Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 15. На свободу с чистой совестью

Три часа.

Дед повторил это про себя. Три часа до второго обхода. Значит — уйти нужно через два. С запасом.

Он сидел на своей циновке, не двигался. Снаружи — тишина. Двор спит. Охрана на дальних постах, внутри никого. Самое тёмное время перед рассветом — «час волка». Время, когда волка не отличить от собаки. Когда рождается больше всего детей и умирает больше всего стариков. Дед это выражение знал и уважал.

«Итак,» — думал Жуков. — «Инвентаризация».

Нож — есть. Самодельный, из обломка, зато баланс проверен. Лежит за поясом, под тряпкой. Кирка — стоит у стены. Тяжелая, с собой не взять — разведчик не ходит с киркой. Значит — кирку бросаем. Жалко, но бросаем. Цилиндр — на груди, в кожаном мешочке. Лежит надёжно, не гремит, не светится без команды.

Антисеть — вот с ней вопрос.

Дед осторожно припомнил ощущение, которое появилось вчера ночью после процедуры. Оно было на месте. Тихое, как слабый сигнал на плохой антенне. Не исчезло.

«Хорошо,» — отметил он. — «Работает».

Но работает ли в движении — это другой вопрос. В покое проверяли. В беготне по подземным ходам в темноте — не проверяли.

Это как новая прокладка в кране: слегка кран открутишь — держит, а откроешь воду на полную — не держит, зараза.

[Навык «Антисеть» Ур. 2. Статус: активен. Режим: пассивная защита. Примечание: активная блокировка сигнала доступна, но требует концентрации. Передвижение снижает эффективность на 20–35 %.]

«Двадцать-тридцать пять процентов,» — подумал дед. — «Это не катастрофа. Это рабочий допуск».

Встал. Тихо — без скрипа, без шарканья. Тело молодое, слушалось хорошо. Иногда Жуков ловил себя на удивлении от этого: привык, что колено болит, должно болеть! а оно — не болит. Странное чувство. Приятное, но всё равно странное — как подмена.

Нин была в трёх шагах, сидела на полу, обхватив колени руками.

Он это знал ещё до того, как повернулся. Ещё один побочный эффект апгрейда — даже не видишь, а чувствуешь присутствие. Особенно своей серии.

Смотрела на него.

— Угур пришёл? — спросил дед тихо.

— Ждёт у навеса. И Хава там.

— Хорошо.

Он подобрал нож, убрал кирку — положил у стены, аккуратно, чтоб не загрохотала. Инструмент бросать всегда жалко. Хороший инструмент — ценность.

«Прости, кирка,» — подумал он. — «Ты хорошая кирка. Но сегодня не твой день».

Нин встала рядом. Лёгкая, быстрая. Дед посмотрел на неё.

— Страшно тебе?

Нин подумала. Честно подумала — секунды три.

— Немного. А тебе?

Дед пожал плечами.

— Я сейчас работаю. Бояться надо перед работой. Когда работаешь, бояться поздно.

Нин чуть кивнула. Приняла как факт.

Они вышли в коридор.

— — —

У навеса стояли двое.

Угур — небольшой, сутулый силуэт, почти сливался с тенью от столба. Хава — прямая, как всегда. Дед увидел их ещё с порога и сразу подумал: хорошо, что не жались к стене. Жаться к стене — значит нервничать. А нервный человек на ровном месте делает шум.

Двор был пустой.

Луна зашла за облака — или что тут вместо облаков, дед не разбирался в местной метеорологии. Темно было хорошо. По-рабочему тёмно.

— Всё тихо? — спросил он, подойдя вплотную. Почти без голоса — так, губами.

Угур показал три пальца. Потом указал в сторону восточной стены. Дед понял: трое снаружи, у восточных ворот. Значит, внутри никого на постах.

«Уже хорошо,» — подумал он.

Хава смотрела на него — спокойно, но внимательно. У неё был такой взгляд: не задаёт вопросов, но всё замечает.

— Нож взяла?

— Взяла.

— Угур?

Угур показал кусок кожаного ремня с камнем на конце. Праща. Простая, как мир, и в умелых руках — смертельная штука. Скромно, но со вкусом.

Дед кивнул.

— Идём. Я первый, Угур — за мной, вы замыкаете. Если я остановился — все стоят. Если я пошёл быстро — идём быстро. Без слов. Поняли?

Три молчаливых кивка.

«Хорошие люди,» — подумал дед. — «Золотые черти знали, что делают, когда проектировали модели TI и LU-7. Умные получились».

Он двинулся вдоль стены — медленно, ровно, как человек, у которого есть причина идти в эту сторону. Не крадётся — идёт. Разница важная. Крадущийся человек виден даже в темноте: по ритму, по напряжению. Идущий по делу — нет.

Это он знал не из шпионских фильмов — из жизни. Если идёшь по заводу с инструментом в руках и деловым видом, никто не спросит, куда и зачем. Если идёшь тихо, озираясь — остановят даже без повода.

Система молчала. Это было хорошо — значит, внешнего сканирования нет.

Северная стена приближалась.

Дед считал шаги автоматически. Тридцать два шага от навеса до прохода — он это знал точно, ходил два раза за последние дни под разными предлогами. Восемнадцать — от прохода до щели у основания.

Двадцать шагов.

Десять.

Проход.

Узкая щель между стенами — такая, что входишь боком, плечи цепляют глинобитную кладку. Внутри — полная темнота и пыль. Где-то лает собака — далеко, не здесь.

Дед остановился у основания стены. Присел.

Щель была там, где он её оставил. Никто не заложил, не засыпал. Сквозняк шёл — слабый, но ровный. Значит, с той стороны открыто.

«Ну,» — подумал он, — «вот и всё планирование».

Лёг на живот. Сунул руку вперёд — нащупал твёрдый пол, пустоту. Потянулся.

Прошёл.

Встал на той стороне — темно, пахнет землёй и чем-то старым, нежилым. Повернулся, подал руку. Нин проскользнула следом легко — маленькая, гибкая. Угур — с усилием, живот мешал, плечи мешали, но прошёл. Хава последней — молча, быстро.

Все четверо стояли в темноте.

Дед достал цилиндр из мешочка. Не команда — просто мысль, обращённая к нему. И цилиндр отозвался: слабое свечение, едва-едва, как уголёк под пеплом, когда на него подули. Не фонарь — контуры. Пол, стены, потолок.

«Вот и ночник,» — подумал Жуков. — «Спасибо, золотая железяка».

Тоннель уходил вперёд.

А потом вниз.

Не круто — градусов десять, может двенадцать. Но ровно. Без ступеней, без перепадов. Пол гладкий — не земляной, не глинобитный, а что-то среднее: плотное, как старый бетон, только тёмное. Дед прошёл метров пять и присел — провёл ладонью по полу.

Ровно. Выверено. Не строители рыли лопатами.

«Аннунаки делали,» — понял он сразу. — «Это не люди клали. Люди так не умеют — ни тогда, ни сейчас».

Это как сравнивать колхозный ДК в Тамбовской области (три ступеньки, крыльцо криво, дверь не закрывается) с аэропортом Шереметьево -2. Восемьдесят восьмой год, провожал племянника, Сашку, на соревнования — не помнил уже точно — то ли в Бразилию то что-то наподобие.

Стоял в зале и думал — вот, значит, как бывает, когда деньги есть и торопиться некуда. А потом возвращался на свой завод, смотрел на цеха — кривые, латаные, «и так сойдёт» — и понимал: разница не в умении. Разница в том, кому это надо.

Аннунакам было надо. Себе строили. А людей — людей строить не учили. Зачем учить инструмент?»

Угур шёл сзади и чуть левее — тихо, как умел только он. Хромота в тоннеле почти не мешала: идти медленно, пол ровный. Нин держалась у правой стены. Хава — замыкала, время от времени оглядывалась.

Сквозняк навстречу. Слабый, но постоянный.

«Хорошо,» — думал дед. — «Значит, с той стороны есть выход. Воздух ниоткуда не берётся. Закон физики — он и здесь закон, хоть аннунаки, хоть кто».

Свечение цилиндра чуть усилилось — само, без команды. Как будто реагировало на место. Дед заметил это, убрал в сторонку, но не стал отвлекаться. Потом.

Стены тоннеля были гладкими — и на них что-то было. Не надписи, не рисунки. Структура. Тонкие линии, почти невидимые — как прожилки в камне, только правильные. Слишком правильные.

Дед остановился. Поднёс цилиндр ближе.

Линии складывались в схему. Не карту — схему. Как принципиальная электрическая схема на ватмане: вот узлы, вот соединения, вот направления. И мелкие знаки — клинопись, только другая. Не та, которую он уже видел в цилиндре.

«Игиги писали,» — понял он вдруг. — «Не аннунаки. Те, кто здесь работал до нас. Оставили на память».

Что написано — не разобрать. Но сам факт: оставили. Значит, ходили. Значит, знали дорогу. Значит, тоннели существовали раньше, чем построили город сверху.

— Дальше? — тихо спросил Угур сзади.

— Дальше, — сказал дед. Убрал цилиндр.

Минут через десять тоннель расширился — немного, метра на полтора. И запах изменился. К земляному добавилось что-то металлическое, сухое. Дед шёл медленнее, внимательнее смотрел под ноги.

На полу — следы. Старые, почти стёршиеся. Широкие — не человеческие. Аннунаки тоже ходили здесь. Давно — пыль лежала ровным слоем поверх отпечатков.

«Давно бросили,» — отметил он. — «Лет сто, не меньше. Может, больше. Когда верхние дороги построили — эти стали не нужны. Забыли. Как у нас старые бомбоубежища под заводами: были, потом нет денег содержать — заварили и забыли. Но остались».

Система мигнула:

[Обнаружена зона пониженной активности нейросети. Дальность сканирования снаружи: снижена на 60 %. Рекомендация: использовать для перемещения.]

Дед прочитал. Почти улыбнулся.

«Шестьдесят процентов,» — подумал он. — «Вот почему те двое, что ушли раньше, дошли до восточных ворот. Не потому что умные были. Потому что под землёй их почти не видно. Жалко, что поймали снаружи — значит, выход не там, где надо было».

Он покосился на Нин. Та шла ровно, без признаков паники. Хорошо держится.

Хава — тоже. Только дышала чуть быстрее обычного. Темнота и теснота — не каждый спокойно переносит. Но молчала. Не жаловалась.

«Хорошие люди,» — снова подумал дед, почти раздражённо. — «Зачем таких в шахты? Это же всё равно что токарный станок пятого разряда ставить болты красить. Преступление против здравого смысла».

Угур остановился первым.

Дед поднял руку — стоп. Замерли все.

Впереди — развилка. Левый проход уходил дальше, чуть забирая к северу. Правый — круче вниз, уже, темнее. И из правого шёл другой сквозняк: не тёплый — прохладный. Глубинный.

Дед стоял и думал.

— — —

Два прохода. Два разных воздуха.

Левый — тёплый, сухой, с еле уловимым запахом реки. Канал где-то там. Угур говорил: те, кто уходил раньше, вышли за восточными воротами. Значит, левый проверенный. Или почти проверенный — те двое вышли, но их поймали снаружи. Дошли. Ошиблись только в том куда дошли.

Правый — прохладный, глубинный. Этот запах дед знал: земля, камень, и что-то ещё — металл и старая пыль. Шахтный запах. Только глубже, чем обычно.

Цилиндр в руке слабо пульсировал. Не светился — именно пульсировал. Ритмично. Как будто реагировал на правый проход.

«Вот же зараза,» — подумал дед.

— Нам влево, — сказал Угур тихо, но уверенно. — Я знаю. Те двое шли влево — дошли до ворот.

— И их поймали, — сказал дед.

— Снаружи поймали. Не здесь.

— Угу.

Дед смотрел вправо. Цилиндр пульсировал ровно — раз в три секунды, примерно. Как сердце у спящего человека.

Система мигнула скромно, без давления:

[Правый проход. Глубина: предположительно 15–20 м ниже текущего уровня. Сигнатура: совпадение с артефактом класса «цилиндр». Вероятность нахождения объектов аналогичного происхождения: высокая. Примечание: выход на поверхность — не обнаружен.]

«Выход не обнаружен,» — повторил дед про себя. — «Это тебе не налево».

Нин стояла рядом — молчала, но смотрела на него. Ждала.

Хава подошла вплотную, заглянула в правый проход. Потом посмотрела на деда.

— Там что-то есть?

— Возможно.

— Нам нужно выйти наружу.

— Знаю.

Она не спорила. Просто обозначила факт — и ждала, что он с этим сделает.

Жуков думал.

Вся жизнь его, в сущности, состояла из таких развилок: вот два пути, один понятный и рабочий, другой — неизвестный, но манящий. Налево коня потеряешь, направо премию. Он почти всегда шёл по понятному. Потому что прораб не может каждый раз экспериментировать — у него смета, сроки, люди.

Но сейчас он не прораб. Сейчас он беглый раб с ножом за поясом и цилиндром в руке, у которого нет ни сметы, ни сроков — только несколько часов темноты.

«Поймают снаружи,» — думал он. — «Те двое вышли и попались. Значит, просто выйти через ворота — не вариант. Нужно куда-то идти после выхода. Нужна точка. А если там, внизу, есть что-то, что эту точку даст?»

— Угур, — сказал он. — Ты знаешь, где ворота отсюда?

— Да. Минут двадцать влево, не больше.

— Хорошо. Двадцать минут туда плюс время на выход. Значит, есть ещё минут тридцать. — Дед повернулся к правому проходу. — Я схожу. Посмотрю. Если тупик — возвращаюсь. Вы ждёте здесь.

— Один? — спросила Нин.

— Один быстрее.

— Нет.

Дед посмотрел на неё. Нин смотрела в ответ — спокойно, но непреклонно. Такое выражение у неё было редко, но когда появлялось — спорить было бессмысленно. Дед это уже знал.

— Хорошо, — сказал он. — Нин со мной. Угур, Хава — здесь. Если через двадцать минут не вернулись — идёте влево без нас.

Угур открыл рот.

— Без нас, — повторил дед ровно. — Это не обсуждается. Хуже, если поймают четверых, чем двоих. Поняли?

Пауза.

Угур закрыл рот. Кивнул.

Хава — тоже. Без лишних слов. Умная.

Дед повернулся к правому проходу. Цилиндр пульсировал в руке — ровно, настойчиво. Как зуммер перед сваркой: внимание, сейчас начнём.

«Ну,» — сказал он себе. — «Поглядим, что там».

И шагнул вправо.

— — —

Правый проход сужался — сначала до ширины плеч, потом чуть шире. Потолок опускался. Дед шёл пригнувшись, Нин за ним — ей проще, ростом не вышла, почти не пригибалась.

Пульсация цилиндра усилилась. Уже не три секунды между ударами — две.

«Ближе,» — отметил дед. — «Что бы там ни было — ближе».

Ещё метров тридцать — и проход открылся в небольшую камеру. Потолок поднялся. Воздух — прохладный, почти холодный. И запах: что дед не мог назвать точно — как будто работающая электростанция рядом. Не гул — ощущение.

Он поднял цилиндр.

Камера была пустой.

Почти.

У дальней стены — ниша. В нише — ничего видимого, но цилиндр реагировал именно на эту нишу: пульсация превратилась в ровный свет, тихий и устойчивый. Дед подошёл. Провёл ладонью по стене — гладкая, тёплая. Теплее, чем должна быть на такой глубине.

Нин остановилась рядом. Смотрела молча.

Система:

[Обнаружен объект класса «Узел сети». Статус: неактивен. Назначение: ретрансляционный пункт нейросети поколения N-1. Тип: Игиги-стандарт. Данные: законсервированы. Доступ: требует ключ уровня «Цилиндр» или выше.]

«Узел сети,» — думал он. — «Ретрансляционный пункт. Игиги строили, значит. Своя сеть была у них — отдельная, до аннунаковской. И она — законсервирована. Не сломана. Не уничтожена. Просто выключена».

Он потрогал стену ещё раз. Тепло шло изнутри — ровное, живое.

«Живая,» — понял он. — «Машина спит, но не умерла. Семьдесят лет простоя — и готова к запуску. Как хороший советский трансформатор: законсервировали по правилам — хоть завтра включай. Не китайское говнецо».

— Что это? — тихо спросила Нин.

— Точка связи. Игиговская. Старая. — Дед убрал руку от стены. — Нам сюда надо будет вернуться.

— Когда?

— Не сегодня.

Он огляделся. Других выходов из камеры не было — только тот проход, которым пришли. Тупик в смысле движения вперёд. Но не тупик в смысле находки.

[Дизайн-код: 4 %. +1 % — обнаружен артефакт технологии предшествующего поколения.]

«Четыре процента,» — прочитал дед без особого энтузиазма. — «Растём помаленьку. Черепашьим шагом, но растём».

— Запомнила место? — спросил он Нин.

Нин кивнула. Она запоминала хорошо — лучше, чем дед привык ожидать от людей.

— Хорошо. Уходим.

— — —

Угур и Хава стояли там, где они их оставили. Угур — с пращой в руках, наготове. Хава — спиной к стене, смотрела на оба прохода одновременно. Правильно стоит.

— Нашли? — спросил Угур, когда они вернулись.

— Нашли, — сказал дед. — Потом расскажу. Идём влево.

Угур не стал спрашивать дальше. Развернулся. Пошёл.

Левый проход шёл ровно — ни вверх, ни вниз. Воздух теплел. Запах реки становился отчётливее. Дед шёл и считал время — примерно, по темпу. Минут пятнадцать. Потом — двадцать.

На двадцать третьей минуте Угур остановился.

Впереди — стена. Но в стене — деревянный щит, старый, подогнанный. Кто-то поставил нарочно. Не аннунаки — те не работали деревом так грубо. Люди делали.

Дед потрогал щит. Лёгкий — под силу и одному снять.

«Те двое,» — подумал он. — «Поставили, когда уходили? Или кто-то раньше? Не важно. Важно — за ним».

Снял щит аккуратно. За ним — темнота и ночь. Открытое пространство.

Дед высунул голову.

Канал был в тридцати шагах — тёмная вода, берег без охраны. Слева вдалеке — огни у ворот. Справа — темнота и заросли у воды. За каналом — пустошь. Никаких постов.

«Вот и всё,» — подумал он. — «Мы снаружи».

Вышли по одиночке. Последним — дед. Поставил щит обратно — изнутри уже не дотянуться, но снаружи хотя бы сразу не видно дыры.

Четверо стояли у берега канала в предрассветной темноте.

Рассвет был ещё далеко. Небо чуть светлее на востоке — не розовое, просто чуть менее чёрное.

[Статус изменён: БЕГЛЫЕ. Навык «Антисеть» Ур. 2 — активен. Предупреждение: нейросигнал поиска серий LU-7, TI-1 будет активирован с рассветом. Расчётное время до активации: 47 минут.]

Сорок семь минут.

Дед смотрел на уведомление. Потом убрал. Посмотрел на троих — Нин, Хава, Угур. Живые, целые, на свободе.

«Сорок семь минут,» — думал он. — «Это рабочее время. Это не катастрофа. У нас нож, праща, Антисеть и сорок семь минут. Жуков работал и с меньшими лимитами».

— Идём на юг, — сказал он. — Подальше от ворот. Держимся берега. Не бежим — быстро идём. Бег привлекает внимание, быстрый шаг — нет.

— Куда на юге? — спросила Хава.

— Пока не знаю, — сказал дед.

Хава кивнула. Приняла.

Они двинулись вдоль берега — четыре быстрые тени в предрассветной мгле.

Дед шёл последним и думал об узле в правом проходе. О тепле в стене. О законсервированной игиговской сети, которая спала под городом уже неизвестно сколько лет — и никуда не делась.

«Вернёмся,» — думал он. — «Обязательно вернёмся. Как только разберёмся, так и вернёмся».

Река шумела. Небо на востоке светлело.

Сорок семь минут.

Начинается.