, кто к воде, кто уже жевал что-то на ходу. Никакой суеты — просто работа. Дед смотрел на это и думал, что бригада у Арана поставлена неплохо. Получше, чем у иных прорабов, которых он знал.

Костёр разожгли быстро. Еда была простая — зерно, размоченное с вечера, какие-то листья, горсть сушёных плодов. Дед ел молча, сидел рядом с Угуром. Угур тоже молчал — он вообще предпочитал молчать, когда не было необходимости говорить. Это дед в нём ценил.

Аран подсел без предупреждения. Просто взял и сел напротив — как человек, у которого нет времени на вступления.

— Зу, — сказал он. — Ты хотел знать.

— Хотел, — сказал дед. — Напомни-ка. Что там про этого Зу?

— Он с третьей стоянки. Сам не ходит к людям. Если хочешь говорить — иди ты.

— Что он за человек?

Аран пожевал. Подумал — не долго, но по-настоящему, не для вида.

— Старый. Старше всех в лагере. Старше, чем выглядит, наверное. Говорит мало. Когда говорит — все слушают.

— Откуда он?

— Первая серия.

Дед поднял взгляд.

— Первая?

— Так он сам говорит. Я не проверял.

Дед положил еду на колено. Первая серия — это до всех переработок, до того, как Нинхурсаг отладила параметры. Экспериментальная партия. Аннунаки тогда ещё не знали точно, что получится — срок жизни, выносливость, всё подбиралось на ходу. Это могло означать что угодно. В том числе — что некоторые параметры вышли иначе, чем планировалось.

Например, срок жизни.

«Помнит первый город,» — подумал дед. — «Не по рассказам. Сам помнит. Значит — видел Эриду ещё строящимся. А может, и раньше».

— Он помнит игигов? — спросил дед.

Аран посмотрел на него.

— Говорит — да. Я не знаю, что такое игиги.

— Те, кто был до нас, — сказал дед коротко. — Рабочие. Которых заменили нами.

Аран кивнул — без лишних вопросов. Принял информацию, убрал, пошёл дальше.

— Он знал, что ты придёшь, — сказал Аран.

— Что?

— Спросил про тебя вчера вечером. До того, как я ему что-то сказал. Описал — кто ты. Сказал: придёт человек с предметом из игигового металла.

Дед помолчал.

Цилиндр лежал у него за поясом. Он достал его — посмотрел. Металл тускло блеснул в утреннем свете. Тёплый, как всегда. Чуть теплее обычного, показалось.

«Живой архив,» — подумал он. — «Сидит на третьей стоянке и уже знает, кто я. Это или очень хорошо, или очень плохо. Опыт подсказывает — скорее всего, и то, и другое сразу».

Система молчала. Дизайн-код не мигал. Но что-то на краю сознания слабо пульсировало — как тогда в тоннеле, когда он подходил к игиговскому узлу. Узнавание. Не его — чужое, направленное на него.

— Когда идти? — спросил дед.

— После сбора. — Аран встал. — Я скажу ему.

Он ушёл — ровно, без лишних слов. Дед смотрел ему вслед.

— Интересный дед, — сказал Угур тихо, ни к кому особенно.

— Это ты про меня или про Зу? — спросил дед.

Угур дожевал. Пожал плечом — тем, которое не горбатое.

— Про обоих, — сказал он.

- - — - - — - - — -

Собрались за полчаса.

Дед смотрел и думал: хорошая бригада. Без криков, без толкотни — каждый знал своё место в колонне, знал, что берёт, куда идёт. Аран прошёлся вдоль, сказал несколько слов двоим, кивнул троим. Больше ничего. Тронулись.

Шли на юг. Тростниковые заросли постепенно редели, уступали место сухой земле с редкими акациями. Небо разгоралось — от розового к белому, потом к той выбеленной голубизне, которая здесь означала: скоро будет жарко. Дед шагал в середине колонны, Угур чуть сзади, Хава — левее, в своём обычном темпе: ровно, молча, чуть берегла правую ногу, но не показывала.

Нин догнала деда на третьей сотне шагов. Появилась сбоку — бесшумно, как умела.

— Двое пробуждённых, — сказала она без предисловий. — Идут с нами.

Дед посмотрел на неё.

— Откуда?

— Из группы Арана. Были там с первого сезона. Я почувствовала вчера, когда мы пришли. Резонанс слабый — они не умеют управлять, просто фоновый. Но настоящий.

— Они знают про себя?

— Один догадывается. Второй нет.

Дед шагал, думал.

«Два пробуждённых в группе сорока семи,» — считал он. — «Плюс Нин. Плюс я. Итого четыре. И это только здесь, только в этом лагере. А сколько таких по всему Абзу рассыпано? По другим шахтам, другим городам? Никто не знал, никто не собирал, никто не вёл учёт. Или вели?».

— Нин, — сказал дед. — Ты можешь чувствовать пробуждённых на расстоянии?

— Если не очень далеко. И если не мешает посторонний резонанс.

— Хорошо. Значит, задача такая: везде, где идём — ты слушаешь. Каждый пробуждённый, которого найдём — это имя, это лицо, это человек, которого надо знать. Не толпа, не единицы в списке — человек. Понятно?

Нин смотрела на него некоторое время.

— Ты думаешь уже как…

— Не договаривай, — сказал дед.

— Почему?

— Потому что как только такое говорят вслух, начинается ерунда. Людей переоценивают, потом разочаровываются. Я просто прорабом долго работал.

Нин помолчала. Потом сказала:

— У нас не было прорабов.

— Вот именно, — сказал дед. — Поэтому вы столько лет по тоннелям шхерились.

Нин не обиделась. Она вообще редко обижалась — обрабатывала информацию, как Система: приняла, разложила, двинулась дальше.

— Справа, — сказала она тихо через несколько шагов. — Видишь того, кто несёт вязанку?

Дед скосил взгляд. Среди людей Арана — молодой, жилистый, тёмный от загара. Шёл ровно, смотрел под ноги.

— Вижу.

— Первый.

— А второй?

— Позади. Женщина с серым платком.

Дед обернулся — ненавязчиво, как будто просто смотрит на колонну. Нашёл. Лет тридцать на вид, лицо спокойное, замкнутое. Идёт и не смотрит ни на кого.

«Вот так и живут,» — подумал он. — «Рядом — а не знают. Как на нашем заводе, честное слово: три цеха, двести человек — и каждый думает, что он один такой умный».

— Хорошо, — сказал он Нин. — Потом познакомишь. Не сейчас, не всей толпой. По одному, когда будет момент.

— Понятно.

Она отстала так же бесшумно, как появилась. Дед шагал дальше.

Солнце поднималось. Земля под ногами становилась тверже, суше — они уходили от воды, от тростников, в сторону, где аннунаки появлялись реже. Это дед уже понял по поведению Арана: тот выбирал маршрут не по прямой, а по логике. По логике людей, которые три сезона учились выживать в этом конкретном ландшафте.

Хорошая школа.

Дорогая, но хорошая.

- - — - - — - - — - -

Третья стоянка оказалась ещё дальше, чем дед думал.

Аран привёл его туда после полудня — когда группа встала на дневной привал у низкого глинистого берега. Большинство залегло в тень, а Аран кивнул деду: пойдём. Пошли вдвоём, без лишних зрителей.

Зу сидел под акацией в стороне от всех.

Дед увидел его ещё издали и остановился на секунду — просто посмотреть.

Старик. По-настоящему старый — не так, как бывает старым человек в сорок от тяжёлой работы, а иначе. Глубоко. Лицо — как кора старого дерева: морщины не поперёк, а вдоль, будто время шло по нему слоями. Волосы совсем белые, короткие. Руки на коленях — спокойные, тяжёлые, с такими суставами, какие бывают у людей, которые работали руками очень долго. Очень.

Сидел прямо. Спиной к акации, лицом — куда-то вдаль, в сторону горизонта. Не спал. Просто смотрел туда, где ничего не было.

Аран остановился в десяти шагах.

— Привёл, — сказал он.

Зу не обернулся. Сказал — в сторону горизонта, негромко:

— Знаю. Слышу его уже давно.

Голос был низкий, медленный. Каждое слово — отдельно, с паузой. Как человек, который давно не торопится.

Аран посмотрел на деда — мол, дальше сам — и отошёл. Встал поодаль, не мешал.

Дед подошёл. Сел рядом — не напротив, а рядом, так же как Зу — лицом к горизонту. Не стал стоять над ним. Это было правильно, он почувствовал сразу.

Помолчали.

Дед умел молчать. Сорок лет прорабом — научился: иногда надо просто сесть рядом с человеком и подождать, пока он сам не заговорит. Давить бесполезно. Особенно на таких вот — которые всё уже решили про тебя заранее, до твоего прихода.

— Цилиндр, — сказал наконец Зу.

Дед достал цилиндр. Положил на ладонь — протянул не отдавая, просто показал.

Зу повернул голову. Посмотрел — долго, внимательно. Глаза у него были светлее, чем дед ожидал. Почти жёлтые. Нечеловечески спокойные.

— Где взял? — спросил Зу.

— В тоннеле. Там был узел — законсервированный. Старый.

— Игиговский.

— Да.

Зу кивнул — как будто это подтверждало что-то, что он и так знал.

— Он сам пошёл к тебе, — сказал старик.

— В смысле?

— Цилиндр лежал там не для всех. Он ждал. Таких делали — с меткой. Кто подходит, тот и берёт. Остальные проходят мимо и не замечают.

Дед посмотрел на цилиндр в своей руке.

«Вот почему Угур не взял,» — подумал он. — «Хотя первым был у стены. Он просто не увидел».

— Ты знал игигов, — сказал дед.

— Знал, — сказал Зу.

— Лично.

— Лично.

Дед помолчал. Потом спросил — осторожно, как спрашивают про что-то, во что не вполне веришь, но очень хочешь понять:

— Какие они были?

Зу долго не отвечал. Смотрел в горизонт. Дед не торопил.

— Усталые, — сказал наконец Зу. — Они были очень усталые. Работали давно, долго. Аннунаки гнали их — как нас теперь. Но игиги помнили другое. Помнили, каково это — быть свободными. А это хуже, чем не помнить совсем.

— Почему хуже?

— Потому что знаешь, что потерял.

Дед ничего не сказал. Это было правильно сказано. Правильнее, чем он мог бы.

— Когда они подняли бунт, — продолжал Зу, — аннунаки испугались. По-настоящему испугались. Игиги — не мы. Они были почти как аннунаки по силе, по уму. И вот такие — бунтуют.

— Тогда Энки придумал нас, — сказал дед.

— Да. Но не все игиги согласились просто уйти. Часть согласилась отдать ДНК — Нинхурсаг брала образцы. Те, кто соглашался, знали, что делают.

— Зачем соглашались?

Зу повернулся к нему. Впервые — прямо, лицом к лицу. Желтоватые глаза смотрели без спешки.

— Затем, что хотели оставить что-то внутри. Передать. Не словами — словам не доверяли, слова теряются. Внутри — это другое. Внутри остаётся.

Дед смотрел на него.

— Послание?

— Послание, — подтвердил Зу.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Они сидели под акацией ещё долго.

Аран маячил поодаль — не уходил, но и не мешал. Хорошо держался. Дед отметил это краем сознания и вернулся к Зу.

— Что за послание? — спросил дед. — Что они вложили?

— Не знаю точно, — сказал Зу. — Никто не знает точно. Игиги сами не говорили — понимали, что аннунаки могут слышать. Говорили только намёками. Я был молодой тогда, слушал плохо.

— Жалеешь?

— Каждый день.

Дед покрутил цилиндр в пальцах. Металл был тёплый — как всегда. Или чуть теплее? Он не был уверен.

— Но ты знаешь, что оно есть, — сказал дед.

— Знаю. Чувствую. — Зу помолчал. — Вот ты. Ты чувствуешь, что в тебе что-то есть. Что-то, что растёт. Открывается по частям?

Дед смотрел на него.

— Система показывает мне это числами, — сказал он осторожно. — Процентами. Называет Дизайн-код.

Зу не удивился. Только кивнул — медленно.

— Я не знаю твоих слов, — сказал он. — Дизайн-код. Система. Но я знаю то, что за этими словами. Игиги вложили в нас больше, чем аннунаки хотели взять. Нинхурсаг брала образцы и думала, что берёт только то, что нужно. Но игиги были умнее. Они добавили своё. Тихо, в самую глубину — туда, где аннунаки не смотрели.

— Что именно?

— Не знаю точно, — повторил Зу. — Но те, в ком оно просыпается — становятся другими. Я видел нескольких за свою жизнь. Редко. Очень редко. — Он посмотрел на деда. — Ты — не редко. Ты — быстро. Я такого не видел.

«Ну,» — подумал дед. — «Ну и дела».

— А цилиндр тут при чём? — спросил он.

— Цилиндры — метки. Игиги делали их для выбранных. Тех, кому можно говорить. Тех, в ком оно уже началось. Цилиндр находит их сам — или они его. — Зу помолчал. — Тот тоннель. Он был закрыт давно. Ты первый, кто туда вошёл.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что цилиндр всё ещё там лежал.

Дед помолчал. Логика была железная.

«Значит,» — думал он, — «игиги спрятали цилиндр, законсервировали узел и ждали. Просто ждали — кто придёт. Тысячи лет, может. И вот пришёл я. Иван Петрович Жуков, семьдесят девять лет, сварщик пятого разряда, бывший прораб. Ёперный бабай. Если б они знали — заныкали бы цилиндр поглубже».

— Зу, — сказал он. — Ты сам. Ты тоже чувствуешь это в себе?

— Чувствовал, — сказал он наконец. — Давно. У меня не пошло дальше. Может, первая серия была слишком ранней. Может, игиги ещё не умели правильно вкладывать. Я — черновик. — В его голосе не было горечи. — Ты — другой.

Дед хотел что-то сказать — не знал что. Поэтому промолчал.

Система мигнула.

[Дизайн-код: 20 %. +4 % — получена информация об исходном замысле игигов. Контакт с носителем первичных данных подтверждён.]

Дед почти не обратил внимания. Почти.

«Четыре процента за один разговор,» — отметил он машинально. — «Раньше за главу едва один шёл. Значит, Зу — это не просто рассказчик. Это источник. Настоящий».

— Ещё вопрос, — сказал дед.

— Спрашивай.

— Ты ждал меня. Знал, что я приду. Как?

Зу посмотрел на цилиндр в руке деда. Потом поднял взгляд — прямо, без спешки.

— Потому что он начал теплеть, — сказал Зу. — Три дня назад. Просто начал теплеть сам по себе — я чувствовал издали. Цилиндр реагирует на того, кто уже далеко зашёл. Я понял: идёт кто-то. Скоро будет здесь.

Дед посмотрел на цилиндр в своей ладони.

Металл был тёплый.

Нет — горячий. По-настоящему горячий — не обжигающий, но живой, пульсирующий. Он не замечал, как это началось — просто в какой-то момент понял, что держит в руке что-то совсем другое, чем держал минуту назад.

И тут цилиндр засветился.

Не ярко. Не как факел. Ровный тёплый свет — золотистый, изнутри, равномерный. Без команды. Без касания особого. Просто — сам.

Дед смотрел на него.

В лагере за спиной кто-то оборвал разговор и замолчал. Потом ещё кто-то. Тишина распространялась — как круги по воде. Аран обернулся. Нин, которая стояла у дерева в двадцати шагах — резко выпрямилась.

Зу смотрел на цилиндр.

На его лице — впервые за весь разговор — было что-то кроме спокойствия. Не страх. Не удивление даже. Что-то старше этого — что-то из тех времён, когда он был молодым и слушал игигов и не понимал, что слушает.

— Значит, ты — тот, — сказал Зу тихо.

Дед смотрел на свет в своей ладони.

«Ни хрена ж себе,» — подумал он. — «Ни хрена ж, Жуков».

Больше слов не было.