Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 20. Первая схватка

— Подъём, — сказал Аран. — Всё бросить. Только то, что на себе.

Лагерь поднялся за десять секунд.

Дед подошёл к Арану.

— Сколько у нас времени?

Аран кивнул на Нин. Нин стояла чуть в стороне — глаза закрыты, лицо сосредоточенное, как будто слушает что-то, чего остальные не слышат.

— Нин, — позвал дед.

— Быстро идут, — сказала она, не открывая глаз. — Резонанс усиливается. Не меньше восьми. Может, больше.

— Направление?

— Север-северо-запад. Прямо на нас.

— Значит, вышли сразу после вспышки, — сказал Аран. — Ждали сигнала.

— Или постоянно патрулируют этот квадрат, — сказал дед.

— Нет. — Аран покачал головой. — Этот маршрут чистый. Я ходил три раза.

Значит, вспышка. Значит — цилиндр. Значит — он.

Дед сунул цилиндр глубоко за пояс, прикрыл тканью. Толку уже немного — след оставлен, сигнал пошёл — но хотя бы не светить дальше.

«Жуков,» — сказал он себе. — «Ты только что засветил пятьдесят человек. Поздравляю. Мастер-класс по конспирации».

Злость. Не на Зу, не на Систему — на себя. Держал цилиндр в открытой ладони, как на демонстрации. Не подумал, что предмет неизвестного происхождения может быть маяком. Позор.

Ладно. Потом.

— Куда идём? — спросил он Арана.

— На юг. Там сухое русло — старый канал, заброшенный. Дно твёрдое, следов не оставим. Три часа ходу.

— А бегом?

— Час сорок.

Группа двигалась быстро — не бегом, широким шагом, который опытный человек может держать долго. Угур шёл рядом с дедом — молча, как обычно, но дед заметил: праща в руке, камень вложен. Готов.

Хава — чуть впереди. Нога, судя по всему, не беспокоила — или беспокоила, но она не показывала. Второе вернее.

Зу шёл в середине колонны. Медленнее остальных — но шёл, не отставал. Кто-то из молодых пристроился рядом — негласно, просто держался близко. Хорошо, что нашёлся такой.

Нин догнала деда через несколько минут.

— Резонанс стабильный, — сказала она тихо. — Не ускоряются.

— Значит, не знают точно, где мы. Только направление.

— Да. Но идут уверенно.

Дед кивнул. Антисеть держала — его она прикрывала, это он знал. Но цилиндр — это другое. Цилиндр вспыхнул как маяк, и этот импульс Антисеть не гасила: она работала с нейросетью, а не с игиговским металлом. Два разных протокола, как сказал бы кто-нибудь умный.

«Протоколы,» — фыркнул он про себя. — «Слово-то какое неприятное. Типа как протокол допроса. Или осмотра места происшествия. Раньше (вообще-то позже, если так-то разобраться, в далеком будущем) говорили проще: левая рука не знает, что делает правая».

Солнце поднималось. Земля под ногами стала совсем сухой — потрескавшаяся глина, редкие камни, ни тенечка. Жарко. Молодое тело работало ровно, без одышки — хорошее тело, грех жаловаться. Но в висках всё равно что-то стучало.

Аран шёл первым, не оглядываясь. Темп держал ровный, как метроном. Группа тянулась за ним — длинной молчаливой змеёй по выжженной земле.

Дед шагал и прикидывал ситуёвину.

Думал про восемь серий TI с севера. Про то, что убежавший патруль — это ещё впереди. Про то, что сухое русло даёт время, но не решение.

Про то, что он только что перестал быть просто беглым рабом.

Теперь он был опасным беглым рабом, за которым идут.

Разница, в общем-то, принципиальная.

- - — - - — - - — - -

Патруль они увидели раньше, чем патруль увидел их.

Это была удача — чистая, незаслуженная. Дед потом думал: если бы не Угур, всё вышло бы иначе.

Угур шёл вторым от края колонны и вдруг остановился. Просто встал — без слова, без жеста. Но как-то так, что Аран, который был впереди, почувствовал и тоже остановился. И вся колонна встала за ними — сразу, как одно целое.

Угур показал рукой. Низко, почти у бедра — не привлекая внимания.

Впереди, у гребня сухого берега — метрах в семидесяти — двое. Стояли спиной, смотрели в другую сторону. Третий сидел на камне чуть правее, что-то жевал.

Надзиратели. Дед узнал сразу — по посадке, по тому, как держат себя. Не рабочие, не беглые. Свои люди аннунаков, из тех, кого ставят следить.

Не погоня с севера. Другие.

Аран опустился на колено. Дед — рядом. Остальные присели, залегли, кто где стоял — автоматически, без команды.

— Заслон? — спросил дед.

— Не знаю, — сказал Аран так же тихо. — Этого поста здесь не было. Три дня назад — не было.

— Выставили после сигнала?

— Или совпадение.

Дед смотрел на троих у гребня. Тот, что сидел на камне — повернул голову, посмотрел в их сторону. Дед замер. Семьдесят метров, редкий кустарник между ними — видно плохо, но не невидно.

Секунда.

Две.

Сидящий отвернулся. Продолжил жевать.

Дед выдохнул.

«Не заметил,» — подумал он. — «Или заметил, но не понял. Или понял, но ленится вставать».

Он оглянулся. Пятьдесят с лишним человек лежали в жухлой траве на открытой земле. Обойти — некуда: справа начинался подъём, голый, просматривался насквозь. Слева — тот самый северо-запад, откуда шла погоня.

Прямо — эти трое.

Назад — нельзя.

Дед посмотрел на Арана. Аран смотрел на него — ждал.

«Вот как это работает,» — подумал дед. — «Час назад я был союзником. Теперь он ждёт, что я скажу. Быстро».

— Они нас увидят, как только мы двинемся, — сказал дед тихо. — Семьдесят метров — это ничто.

— Да.

— Значит, надо чтобы они нас увидели раньше, чем мы двинемся.

Аран недоуменно смотрел на него.

— Объясни.

— Если мы пойдём — они поднимут тревогу на движение. Если я выйду один — они будут смотреть на меня. Один беглый раб — это одно. Пятьдесят — другое. Пока они смотрят на меня, вы обходите правее, по подъёму.

— На подъёме нас будет видно.

— Не с их позиции. Они стоят низко, смотрят вперёд. Подъём для них — слепая зона.

Аран помолчал секунду. Потом кивнул.

— Что ты будешь делать с тремя надзирателями?

Дед достал нож. Посмотрел на него. Хороший нож.

— Разберусь, — сказал он.

— Один против троих.

— Угур идёт со мной.

Угур, который лежал в полуметре и всё слышал, не сказал ничего. Просто переложил пращу в другую руку.

Дед понял это как согласие.

— Даю вам три минуты, — сказал он Арану. — Как только я выйду и они повернутся ко мне — начинайте движение. Не ждите, пока закончится. Идите.

— А вы?

— Догоним.

Аран смотрел на него ещё секунду. Потом — на Угура. Угур смотрел в сторону патруля, невозмутимо, как человек, которого спросили о погоде.

— Хорошо, — сказал Аран.

Дед встал.

- - — - - — - - — - -

Дед вышел из кустарника.

Не крался, не бежал — просто вышел и пошёл прямо на них. Как человек, которому некуда деваться и который это знает.

Тот, что сидел на камне, заметил первым. Поднял голову. Двое рядом обернулись через секунду.

Все трое смотрели на деда.

Хорошо.

Дед краем глаза — не поворачивая головы — поймал движение справа: группа начала подниматься по склону.

Теперь — держать внимание.

Надзиратель с камня встал. Среднего роста, плотный, с дубиной на поясе. Посмотрел на деда без особого интереса — беглый раб, один, безоружный с виду. Привычная картина.

— Стой, лулу!

Дед остановился. До них оставалось метров двадцать.

Надзиратель шагнул вперёд. Второй — за ним. Третий остался у гребня, чуть в стороне.

«Значит так,» — подумал дед. — «Двое идут ко мне. Третий страхует. Угур за камнями правее — видит третьего, до него метров тридцать пять, праща возьмёт. Мне — двое. Ножом двоих в открытую я не потяну, не успею. Значит — сначала навык. Потом нож».

Он набрал воздух.

И выдал.

Это было не просто ругательство. И не просто крик. Это был монолог — сжатый, точный, как удар кувалдой, — в котором каждое слово было на своём месте, каждая интонация выверена сорока годами стройплощадок, конфликтов с прорабами, разборок в курилке, объяснений с пьяными сварщиками в ночную смену.

Дед орал про то, кто они такие и откуда взялись. Про их золотых хозяев — подробно, с характеристиками. Про то, что он видел таких умников в девяносто втором, когда завод стоял и начальник цеха требовал план при отсутствии металла. Про то, что инструмент у надзирателей кривой и руки не оттуда. Про их маму и бабушку. Про управление, которое строится на страхе, и чем такое управление заканчивается — он лично видел, дважды.

Его слов они не понимали. Но это было неважно.

Важно было другое.

Система мигнула:

[Навык «Нецензурная тирада» активирован. Эффект: замешательство, подавление инициативы. Длительность: 8–12 секунд. Радиус: 15 метров.]

Двое надзирателей стояли и смотрели на него.

Вот именно — стояли. Не шли, не кричали, не тянулись к оружию. Просто смотрели — с тем выражением, которое дед знал хорошо: когда человек видит что-то настолько неожиданное, что мозг секунду не знает, как реагировать. Зависает, как старый компьютер.

Восемь секунд.

Камень из пращи Угура ударил третьего надзирателя в висок. Тот осел на месте, как мешок.

Двое — обернулись на звук.

Вот и кончились восемь секунд.

"Не думайте, сучата, о секундах с высока"

Дед начал движение.

- — - - — - - — - - -

Первый был ближе — метров пять, не больше.

Рассуждать было некогда — тело уже шло, и дед просто не мешал ему. Молодое тело знало, что делать, даже если голова ещё не решила.

Надзиратель потянулся к дубине.

Дед ударил раньше — не ножом, плечом, в грудь, всем весом вперёд. Не красиво, не технично — как таранят дверь, которая не открывается. Надзиратель отлетел назад, упал, дубина — в сторону. Дед упал вместе с ним, перекатился, встал.

Нож в руке.

Надзиратель поднимался.

«Не давать встать,» — думал дед — точнее, не думал, а знал каким-то новым знанием, которого у него раньше не было. — «Пока на земле — твой».

Он прыгнул сверху, придавил коленом, приставил нож к горлу.

Надзиратель замер.

Дед смотрел на него сверху вниз. Молодой — лет двадцать пять, не больше. Такой же раб, как они, только с другим ярлыком. Глаза — испуганные, живые.

Секунда.

Дед ударил рукоятью в висок. Сильно, но не насмерть — расчётливо, как глушат, а не убивают.

Надзиратель обмяк.

Дед встал.

Второй.

Второй оказался умнее — не бросился сразу, держал дистанцию, двигался по дуге. В руке — короткое копьё, не дубина. Смотрел на деда цепко, оценивающе. Этот понимал, что делает.

«Ну,» — подумал дед. — «Ну давай, сученыш».

Копьё — это другой разговор. С копьём в ближний бой не лезут — держат расстояние и колют. У деда — нож. У деда нет ни выучки, ни опыта против копья. Есть только то, что есть.

Он перехватил нож лезвием вниз — как держат не для удара, а для блока — и шагнул в сторону, уходя с линии возможного укола копьём.

И надзиратель уколол — рефлекторно, на движение.

Промахнулся.

Дед поймал древко — не лезвием, предплечьем, снаружи — и рванул на себя, одновременно шагнув вплотную. Расстояние схлопнулось. Копьё стало бесполезным.

Дальше было коротко и некрасиво.

Локоть в лицо. Надзиратель качнулся. Дед ударил ещё раз — по-другому, вкладывая корпус — и тот упал. Дед навалился, как с первым — колено, рукоять в висок.

Готов.

Дед встал.

Огляделся.

Трое на земле. Один — Угур, праща. Двое — он. Никто не встаёт.

Угур подошёл, посмотрел на лежащих. Потом на деда. Взгляд — спокойный, оценивающий.

— Неплохо, — сказал Угур.

— Ужасно, — сказал дед.

— Но живой.

— Это да.

Дед смотрел на свои руки. Они не тряслись — он ожидал, что будут. Молодое тело было честнее старого: оно просто работало и не устраивало истерик после.

«Я сварщик,» — подумал он. — «Сварщик знает, куда идёт металл. И сварщик знает, что когда шов держит — это не красота, это результат. Красота потом, если доживёшь».

— Они живые? — спросил Угур.

Дед проверил каждого. Дышат. Будут жить.

— Живые.

— Свяжем?

Дед посмотрел на группу — уже далеко, уходила по склону, почти за гребнем. Времени не было.

— Нет. Уходим.

Они двинулись.

Дед шёл и чувствовал, как в голове что-то укладывается — тихо, без фанфар. Первый раз. Настоящий первый раз — не учебно, не в воображении. Руки помнят. Тело помнит. Теперь это есть.

Хорошо это или плохо — он решит потом.

Сейчас — бежать.

- - — - - — - - -

Сухое русло нашли через час.

Именно такое, как описывал Аран — старый канал, дно плотное, утоптанное. Группа спустилась в него и пошла быстрее: стенки укрывали с боков, над головой — только небо. Жарко, душно, но безопасно.

Дед шёл в середине. Дышал ровно — тело не устало, это было странно и хорошо одновременно. В голове всё ещё стоял тот момент, когда второй надзиратель поднял копьё.

Система мигнула.

[Статус обновлён.]

[Прежний статус: БЕГЛЫЙ РАБ — приоритет поиска: средний.]

[Новый статус: БЕГЛЫЙ РАБ — приоритет поиска: ВЫСОКИЙ.]

[Причина: нейтрализация трёх надзирателей серии ОН. Фиксация в сети аннунаков.]

[Дополнительно: активирован протокол идентификации по Дизайн-коду. Субъект взят под персональный мониторинг.]

Дед читал это и думал: ну вот.

«Персональный мониторинг,» — повторил он про себя. — «Это значит — не просто беглый раб, которого ищут заодно с остальными. Это значит — ищут лично меня. По имени, по номеру, по нейросети».

LU-7-042.

Он знал этот номер. Видел его в самом начале, ещё в доме Нинъурты, когда Система только развернулась. Тогда казалось — просто инвентарный номер. Как на заводе: бирка на станке, ничего личного.

Теперь этот номер — метка на карте. А карта у аннунаков. Яйцо сука в утке, а заяц ни хрена не в сундуке. Заяц — это он. И за ним — волки. И хорошо если только волки.

«Я всю жизнь орал про слежку,» — думал он. — «Про чипирование, про цифровой концлагерь, про то, что каждый под колпаком. Все смеялись. А теперь я буквально под колпаком — с золотой проволокой в башке и персональным мониторингом от трёхметровых золотых чертей. Ну и кто был прав?»

Правота не радовала.

Аран пристроился рядом — молча, как умел.

Шли так несколько минут. Потом Аран сказал:

— Ты оставил их живыми.

— Да.

— Почему?

Дед подумал. Не потому что не знал — просто хотел сформулировать точно.

— Потому что они не враги. Они такие же рабы, только с другим заданием. Убивать своих — это другое дело. Я ещё не готов решать, кто свой, а кто нет, по факту наличия дубины.

Аран некоторое время молчал. Потом:

— Они очнутся и доложат. А потом продолжат.

— Уже доложили, — сказал дед. — Система обновила статус сразу после боя. Они там всё видят через импланты, в реальном времени. Живые они или нет — ничего не меняет.

— Тогда зачем?

— Затем, — сказал дед. — Просто затем.

Аран кивнул. Принял — не согласился, просто принял. Дед оценил это: хороший командир не требует, чтобы союзник думал так же. Требует, чтобы союзник думал. В принципе. Не совсем тупорылый уже за счастье.

Они шли дальше.

Дед смотрел на группу впереди — пятьдесят с лишним человек в сухом русле, в пыли и жаре, молча, ровно. Три сезона. Потери, переходы, голод, страх. И вот — идут.

«Назад дороги нет,» — думал он. — «Её и раньше не было. Но теперь это официально, с персональным мониторингом и высоким приоритетом. Какая блях-муха я важная персона, охренеть не встать».

Впереди — Дильмун. Позади — всё остальное.

Выбор, в общем-то, простой.

- - — - - — - - —

Остановились у излучины русла — там, где стенки расширялись и давали тень.

Аран поднял руку. Группа встала. Люди опускались на землю — молча, по-деловому: кто пил воду, кто просто садился и закрывал глаза. Привал — не отдых, просто пауза. Разница важная.

Дед огляделся.

И увидел.

В стороне, у стенки русла, сидел человек — молодой, из людей Арана. Дед замечал его раньше, в колонне — жилистый, тёмный от загара, тот самый, которого Нин назвала первым пробуждённым. Сидел, привалившись к глине, и держался за бок. Рядом — женщина с серым платком, вторая пробуждённая, перевязывала, быстро, умело.

Кровь. Много крови.

Дед подошёл. Опустился на колено.

— Когда? — спросил он.

Женщина не ответила — работала. Молодой смотрел в сторону, зубы сжаты.

— При подъёме по склону, — сказал Аран за спиной деда. — Третий надзиратель успел метнуть нож прежде, чем Угур его снял. Мы не заметили сразу.

Дед смотрел на рану. Глубокая — в бок, ниже рёбер. Перевязка останавливала кровь, но медленно.

«Печень,» — думал он. — «Или рядом. Без нормальной медицины это…»

Он не додумал.

— Как его зовут? — спросил дед.

— Кир, — сказал Аран.

Кир. Дед повторил про себя. Не номер — имя.

Он сидел и смотрел на перевязку, и в голове стояла одна мысль, которую он не хотел думать, но думал: это от цилиндра. От его инициации. От его вспышки в ладони, которую он держал как на демонстрации, красиво, пока Система показывала проценты.

Если бы он не светил — их бы не засекли. Если бы не засекли — не было бы заслона. Если бы не было заслона — Кир шёл бы сейчас рядом со всеми, здоровый.

Простая цепочка.

Зу подошёл тихо — дед не слышал шагов, просто в какой-то момент старик оказался рядом. Сел у Кира с другой стороны. Не говорил ничего — просто сидел, положил руку на плечо молодого. Кир не отодвинулся.

Дед смотрел на это и молчал.

Нин встала поодаль. Лицо — закрытое, как бывает, когда человек держит что-то внутри и не даёт выйти.

— Резонанс? — тихо спросил дед.

— Ослабевает, — сказала она. — Они потеряли след. Пока.

— Пока, — повторил дед.

Он встал. Отошёл на несколько шагов — туда, где никого не было. Постоял, глядя на стенку русла. Глина, трещины, сухая трава наверху. Обычная стенка.

«Эх, Жуков,» — думал он. — «Вот ты и стал командиром. Поздравляю. Первый результат — вот он, у стенки, с дырой в боку».

Злость была другая, чем утром. Утром — холодная, деловая. Сейчас — тяжёлая, как мокрый бетон. Та злость, которую никуда не денешь и не переработаешь в план. Которая остаётся и будит тебя среди ночи много лет спустя.

Аран подошёл.

Встал рядом. Тоже смотрел на стенку.

— Ты думаешь, что это твоя вина, — сказал он.

— Да, — сказал дед.

— Это не так.

— Цепочка простая, Аран.

— Цепочка всегда простая, если смотреть назад. — Аран помолчал. — Три сезона назад я повёл людей через открытое поле. Думал — безопасно. Потеряли двоих. Я тоже просчитывал цепочку.

— И?

— И ничего. Посчитал, запомнил, пошёл дальше. Потому что если стоять и считать — потеряешь остальных.

Дед молчал.

— Кир знал, на что шёл, — сказал Аран. — Все знают. Мы не идём за тобой, потому что ты обещал без потерь. Мы идём, потому что впереди — Дильмун.

Дед посмотрел на него.

— Он выживет?

Аран помолчал секунду.

— Не знаю.

Честный ответ. Дед кивнул.

Он вернулся к Киру. Сел рядом — так же, как сидел с Зу утром: не напротив, а рядом. Не говорил ничего. Просто был рядом.

Кир скосил на него взгляд.

— Ты тот, из-за кого весь шум, — сказал он. Голос хриплый, но твёрдый.

— Я, — сказал дед.

— Хорошо, — сказал Кир. И закрыл глаза.

Дед не понял — хорошо в каком смысле. Спрашивать не стал.

Над руслом темнело. Где-то далеко на севере — дед мог поклясться — в сухом горячем воздухе что-то изменилось. Едва заметно. Как меняется воздух перед грозой — за час, за два, когда ещё ничего не видно, но уже чувствуется.

Нин стояла неподвижно. Смотрела на север.

— Нин, — позвал дед тихо.

Она повернулась.

— Они не потеряли след, — сказала она. — Я ошиблась. Они замедлились — но идут. И их стало больше.

Пауза.

— Они взяли следопыта. С живым имплантом слежения.

Дед смотрел на неё.

— Сколько у нас времени?

— До рассвета, — сказала Нин. — Может, меньше.