Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 16. Энки выходит на связь

Сорок семь минут.

Дед шёл и считал — не секунды, это бессмысленно. Считал шаги, умножал на темп, делил на расстояние.

Берег был тихим. Вода справа — тёмная, без блеска, облака закрыли звёзды. Слева — поросль, кусты, дальше поле. Запах — речной, илистый, живой. Не такой, как в тоннеле. Дед дышал им и думал: хорошо!

Угур шёл первым — знал эти места лучше остальных. Не быстро, но уверенно. Хромота почти не мешала: ровный берег, мягкая земля. Нин — за ним. Хава рядом с дедом, чуть правее.

Никто не говорил. Это дед установил сразу: до первого привала — молчим. Голос в темноте слышен дальше, чем кажется. Особенно над водой.

Система молчала.

Минут через десять Угур поднял руку — стоп.

Замерли. Дед смотрел вперёд — и увидел: огни. Три факела, двигаются вдоль берега навстречу. Медленно, ровно. Патруль.

«Трое,» — отметил он. — «Идут не торопясь. Рутинный обход. Не ищут. Пока не ищут».

Угур уже скользил в сторону — в заросли, пригнувшись. Дед — следом, жест рукой: все за мной. Залегли в густом кустарнике у самой воды. Земля влажная, пахнет тиной. Дед лежал на животе и смотрел в щель между ветками.

Факелы приближались.

Он потянулся вниманием к Антисети — осторожно, как проверяют давление в трубе: есть ли отклик, не сорвало ли. Ощущение было на месте. Тихое, ровное. Работает.

Система подтвердила без запроса:

[Антисеть Ур. 2. Пассивная защита: активна. Внешнее сканирование: не обнаружено. Эффективность в движении: 78 %.]

«Семьдесят восемь,» — подумал дед. — «В покое — выше. Но и семьдесят восемь — рабочий показатель. Не идеал, но жить можно».

Патруль прошёл в двадцати шагах.

Дед видел их хорошо: трое — не аннунаки, люди. Надсмотрщики из местных, с факелами и короткими дубинами. Шли и разговаривали вполголоса — о чём-то своём, не об обходе. Один зевнул. Другой что-то ответил, третий коротко засмеялся.

«Ночная смена,» — думал Жуков. — «Скучно им. Хочется домой. Понимаю, мужики. Сам столько ночных смен отходил — не сосчитать».

Факелы удалились. Стихли.

Дед выждал ещё минуту — на всякий случай. Встал. Отряхнул колени.

— Идём!

Угур уже стоял. Нин рядом. Хава поднялась последней.

Двинулись дальше.

Дед шёл и думал: работает. Антисеть Ур. 2, патруль прошёл мимо. Болезненная процедура с фрагментом в голове — не зря. Он всю жизнь не любил боль, но умел её принимать как рабочий момент: больно — значит что-то меняется. Что-то меняется — значит не зря.

На горизонте за спиной — Эриду. Огни города тускнели по мере того, как они уходили.

— — —

Остановились через полчаса — Угур свернул в сторону от берега, в заросли погуще. Дед не возражал: место выбрано правильно, с воды не видно, с дороги тем более.

Угур сел прямо на землю, Нин присела на корточки, дед опустился на поваленный ствол. Хава осталась стоять.

Дед смотрел на неё.

Что-то было не так. Он понял это ещё на марше — по походке. Чуть неровно. Почти незаметно, если не знать человека. Но он уже знал.

— Садись, — сказал он.

— Постою.

— Хава?

Пауза. Она опустилась на землю — аккуратно, с усилием, которое старалась скрыть.

— Ногу подвернула, — понял дед.

Хава сняла сандалию.

Нин уже была рядом. Посмотрела. Кости, лодыжки — целые. Рана, поверхностная, веткой или осокой.

Угур протянул флягу из пальмового ствола.

— Вино. Промыть. Не будет гнить.

Нин промыла. Отдала флягу Угуру. Потом взяла полосу ткани — заготовила заранее, умная — и начала перевязывать. Хава смотрела в сторону. Терпела молча.

Дед смотрел на эту картину и думал: не сказала. Всю дорогу. Другой бы обиделся: «почему молчала, надо было сразу». Он не обижался. Он бы тоже не сказал. Когда группа идёт — не тормозишь группу. Это не героизм, это элементарный рабочий порядок.

«Хорошая,» — подумал он. — «Упрямая. Это полезно».

— Глубоко? — спросил он у Нин.

— Нет. Скоро затянется.

— Хорошо.

Угур сидел рядом и молчал. Ждал. Дед знал это его молчание — не пустое, а с вопросом внутри. Угур умел ждать, когда можно спросить.

Можно было.

— Спрашивай, — сказал дед. — Только в горле пересохло. Дай хлебнуть.

Угур не стал делать вид, что не понимает. Отхлебнул вина из фляги, протянул деду. Тот тоже отхлебнул.

— Правый проход. Что там было?

Дед помолчал секунду. Не потому что не хотел отвечать — собирал слова. Не всё легко объяснить, когда у тебя в голове технические термины из XXI века, а собеседник никогда не слышал слова «ретранслятор».

— Помнишь, я рассказывал про сеть? В головах у всех. Через которую управляют.

Угур кивнул.

— У игигов была своя сеть. Старше. Отдельная. — Дед подбирал слова. — Как… отдельная дорога под городом. Аннунаки про неё знали, но давно не пользовались. Там, внизу — узловая точка этой сети. Законсервированная.

— Выключенная?

— Выключенная. Но не сломанная. Тёплая была стена. Живая.

Угур обдумывал это. Медленно — он всегда обдумывал медленно, но основательно. Дед ценил это качество. Быстрые люди часто ошибаются. Угур не торопился.

— Это нам поможет? — спросил он наконец.

— Не знаю ещё, — сказал дед честно. — Но выбросить из головы не могу. — Помолчал. — Когда чего-то не могу выбросить из головы — обычно оказывается, что правильно делал, что не выбрасывал.

Угур подумал ещё немного. Потом кивнул — принял. Без лишних вопросов.

«Хороший человек,» — думал дед. — «Не требует объяснений там, где объяснений пока нет».

Хава слушала молча. Нин закончила перевязку, тоже молчит. Каждый думает своё и это нормально.

Дед смотрел в темноту между деревьями.

Сорок семь минут превратились в двадцать — это он прикидывал на ходу. Значит, сигнал поиска уже активирован или вот-вот будет. Значит, Антисеть сейчас работает по-настоящему, не вхолостую.

Значит — сидеть долго нельзя.

— Ещё пять минут, — сказал он. — Потом идём.

Никто не возражал.

Дед прислонился к дереву за спиной, закрыл глаза — не спать, просто кемарнуть минуту. Тело молодое, не устаёт так, как привык. Но голова — голова устаёт по-старому.

Он сидел и слушал темноту.

И тут — голос.

— — —

Не снаружи.

Это было первое, что он отметил — автоматически, как опытный электрик отмечает, откуда идёт гул. Не снаружи. Изнутри. Но и не его собственная мысль — у неё другая фактура, другой ритм. Свою мысль знаешь, как знаешь свой почерк. Это был чужой почерк.

Спокойный. Без спешки. Без угрозы.

«Ты всё ещё думаешь об этом?»

Дед не открыл глаза. Подождал секунду — убедиться, что не приснилось, хотя он не спал. Потом ответил — так же, внутри, не вслух:

«Смотря о чём».

Короткая пауза. Как будто тот, с другой стороны, чуть улыбнулся — хотя голос этого не выражал.

«О руках. О шести руках. О том, что ты спросил той ночью».

Той ночью — это когда Энки пришёл в комнату и сказал «ГМО». И дед немедленно загорелся: шесть рук? Клыки? Позвоночник? И Энки сказал — теоретически возможно, практически сложно. И тема повисла.

С тех пор она не исчезла. Крутилась фоном — тихо, не мешала работать, но была. Как задача, которую записал в блокнот и не вычеркнул.

«А ты бы не думал?» — ответил дед.

Пауза. Потом:

«Справедливо».

Дед открыл глаза. Посмотрел на Нин — та сидела в двух метрах, смотрела на воду. Угур дремал, опустив голову. Хава смотрела на него, и он понял: она видит, что с ним что-то происходит.

Он чуть качнул головой — жест маленький, почти незаметный. Хава отвела взгляд.

Дед снова закрыл глаза.

«Энки?» — спросил он, хотя уже знал ответ.

«Да».

«Ты отслеживаешь нас?»

«Я отслеживаю тебя. Точнее — имплант. Это разные вещи».

«Чем отличается?»

«Я знаю, где ты. Я не знаю, что ты думаешь — только то, что ты позволяешь. Ты только что позволил».

Дед обдумал это. Значит, когда думал о руках — сигнал шёл. Неосознанно, но шёл. Имплант — как открытая дверь, если не следишь.

«Предупреждать надо,» — сказал он. — «Прежде чем в чужую голову лезть».

«Ты прав. В следующий раз предупрежу».

Без иронии. Просто принял замечание. Дед это отметил: умеет слушать. Редкое качество для начальства любой эпохи.

«Хорошо,» — сказал он. — «Говори. Что хотел?»

— — —

«Модификация,» — сказал Энки. — «Ты думал о ней с той ночи. Я хочу, чтобы ты понимал: это не пустая идея. Это реально. Но не просто».

«Слышал уже,» — сказал дед. — «Нужна лаборатория. Нужно время. Нужно сначала выжить. — Пауза. — В советских НИИ так говорили тридцать лет. Перспективная разработка. Финансирование в следующем квартале. Потом в следующем. Потом институт закрыли».

Молчание. Дед ждал.

«Разница в том» — сказал Энки ровно, — «что я выполняю обещания».

«Докажи,» — сказал дед.

Короткая пауза.

«Ты сейчас снаружи,» — сказал Энки. — «Патруль прошёл мимо. Сигнал поиска активирован двадцать минут назад — ты его не чувствуешь. Это я сделал. Не Антисеть — она помогает, но не перекрывает полностью. Я добавил экранирование со своей стороны. Незаметно для Нинъурты».

Дед молчал.

Крыть было нечем. Он это понимал — и злился, что нечем.

«Хорошо,» — сказал он наконец. — «Принял. Лаборатория — это кто? Ты сам?»

«Нет. Я — теория. Концепция. Я придумал проект «Лулу», разработал геном, выстроил архитектуру. — Пауза. — Руками работала другая».

«Кто?»

«Нинхурсаг».

Дед не знал этого имени. Вернее — слышал краем. В видениях из цилиндра, в обрывках. Но не складывал.

«Это кто ещё?»

«Главный биолог,» — сказал Энки. — «Технолог. Если я — главный конструктор, то она — главный технолог производства. Я рисовал чертёж. Она воплощала. Каждый человек, который сейчас живёт на земле — прошёл через её руки. Физически. В лаборатории».

Дед переваривал это медленно.

«Значит, ты чертёж рисовал,» — повторил он, — «а она делала».

«Точно».

«И без неё — никак».

«Никак. Я могу запустить процесс через имплант — локально. Но полноценная модификация, глубокая перестройка — только она. Только её лаборатория. Только её руки».

Дед думал.

«Она знает про меня?» — спросил он.

«Скоро узнает».

«И что скажет?»

Пауза. Дед почти почувствовал, как Энки подбирает слова — не для красоты, а точно.

«Она скажет — интересно».

«Это хорошо или плохо?»

«Для учёного,» — сказал Энки, — «всегда хорошо».

Дед усмехнулся про себя.

«Значит, я — экспонат. Аномальный результат эксперимента».

«Ты — доказательство того, что потенциал есть,» — поправил Энки. — «Это разные вещи».

Дед подумал: может, и разные. Но ощущение похожее.

«Она согласится?» — спросил он. — «Работать со мной?»

«Если я попрошу — рассмотрит. Если ты выживешь и дойдёшь до точки, где это возможно — согласится. Нинхурсаг не делает того, что ей неинтересно. И не отказывается от того, что интересно».

«С характером» — сказал дед.

«С характером» — согласился Энки.

Пауза. Дед сидел в темноте под деревом, и в голове складывалась схема. Энки — архитектор, союзник из выгоды. Нинхурсаг — технолог, нейтральная, управляется интересом. Энлиль — антагонист, структурно.

«Ладно,» — сказал он. — «Я понял. Сначала выжить. Потом Нинхурсаг. Потом руки».

«Именно,» — сказал Энки.

«И ты не будешь мешать нам уходить на юг».

«Я буду помогать, где смогу. Незаметно. Нинъурта не должен знать».

«Понял,» — сказал дед. И подумал, что говорит «понял» аннунаку, которому три тысячи лет, сидя в кустах в четырех тысячах лет до нашей эры после побега из рабства.

— «Ё-моё, Жуков. Рельно же тебя занесло».

— — —

Голос исчез, резко, как выключился. Как радио, которое работало и перестало. Дед подождал секунду — тишина. Только кусты вокруг, шелест листьев, далёкий крик ночной птицы.

Он открыл глаза.

Нин смотрела на него. Дед чуть качнул головой — мол, всё нормально. Нин отвела взгляд. Приняла.

Хава тоже смотрела. У неё взгляд был другой — острее, с вопросом внутри. Но тоже не спрашивала.

Угур дремал — или делал вид. С Угуром никогда не поймёшь.

Дед сидел и давал голове осесть. Как после сварки: отложил маску, дай глазам привыкнуть к обычному свету.

Энки — архитектор. Нинхурсаг — технолог. Сначала выжить. Потом лаборатория. Потом руки.

Схема простая. Выполнимая. Дед любил простые схемы — не потому что сложные пугали, а потому что сложное разваливается на первом препятствии. Простое — держит.

Система мигнула:

[Дизайн-код: 15 %. Контакт с источником: подтверждён. Вектор модификации: активен. Следующий этап — лабораторный контакт.]

Пятнадцать процентов.

«Пятнадцать,» — думал он. — «От нуля до пятнадцати — это уже движение. Медленно, но движение. В своё время принимал объекты с нулевой готовностью и доводил до сдачи. Это не страшно. Страшно — когда процент стоит на месте».

Он убрал уведомление. Посмотрел на Нин.

— Был разговор, — сказал он негромко.

— Разговор? С кем?

— Энки. Через имплант. — Дед помолчал. — Есть кое-что важное. Расскажу, когда будет время нормально поговорить. Не сейчас.

Нин кивнула. Именно за это дед её ценил: умела ждать без обид.

— Подъём, — сказал он чуть громче. — Хватит отдыхать.

Угур открыл глаза. Хава поднималась.

Дед встал, потянулся. Посмотрел на юг — темнота, поле, дальше не видно. Потом обернулся на север, в сторону Эриду.

И остановился.

На горизонте — зарево.

Не пожар. Пожар он видел — оранжевый, живой, с дымом. Это было другое: холодное, голубовато-белое, ровное. Не горело — светилось. Как будто там, за городом, кто-то включил что-то очень большое.

«Что это?» — подумал он. — «Не сигнальные костры. Не факелы. Это по ходу, технология. Аннунакская».

Угур встал рядом. Смотрел туда же.

— Видел раньше такое? — спросил дед тихо.

Угур помолчал.

— Один раз, — сказал он наконец. — Давно. Когда аннунаки что-то искали. По всему городу такое было.

— Нас ищут, — сказал дед.

— Нас ищут, — подтвердил Угур.

Дед смотрел на зарево. Ровное, спокойное, холодное. Большая машина, которая начала работу. Без спешки, без злобы — просто работает. Ищет.

«Антисеть держит,» — думал он. — «Энки экранирует со своей стороны. Но долго на двух костылях не простоишь. Нужно расстояние. Много расстояния».

— Идём, — сказал он. — Быстро.

Они двинулись на юг — четыре тени в предрассветной темноте, за спиной холодное зарево поиска.

Дед шёл и думал об одном: пятнадцать процентов. Восемьдесят пять осталось. Нинхурсаг впереди.

Сначала — выжить.

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

Шли молча. Дед держал темп ровным: не бег, но быстрый шаг. Молодое тело слушалось, не скулило. Антисеть работала бесшумно, как хороший насос — не слышишь, пока не сломается.

Он думал об Энки. О том, что сказал: «Я добавил экранирование со своей стороны». Значит, два слоя защиты. Его и чужой. Это хорошо. Это даёт время.

Нин остановилась.

Резко. Без предупреждения — просто встала, как будто налетела на стену. Дед среагировал мгновенно: рука вверх — стоп. Угур и Хава замерли.

Он смотрел на Нин.

Лицо — белое. Глаза — открыты, но смотрят в никуда. Он знал этот взгляд. Видел на заводе у людей после удара током: не боль — отключение. Тело стоит, человека внутри нет.

— Нин?

Ничего.

— Нин?

Он шагнул, взял её за плечо — крепко, не грубо. Секунда. Две. Три.

Выдох. Медленный, как после задержки дыхания. Глаза сфокусировались. Она вернулась.

Дед не убрал руку.

— Что? — спросил он.

Нин смотрела на него. Потом — очень медленно, как будто проверяла каждое слово перед тем, как произносить:

— Кто-то говорил. Не ты. Не Энки. Другой голос.

— Что говорил?

Пауза. Короткая — но дед успел заметить, что она не колеблется. Она точно помнит. И именно поэтому медлит.

— «Я знаю, где ты».

Угур не двигался. Хава — тоже. Дед стоял и смотрел на Нин, и в голове у него было тихо — никаких уведомлений, никакой Системы. Пусто.

«Антисеть работает на меня,» — думал он холодно. — «И Энки экранирует. А они нашли другой вход. Через Нин. Через её серию. Через то самое, что я обнаружили убрал на потом — резонанс нейросетей одной серии».

Он смотрел на её лицо — теперь спокойное, но бледное — и думал: «Вот тебе и законсервировано. Вот тебе и «Антисеть держит». Они не ломились в мою дверь. Они вошли через соседнюю».

— Больно было? — спросил он.

— Нет. Просто — голос. И всё.

— Узнала кого?

Нин подумала. Покачала головой.

— Нет. Не знаю этот голос.

Дед выпустил её плечо. Выпрямился. Посмотрел на зарево за горизонтом — ровное, холодное, терпеливое.

«Умные,» — подумал он. — «Ё-моё, какие, сука, умные золотые черти».

— Идём, — сказал он. — Быстро.

«Антисеть. Надо думать, как её расширить. На всех. Не только на себя».