День сурка: хроника личного бессмертия

Глава 4 Воспоминания

Мы только что закончили просмотр видеофильма «Список Шиндлера». Мы подробно обсудили появление в кадре маленькой девочки в красном пальто. Вы поворачиваетесь ко мне и спрашиваете, можно ли еще раз посмотреть этот эпизод. Я киваю и перематываю пленку назад, именно в эту точку. Мы снова смотрим эпизод с красным пальто. Словно по волшебству, образы остаются точно такими же, какими они были в первый раз. Видеопленка не только записала фильм с телевизионной антенны, но и все время сохраняет его. Видеопленка «помнит» образы и может воссоздать их по нашему желанию. До чего дошла техника!

Реальность записывается похожим процессом, ее образы предстают перед нами по прошествии какого-то времени после события. Поэтому логично сделать вывод о том, что нечто, один раз записанное и просмотренное, можно еще раз просмотреть позднее. Может быть, опыт нашей жизни хранится где-то в мозге подобно огромной видеотеке? Можно ли виртуальную реальность Бома проиграть еще раз? Если бы это было так, тогда мысль о том, что человек живет внутри программы виртуальной реальности, получила бы подтверждение. Интересно, как вы воспримите следующие забавные истории из художественных книг. Я думаю, нам пора сделать перерыв в нашей серьезной научной дискуссии.

Сначала мы поговорим о шведском драматурге Стриндберге. В своей книге «Легенды» он описывает один странный случай, который произошел с ним, когда он сидел в ресторане. Стриндберг пытался переубедить молодого друга, который собрался бросить военную карьеру. Пытаясь доказать свою правоту, Стриндберг начал описывать событие из своего прошлого, в котором они оба принимали участие. Тогда они сидели в таверне. Принявшись описывать сцену, Стриндберг вдруг «потерял сознание» и в самом деле увидел, что он снова сидит в той самой таверне. Он понял, что сидит за столиком и говорит с другом. Это видение длилось всего лишь несколько секунд, но было в высшей степени убедительным. Вот как Стриндберг сам описывает свое переживание:

После всех своих аргументов и бесконечных увещеваний я решил оживить в его памяти событие из прошлого, воспоминание о котором могло повлиять на его решение. Он забыл о том, что тогда произошло, поэтому я, желая оживить его память, начал описывать ему сцену: «Ты помнишь этот вечер в таверне Августинера…?» Я описывал столик, на котором стояли блюда, положение стойки бара, дверь, через которую входили люди, мебель, картины… Неожиданно я смолк. Я почти потерял сознание, не упав в обморок, я усидел на стуле. Я в самом деле сидел в той самой таверне из прошлого, и я забыл, с кем разговариваю. Тогда я попросил этого человека: «Подожди минуту. Теперь я снова сижу в таверне Августинера, но я прекрасно знаю, что в действительности нахожусь в каком-то другом месте. Ничего не говори… Я больше не знаю тебя, и все же осознаю, что ты знаком мне. Где я? Ничего не говори. Как интересно…» Я попытался поднять глаза (я не знаю, были ли они закрыты) и увидел облако, фон неясного цвета, а с потолка свисало нечто вроде театральных кулис. Эта была разделительная стена с полками и бутылками.

«Ах да! — воскликнул я, пережив потрясение. — Я же сижу в ресторане Ф.!»

Лицо офицера исказилось страхом, и он заплакал.

«Что случилось?» — спросил я.

«Это было ужасно», — ответил он.

У Стриндберга нет причин придумывать байки. Его переживание просто слишком странное. Что же произошло? Если моя теория верна, значит Стриндберг неумышленно запустил краткосрочную программу виртуальной реальности. По-видимому, несколько секунд его сознание пребывало в раздвоенном состоянии, словно один образ (прошлое) наложили на другой образ (настоящее), подобно двойной фото-выдержке.

Подобные ретроспекции свидетельствуют в пользу существования виртуальной реальности в стиле Бома. Мы заглядываем в прошлое чаще всего нечаянно, такое воспоминание не вызвать сознательным умом. Складывается впечатление, что картинка просто появляется в зрительном центре мозга. Однако другое хорошо известное явление указывает на то, что в определенные моменты посредник, через которого мозг записывает воспоминания, бывает особенно эффективным. Эти образы, названные заряженными воспоминаниями, обычно вызываются особыми условиями и случаются не так уж и редко. В каждом случае побуждения тождественны воспоминанию. «А laRechercheduTempsPerdu» Пруста использует заряженные воспоминания в качестве главной темы. Обычно этот заголовок переводят на английский язык как «RemembranceofThingsPast» (воспоминания о прошедших событиях), но этот перевод не может передать главную мысль книги Пруста. Литературный перевод заглавия этой книги звучит как «В поисках потерянного времени». Такой перевод названия книги гораздо точнее отражает смысл содержания романа. Главный герой переживает спонтанные воспоминания, которые вызываются каким-нибудь предметом или обстоятельством, что позволяет ему открывать истинный смысл прошлого переживания. Пруст описывал процесс, которым заряженные воспоминания сталкиваются с настоящим:

В то же время в контексте отдаленного момента, когда прошлое вторглось в пределы настоящего, и мне пришлось усомниться в том, был я в одном или другом, истина явно заключалась в том, что пребывавшее во мне существо, которое наслаждалось этими впечатлениями, радовалось им потому, что они заключали в себе нечто общее для дня далекого прошлого и настоящего, поскольку в каком-то смысле они выходили за рамки времени, и это существо проявлялось, только когда, через одно из этих отождествлений настоящего с прошлым, оно могло найти себя в одном и единственном посреднике, в котором только и могло существовать и радоваться сути вещей. Иначе говоря, вне времени.

Мы снова встречаем описание наложения двух параллельных восприятий, одно из которых пребывает в настоящем, а другое — в прошлом, но они оба одинаково яркие. Как говорит Пруст: «Мне пришлось усомниться в том, был я в одном или другом».

Недостаток этих примеров заключается в том, что они описывают опыт чувствительных литераторов. Слава писателей и поэтов зависит от их богатого воображения. Однако это явление, засвидетельствованное в обычных условиях, документировали и маститые ученые. Приведу один пример:

Ее приступы характеризовались неожиданным испугом и криком. Потом она хваталась за людей и просила их защитить ее. Затем следовал обморок, который порой сопровождался судорогами. Когда ее старательно расспросили, то узнали, что в первые минуты приступа страха она всякий раз оказывалась участницей происшествия, произошедшего с ней, как она помнила, в семилетнем возрасте. Вот что с ней случилось: маленькая девочка шла по полю с высокой травой. День выдался замечательный, и ее братья далеко опередили ее. Вдруг сзади к ней подошел какой-то человек и спросил: «Ты хочешь, чтобы я посадил тебя в этот мешок со змеями?» Она очень испугалась и закричала братьям. Все они побежали домой, где она рассказал матери о происшествии. Мать помнит о том, как сильно испугалась дочь, и братья до сих пор не забыли об том событии, они запомнили и того человека. Впоследствии у нее случались ночные кошмары, и она во сне снова переживала происшествие из детства. По прошествии трех или четырех лет у нее начались приступы, во время которых она привычно жаловалась на то, что видит сцену, которая так испугала ее. Она отождествляла себя с маленькой девочкой, уже в новых, знакомых условиях. Во время припадка она осознавала всю окружающую обстановку и называла всех по именам, и вместе с тем она воспринимала себя маленькой девочкой, причем так ярко, что наполнялась ужасом, так как ожидала, что на нее нападут сзади. Складывается впечатление, будто она мыслит одновременно двумя умами.

Мы снова видим ситуацию с заряженной памятью, в которой «наблюдатель» одновременно видит и переживает событие. Эта маленькая девочка осознавала сразу два места, но на этот раз обстоятельства, провоцирующие это событие, не были спонтанными и неуправляемыми, но искусственно вызывались электродом, которым прикасались к открытым височным долям 14-летней девушки. Это произошло в 1930-х гг., в операционной одного канадского города. Воспоминания этой девушки были самыми обычными.

Пенфильд родился в США, в штате Вашингтон. Образование он получал в Принстоне и Оксфорде, где получил ученую степень. Пенфильд специализировался в нейрохирургии в Нью-Йорке и Балтиморе, но стал по-настоящему известным в Монреале. Там он основал Нейропсихологический Институт и стал его ректором. Под его руководством институт стал мировым центром передовых нейрохирургических техник, особенно в том, что касалось лечения эпилепсии.

Пенфильд заинтересовался эпилепсией, пережив личную трагедию. Его старшая сестра Руфь страдала от кратковременных помрачений сознания. После сорока лет эти приступы стали более мучительными. Теперь у нее случались серьезные припадки, поэтому она нуждалась в медицинском наблюдении. Пенфильд изучил с помощью офтальмоскопа глазное дно сестры. Вздутые вены и состояние оптического нерва указывали на наличие мозговой опухоли. Пенфильд понимал, что есть лишь один достаточно квалифицированный специалист, способный удалить эту опухоль, то есть он сам. Он сумел удалить основную часть раковой опухоли, но не всю, и через год сестра умерла. Этот случай подвиг его развивать хирургические методы, устраняющие эпилепсию или сдерживающие ее.

Возможно, вы удивитесь, узнав о том, что человеческий мозг не чувствует боль. Для того чтобы вскрыть череп и увидеть мозг, хирургу нужно лишь сделать пациенту укол местной анестезии, который заглушит боль в голове. Во время некоторых операций на мозге пациент должен непременно оставаться в сознании, чтобы сообщать о своих ощущениях. Это позволило Пенфильду не только устранять болезни, но еще и проводить эксперименты на живом мозге, что в обычных обстоятельствах немыслимо с точки зрения морали.

Его работе помогло новое научное изобретение, сделанное немецким психиатром Бергером в 1929 году, когда Пенфильд только открывал свой институт в Монреале. Бергер придумал машину, способную измерять электрические токи в мозге. В 1930 году Пенфильд смог получить одну из таких машин, названных электроэнцефалографическим аппаратом, а также заручиться поддержкой врача, умевшего работать на этом аппарате. Пенфильд и его новый помощник Ясперс быстро увидели открывшиеся перед ними новые возможности.

Пенфильд изобрел электрод, имеющий форму пишущей ручки, который может возбуждать поверхность мозга, что позволяет находящему в сознании пациенту рассказывать о своих переживаниях, вызванных прикосновением электрода к мозгу. Очень скоро Пенфильд сделал интересное открытие. Когда ученый посылал разряд тока в открытый мозг одной из своих пациенток, она уверяла его, что переживает яркое воспоминание. Пенфильд счел это простым совпадением и придерживался такого мнения несколько лет, но затем этот эффект повторился у другой его пациентки. По прошествии несколько лет он оперировал 26-летнюю женщину. Результаты операции решительно перевернули представления людей о человеческом сознании. Прежде, чем вырезать пораженный участок мозга, Пенфильд использовал электрод для того, чтобы осторожно изолировать области, которые следовало сохранить. Пенфильд посылал в открытый мозг заряд в два вольта и спрашивал девушку, что она переживает. Когда она говорила, что у нее покалывает большой палец руки, Пенфильд понимал, что прикоснулся к области мозга, контролирующей ощущения. Когда она мгновенно утрачивала способность говорить, он понимал, что нашел область, которая контролирует речь. И когда он переместил электрод в очередную область, неожиданно прозвучал невероятный ответ. «Я что-то слышу, — сказала женщина. — Но я не понимаю, что это». Пенфильд еще раз прикоснулся электродом к этой же точке. «Я снова что-то слышу, — повторила — Мне кажется, я слышу, как женщина зовет куда-то маленького сына. Это случилось много лет назад. Где-то по соседству мать звала сына, а я услышала ее крик».

Позднее женщина объяснила, что воспоминания о том событии было столь ярким, что его можно было счесть непосредственным переживанием. Это было больше, чем просто воспоминание. Она настаивала на том, что в буквальном смысле заново пережила давно забытый момент из своего прошлого. Пытаясь казаться спокойным, Пенфильд сказал женщине, что он еще раз прикоснется электродом к той же точке мозга, но вместо этого послал заряд тока в находившуюся рядом область. На этот раз прошлое обрело не только звук, но и картинку. Она сказала: «Я слышу, как кто-то кричит у реки. Там говорит мужчина, а женщина зовет кого-то… Мне кажется, я вижу реку».

В тот миг, когда мозг пациентки получил заряд тока, она возвратилась в некую точку своего прошлого. Прикосновение электрода не просто пробудило воспоминания, но полностью восстановило прошлые события. В своей книге «Тайна мозга», опубликованной незадолго до его смерти, Пенфильд четко описывал природу этих воспоминаний:

Мне с самого начала было очевидно, что это не просто грезы. Электрические разряды активизировали в сознании последовательные записи памяти. Переживания детства моей пациентки записались в сознании. Она заново пережила все, что узнала в этот ранний период своей жизни, «заглянув в прошлое» и увидев прежние события словно в кино.

Таким образом, Пенфильд считал эти переживания подлинными следами памяти, которые автоматически вызывались из подсознания. При этом пациенты вовсе не решали, какое именно событие им следует вспомнить. Они не управляли своими воспоминаниями и не определяли, в какой момент им начаться, а в какой закончиться. В одном показательном случае пациентка увидела, что она снова дома много лет назад, а ее сын Фрэнки играет в саду. Она утверждала, что слышит все звуки окружающей местности. Она не вспоминала, а именно еще раз проживала конкретный момент из своего прошлого. По прошествии десяти лет после операции ее спросили, были ли ее переживания воспоминаниями, и она ответила: «Нет, они были более реальными, чем воспоминания».

Эта реакция на прикосновение электрода было единичным переживанием. Ее память о таких событиях была обобщена. Без помощи электрода она не могла вспомнить ни один из конкретных примеров, не могла услышать автомобильные гудки, которые могли означать, что Фрэнки грозит опасность, не могла услышать крики других детей или лай собак, который в каждом случае непременно становился частью фонового шума. Эти воспоминания не были доступны ее обыденному сознанию. С помощью своего электрода Пенфильд проник в неизвестную область человеческого опыта.

Пенфильда озадачивало то обстоятельство, что, если по какой-то причине электрическая стимуляция определенной точки мозга пресекалась, а затем возобновлялась, то те же самые «кадры» из прошлого начинали последовательно оживать с самого начала. Казалось, будто видеопленку перемотали на начало эпизода.

Пенфильд приводит много других примеров, и все они убеждают читателя в том, что это в самом деле «видеозапись». В частности, Пенфильд рассказывает об одном человеке, который неожиданно вспомнил свой разговор с друзьями в Южной Африке, и о мальчике, который услышал, как его мать разговаривает по телефону. Этот мальчик после серии повторных прикосновений электрода сумел передать Пенфильду все реплики матери. Затем этот исследователь описывает случай из жизни этой же женщины, на кухне. В каждом случае такие реакции возникали при стимуляции височной доли мозга.

В книге «Речь и механизм мозга» Пенфильд и Робертс рассуждают об этом так:

Время — это кинопленка, которая всегда движется только вперед и никогда — назад, даже когда представляет собой ожившее прошлое. По-видимому, отрезок прошлого заново проживается в неизменном темпе времени. Должно быть, когда оживает определенный отрезок прошлого, эта реакция ограничена действенным принципом «всё или ничего». Регулирующий механизм фильтров оберегает мозг от активизации других «эпизодов фильма». Пока электрод удерживается в какой-то области мозга, человек переживает события минувших дней. При этом не бывает стоп-кадров, воспроизведения в обратном порядке, наложения других эпизодов. А когда электрод убирают, всё исчезает так же внезапно, как и началось.

Далее в этой же книге мы читаем:

Определенный эпизод иногда может повторяться, если стимуляцию прервать, а затем еще раз прикоснуться электродом в ту же самую точку или где-то рядом с ней. В таком случае человек начинает снова созерцать этот же «ролик».

Эти ученые делают следующий вывод:

Каждый человек формирует нейронную запись своего потока сознания. Позднее искусственное воспроизведение этой записи оживляет всю картину жизни, которая попала в фокус нашего внимания, поэтому необходимо предположить, что способность нейронов мозга записывать и воспроизводить действительность — нечто большее, чем просто «видеозапись», так как она служит последней ступенью, на которой сознание становится цельным явлением, которое мы называем собственно сознанием.

Мы получили четкие сведения. Электрод Пенфильда оживил воспоминания прошлых событий. Здесь суть заключается в том, что у человеческого ума есть две части, которые профессор Грегори из Бристольского Университета называет «экраном» и «мастером изображения». Это умозаключение Грегори подразумевает бесконечное возвращение. Вместе с тем, важно помнить о том, что, как говорили Пенфильд и Ясперс, обыденное сознание подобно телевизору без видеомагнитофона. Телевизор «видит» события как поток информации, который устремлен из прошлого в будущее. Сознательный ум делает то же самое. Существует также второй, параллельный процесс, происходящий на подсознательном, или автоматическом, уровне, где сведения записываются и хранятся. Эта область похожа на видеомагнитофон, который работает автономно от телевизора, но при этом связан с ним. Этот видеомагнитофон постоянно включен, он все время записывает информацию. Отсюда простой вывод: мозг записывает все ощущения, которые получает на протяжении всей жизни человека. Другими словами, мы ничего не забываем. Здесь имеется один маленький, но очень важный момент: в принципе мы способны открывать для себя все эти сведения. Это все равно как обладать сейфом, заключающим в себе все тайны мира, ключ от которого хранится в этом запертом сейфе.

Итак, у вас есть такая способность. Моя, на первый взгляд, безумная идея о виртуальной реальности внутри головы подтверждается научными фактами. Мало того, что все записи жизненного опыта сохраняются, их к тому же можно пробудить разрядом тока в коре мозга. Однако, если моя теория о виртуальной реальности справедлива, тогда мне необходимо найти подтверждение тому, что такой процесс в самом деле протекает в мозге.

Каждый пример вышеупомянутых «взглядов в прошлое» и «заряженных воспоминаний» указывает на то, что все они представляют собой записи. Пациент наблюдает трехмерную виртуальную реальность, регистрируя ее всеми органами чувств. Эти события воспринимаются в линейном формате. Переживание развивается словно фильм, проецируемый на экран проектором. Это же можно сказать о пациентах Пенфильда. Они наблюдатели, а не участники. Что же это означает? Ответ мы найдем в физическом явлении, с которым мы уже встречались в прошлой главе. Речь пойдет о голограммах.

Эксперименты Пенфильда уверенно доказывают, что память расположена в одной зоне мозга. Воспоминания вспыхивали, когда электродом прикасались к особой области, причем одни и те же воспоминания вызывали к жизни позднее, послав заряд тока в ту же точку мозга. Другие ученые показали, что информацию и ложную память можно «жестко передать» определенным мозговым клеткам. Повторно используя информацию, человек формирует контур обратной связи, и эти воспоминания сохраняются для будущего применения, словно борозды на граммофонной пластинке или цифровой код на DVD.

Однако эти случаи не «доказывают», что память нельзя найти в других областях мозга. Воспоминания хранятся повсюду в мозге. Весь вопрос в том, как именно они хранятся. Американский психолог Прибрам заявляет, что у него есть ответ на этот вопрос: мозг это вовсе не хранилище, а настоечная система, которая работает по принципу голографии.

Здесь мне хотелось бы еще раз возвратиться к той маленькой девочке в красном пальто из фильма «Список Шиндлера». Нам еще только предстоит познать тайну визуального восприятия и выяснить, как мозг преображает фотонную стимуляцию палочек и колбочек на задней поверхности глаза в ощущение красного цвета. Эта тайна не давала Прибраму покоя. Он изучал этот вопрос много лет и предложил революционную теорию не только о памяти, но и самом человеческом сознании. В своей книге «Вопросы о структуре сознания» Прибрам писал:

Каким образом восстанавливаются образы? Где располагаются эти образы? Какой физический механизм упорядочивает все смежные элементы? Как можно передать пакет зашифрованной информации, не передав при этом вещество-посредник, которое устанавливает связь?

Прибрам начал свои изыскания в 1996 году. Тогда же он предположил, что мозг может интерпретировать информацию точно так же, как голограмма записывает образ. Он заявил, что тонкие ткани в нервных клетках цифруют входящую информацию и сохраняют данные в этом формате. Затем мозг расшифровывает сохраненные дорожки воспоминанийподобно голограмме, а точнее восстанавливает изначальный образ события.

В 1971 году Прибрам задался одним весьма мучительным и, вместе с тем, важным вопросом. Если мозг в самом деле воспринимает жизнь, соединяя голограммы (математически преображая частоты «извне»), тогда кто же в мозге истолковывает эти голограммы? Идея двойственности очень важна для фундаментальной науки. Концепция маленького человека в голове, который созерцает воссозданные образы, может привести к явлению, которое называют «бесконечной регрессией». Проще говоря, если маленький человек созерцает эти образы, значит он должен пользоваться какой-то формой визуального аппарата. Образы будут создаваться внутри его «мозга». Для того чтобы добиться этого, в его голове также должен сидеть маленький человек… Так возникает целая череда маленьких людей. А вопрос, между тем, так и остается без ответа. Поэтому Прибрам чувствовал, что он должен найти альтернативный сценарий.

Вдохновение снизошло на него неожиданно, как на Архимеда, лежавшего в ванне. Он читал лекцию в Университете Миннесоты, и вдруг ему задали вопрос на тему двойственности. И тогда Прибрам выпалил: «Возможно, мир — это голограмма!» Он поразмыслил еще какое-то время на эту тему и понял, что разрешил научную проблему. Прибрам заключил, что вся реальность представляет собой проекцию.

Сын Прибрама, прирожденный физик, заинтересовался доводами отца. Как-то раз во время философской дискуссии об истине он посоветовал отцу почитать книги Бома. Прибрам ознакомился с трудами Бома и понял, что его предположения были правильными. Всё дело в голограмме.

Бом полагал, что вся вселенная работает как соединенный голографический образ. Он изучал внутренний мир, а не открытый космос, как Прибрам, который считал голограммы ответом на вопросы о внутреннем космосе, то есть человеческом уме. Суть теории Бома заключается в идее о том, что мы никогда не воспринимаем визуальную «реальность» непосредственно. Мы можем воспринимать мир образов только глазами. Мы видим вселенную в телескоп, а внутренний мир частиц созерцаем в микроскоп. Мы определяем структуру материи с помощью спектрометра. И мы видим всё это самими главными линзами: своими глазами.

Прибрам принял эту идею о сферах человеческого восприятия. Он предположил, что мозг сам действует как линза. Фильтры, которые переводят «размытый» потенциал голографической вселенной в вид, звук, цвет и остальные сенсорные данные, составляющие внешний мир, становятся «миром внутренним». Образ на голографической фотографической пластине является вихрем пятен и тумана — такова же природа «внешней» вселенной. И только когда фильтр мозга, действующий подобно лазерному свету на голографической пластине, создает трехмерный образ, проявляется вселенная. Прибрам говорит:

Может быть, реальность не есть то, что мы видим глазами. Если бы у нас не было этой «линзы» (технического аппарата нашего мозга), тогда мы, возможно, познавали бы мир на уровне частот. Тогда не было бы ни пространства, ни времени, ни событий. Можно ли считать реальностью то, что происходит в этой сфере?

Здравое мнение о том, что реальность воспринимается такой, какая она есть (Прибрам назвал ее «экологической моделью»), для него недостаточно хорошо объясняет восприятие. Прибрам чувствует, что его «голографическая модель» исчерпывающе отвечает на эти вопросы. В этой модели образы создаются тогда, когда активизируется информация из коры нижестоящей височной области, организуя голографическую картину. Возникают образы.

Эти образы представляют собой результат информации, «обитающей» в организме, но и в не меньшей степени информацию, которая содержится в окружающей среде. Говоря философски, это модель Канта и Пиаже; экологическая модель, пронизанная духом критического реализма.

Другими словами, внутренняя проекция внешнего мира смешана с создаваемыми внутри субъективными мыслями, чувствами и толкованиями. Мы воспринимаем внешнюю «реальность» и переводим ее в свой внутренний мир. В психологическом отражении копенгагенского толкования и виртуальной реальности Бома мы по-настоящему творим собственную реальность.

Прибрам обосновывает свою позицию простым и непосредственным образом. Он приводит примеры людей, которые страдают от серьезных недугов восприятия — например, от макропсии и микропсии. В таких случаях больной человек воспринимает объекты как гораздо более крупные или гораздо более мелкие, чем они есть на самом деле. Эксперименты показали, что эти люди воспринимают объекты более подробно (в случае макропсии), чем «нормальные» люди. Прибрам приводит пример одного из своих пациентов, который после травмы головы страдал от приступов сильного головокружения. В конце припадка ему казалось, что весь мир перевернут. Его визуальная система истолковывала данные из сетчатки абсолютно неправильно. Это состояние сохранялось до тех пор, пока очередной приступ не переворачивал картину мира в правильное положение. Визуальная система этого человека действовала как телевизор, пугающий сигнал, а не как личность, которая напрямую воспринимает внешний мир.

Таким образом, Прибрам также мог объяснить механизм бесконечной регрессии, «наблюдателя» в уме. Для него внешняя голограмма и внутренняя голограмма — аспекты одного целого. Говоря о голограммах, Бом утверждал, что всё свернуто в себе. Воспринимающий и воспринимаемое есть не что иное, как две части единого целого.

Тот факт, что мы корректируем картину реальности, а не воспринимаем ее непосредственно, можно подтвердить случаем одной шведки, которая страдала очень специфичным недугом восприятия: она не видела движущиеся объекты. Ингрид (так ее называл невролог Рамачандран) страдала из-за того, чтобы у нее в обоих полушариях мозга была поражена область, которую называют средней височной зоной. Ее зрение было нормальным, пока она смотрела на неподвижный объект. Но если она глядела на бегущего человека или движущуюся машину, происходили странные вещи. Вместо движения женщина воспринимала череду из нескольких отдельных стоп-кадров. Рамачандран так описывает ее ощущения:

Она сказала, что во время беседы с кем-то ей кажется, будто она разговаривает с ним по телефону, потому что она не видит на его лице реакции мимики, которые свойственны нормальному разговору. Даже просто налить чашку кофе было для нее суровым испытанием, так как кофе могло переполнить чашку и пролиться на пол. Она никогда не знала, в какой момент ей следует остановиться, изменив угол наклона кофейника, поскольку не могла оценить, насколько быстро уровень кофе поднимается в чашке.

Эта несчастная женщина воспринимала реальность по «кускам», а не как волновой поток. Этот пример больше подходит «квантовому», нежели «волновому» поведению субатомных частиц. Также интересно узнать о том, как она ощущает поток времени, само время. Если она воспринимает движение как цепочку стоп-кадров, то как ее мозг чувствует время между отдельными картинками? И снова у нас складывается впечатление, что пример с движущейся машиной, которую она видит как серии статических изображений, напоминает движение электрона, когда он меняет орбиту, исчезая в одном положении и снова возникая уже в другом положении. Бор сказал бы, что эта машина движется сериями «квантовых скачков». Интересно отметить, что такое восприятие «реальности» в квантах отражается в словах Пенфильда и его товарища Ясперса, когда они говорят, что восприятие…

…по своей сути подобно кинопленке. Картина мира проецируется на экран сознания человека и как-то удерживается там недолгое время, пока она распознается, а затем заменяется структурированным переживанием, последовательными нейронными паттернами… Сознание «вечно течет» мимо нас, не оставляя следов, но при этом ее копия записывается в мозге невероятно сложным образом.

Внутренние процессы обработки восприятия внешнего мира относятся не только к движению. В своей книге «Антрополог на Марсе» писатель Сакс описывает случай одного художника. У него случился легкий инсульт, и он даже не заметил его. Инсульт случился вечером, поэтому художник не понял, что кровоизлияние повредило его мозг, и теперь весь разноцветный мир он может воспринимать только в черно-белых красках. Но несмотря на то, что он потерял способность видеть цвета, мы должны предположить, что «цвет» существовал во внешнем мире.

Оба этих любопытных случая можно объяснить, используя теорию Прибрама о внутренней голограмме. В результате поражения нейронной сети испортился «внутренний проектор», а вовсе не внешняя реальность. В первом случае «видеомагнитофон» демонстрировал только череду отдельных стоп-кадров, а во втором случае исчез цветовой сигнал. Таким чисто механическим толкованием можно объяснить многие из существующих ныне загадок зрительного, слухового и тактильного восприятия.

Если это правда, если имеющиеся у нас сведения имеют твердую основу, тогда воспоминания действуют точно так же, как и голографическая вселенная Бома. Было бы легкомысленно заявлять о том, что вся вселенная состоит из зеркал, но каким-то странным образом именно это определение оказывается наиболее точным. Теперь этот механизм, с точки зрения и процесса, и информации, получил объяснение. По какой-то причине, которую еще предстоит объяснить, все люди способны записывать буквально все события, которые происходят в их жизни. Более того, складывается впечатление, будто в определенных обстоятельствах они могут получить доступ к этой информации и еще раз пережить события из своего прошлого в трехмерной картинке.

Люди очень давно стали догадываться о таких явлениях. В середине 18 века французский философ Дидро писал:

Я склонен верить в то, что всё видимое, познаваемое, воспринимаемое, слышимое: даже деревья лесной чащобы — нет, даже вся структура ветвей, форма листьев и цветовая гамма, оттенки зеленого цвета и свет; вид песчинок на морском берегу, неровность гребней волн, возбужденных легким ветерком или вспененных бурей; хор людских голосов, животных криков и физических звуков, мелодия и гармония всех песен, всякой музыки, всех концертов, которые мы прослушали — всё это, неизвестное нам, существует в нас.

В 21 веке, по прошествии двухсот пятидесяти лет эту же мысль выражает невролог Пинкер:

Люди живут всего лишь каких-то 2 миллиарда жалких секунд, поэтому мозгу ничего не мешает записывать каждый объект и событие, которое он переживает, если в том есть потребность.

Эти две цитаты разделяют 250 лет, в которые люди развивали свое понимание окружающего мира. Однако в них обоих слышится отзвук долгого верования в то, что наш ум подобен огромной библиотеке, работник которой потерял каталог. Тома разных сведений стоят на полках бесконечными рядами и ждут, когда за ними придут. Но ради чего существует весь этот гигантский склад информации? Вам может показаться, что я задаю этот вопрос из пустого любопытства, а между тем он очень важен. Как мы поспособствуем своему развитию, вспоминая каждый конкретный случай, все имеющиеся у нас сведения?

Выживание зависит от умения принять быстрое решение и четко придерживаться его. Топтаться перед голодным саблезубым тигром, размышляя о возможных вариантах бегства, — верный способ повторить судьбу дронта (вымершая птица — прим. ред.). Умение вспомнить то, что произошло 12 октября 1981 года, какой бы важной в эмоциональном отношении ни была эта дата, ничего не стоит, когда вы стоите в доме, объятом пожаром. Имеет значение четкая информация, относящая прямо к делу. Эти сведения должны помочь вам мгновенно принять верное решение. Именно это содействует нашему выживанию: как конкретных особей, так и всего вида в целом.

Великий французский философ Бергсон тоже очень интересовался механизмами памяти, особенно ее ролью в существовании людей. Как мы уже убедились, эти идеи оказали глубокое воздействие на его родственника Пруста. Бергсон признавал, что человеческий ум помнит все свои переживания, но добавлял, что мозг обладает механизмом, который не позволяет уму переполниться воспоминаниями.

О том, что мозг способен запоминать всю необходимую информацию, люди догадывались уже очень давно. А в наше время, когда мы освоили цифровую технологию, мы принимаем эту способность мозга за нечто само собой разумеющееся. Мы уже видели, что Нойманн сделал два важных вклада в квантовую физику: один сугубо положительный, другой не столь положительный. Именно он предположил, что «цель фон Нойманна», неопределенность, вызванная двойственной природой квантовых частиц, передается от частицы наблюдателю. Это предположение позволило создать Толкование Множества Миров. Вторым его вкладом стало его знаменитое «доказательство», которое оказалось прямой противоположностью Толкованию, так как гласило, что внутри квантовой неопределенности ничего нет. Однако человеческий мозг также очень интересовал Нойманна. Как-то раз он в качестве развлечения подчитал, что человеческий мозг хранит в себе 2,8 х 10 в 20-й степени (280.000.000.000.000.000.000) бит информации. Нойманн пришел к этой огромной цифре потому, что был уверен в том, что мозг запоминает буквально все, что переживает.

Человеческий мозг — самая сложная форма материи во вселенной. Если вы изучите ткань мозга, то откроете для себя, что она состоит из нейронов, или нервных клеток. При рождении мозг содержит в себе примерно 100 млрд, таких клеток. У каждого нейрона есть тело клетки и десять тысяч крошечных ответвлений, которые называют дендритами. Эти дендриты принимают информацию от других нейронов. У каждого нейрона есть также выходное ответвление, аксон. Эта нить, аксон, способна преодолевать огромные расстояния по всему мозгу. Нейроны соединяются друг с другом в синапсе. У каждого нейрона имеется от тысячи до десяти тысяч таких контактных синапсов, которые могут быть как «включенными», так и «отключенными», то есть возбужденными или заторможенными. Частица мозга величиной с песчинку содержит сто тысяч нейронов, два миллиона аксонов и один миллиард синапсов, и все они «разговаривают» друг с другом. Эти цифры позволили ученым посчитать, что количество возможных состояний мозга (то есть количество переключений и сочетаний деятельности, которые теоретически возможны) превышает количество элементарных частиц во вселенной. Для того чтобы вы помнили каждое событие, мысль, чувство и сенсорные данные, которые возникают на протяжении этих скромных двух миллиардов секунд вашей жизни, ваш мозг, поистине восхитительный орган, задействует лишь небольшую часть своего объема. Вопрос не в том, есть ли у нас способность записывать все, а в том, почему в нашем мозге, который гипотетически содержит в себе все наши воспоминания, остается еще так много «незанятого места»? Это обстоятельство просто не вписывается в рамки здравого смысла.

В определенных условиях память о конкретных событиях, произошедших в прошлом, можно оживить электродом Пенфильда. Этого же можно добиться с помощью гипноза. В 1973 году в одном автобусе взорвалась бомба, которую ранее заложил туда террорист. К счастью, в тот момент этот автобус стоял в парке, и в нем никого не было. Для властей было очень важно поймать преступника «по горячим следам». Нельзя было и надеяться на то, что водитель запомнил всех пассажиров, которых перевозил в течение всего дня, поэтому его попросили прийти на сеанс гипноза. В результате водитель так подробно описал пассажиров, что уже через несколько дней полицейские смогли арестовать террориста. Более того, водитель описал и спутника террориста, и этот человек убежал за границу. Оба этих образа водитель автобуса запомнил, лишь мельком взглянув на пассажиров.

Но этот эпизод ни в коем случае не является самым впечатляющим примером воспоминаний под гипнозом. В начале 1950-х гг. врач-гипнотизер Джиндс провел несколько научных экспериментов. В своей книге «Новые концепции в гипнозе» он рассказывает:

Солдат, у которого было лишь начальное школьное образование, умудрился вспомнить целую страницу из «Гамлета» Шекспира после того, как ему прочли этот отрывок семь раз. Когда его вывели из состояния гипнотического сна, он не мог вспомнить ни одной строчки. Еще удивительнее было то, что он не помнил свой гипнотический опыт. Через неделю его снова загипнотизировали. В этом состоянии он смог повторить целую страницу, не сделав ни одной ошибки.

В другой раз решили проверить способность людей запоминать большие объемы информации. Для этой цели загипнотизировали пять солдат, всех сразу. Затем в их присутствии произнесли абракадабру из двадцати пяти слов, без фонетической согласованности. Им дали шестьдесят секунд для того, чтобы запомнить весь список. В пробужденном состоянии каждого из них попросили повторить список, но ни одному человеку это задание не оказалось по силам. Один человек смутно припоминал какие-то ассоциации, связанные со списком слов, но не более того. Остальным четырем солдатам позволили изучить список слов еще в течение шестидесяти секунд, но все они отрицали, что прежде их знакомили с этим списком. Когда же их загипнотизировали повторно, то каждый из них смог в точности вспомнить все содержание листка с абракадаброй.

Эта факты еще раз убеждают нас в том, что где-то в глубине нашего подсознания мы помним все. Но все эти сведения недоступны обыденному сознанию, чтобы не «перегреть» его информацией. Однако, по крайней мере, одному человеку был доступен этот «дар», который превратил его жизнь в ад.

Наука подтверждает, что мы запоминаем все, но некий защитный механизм действует как фильтр, блокирующий воспоминания. Но в истории психологии есть, по крайней мере, один пример человека, который помнил буквально все. Этот бедолага жил в России, и звали его Соломоном Шерешевским. Русский психолог Лурия изучал его свыше 30 лет. Способности Шерешевского были настолько стабильны, что он много лет зарабатывал себе на жизнь, работая в цирке. Каждый день он поражал аудиторию своей феноменальной памятью. К сожалению, после каждого представления запомненные им списки и номера, застревали в его памяти. В отчаянии Шерешевский даже пытался записывать эта списки, а затем сжигать их, но это не помогло. Он уже не мог даже разговаривать, потому что каждое услышанное или произнесенное им слово вызывало в его памяти десятки образов, идей и воспоминаний. Его жизнь превратилась в настоящий ад. Отчаявшись, Шерешевский попросил Лурию избавить его от этого «дара».

Лурия решил испытать талант Шерешевского. Для этого он прочел ему список из 30 слов, чтобы проверить, сможет ли он запомнить все слова, услышав их всего лишь один раз. Оказалось, что Шерешевский запоминает не только слова, но и цифры, а также несуществующие слова. Лурию заинтересовало то обстоятельство, что процесс запоминания Шерешевского протекал необычно. Складывалось впечатление, будто информация запечатлевалась в его памяти, стоило ему лишь раз услышать ее. Затем Лурия к своему удивлению выяснил, что Шерешевский может запоминать бесконечно много цифр, имен и объектов, и он никогда ничего не забывает. По прошествии многих лет он называл некую дату в прошлом и без ошибок произносил весь список, который тогда выучил. Как-то раз он вспомнил один список пятнадцатилетней давности. Шерешевский закрыл глаза и сказал:

Да, да… Когда вы дали мне этот список, мы были в вашей квартире. Вы сидели за столом, а я — в кресле-качалке. На вас был серый свитер, вы смотрели на меня строго. Теперь я слышу, как вы говорите…

А затем Шерешевский бегло воспроизвел весь список. Еще примечательнее тот факт, что знаменитому уникуму Шерешевскому давали для запоминания тысячи списков. Метод Шерешевского заключался в том, что он переводил слова и цифры в образы. Эту стандартную технику тренировки памяти использует основная часть людей с феноменальной памятью, но Шерешевский, по-видимому, пользовался этой техникой спонтанно, просто так работал его ум. У него была болезнь, которую называют синестезией, когда у человека путаются чувства. Например, некоторым музыкантам кажется, что у каждой ноты есть свой цвет. Что касается Шерешевского, то все запоминаемые им слова, имена, звуки были как-то окрашены, а иногда с ними ассоциировались определенные тексты или чувства. В восхитительном доказательстве экологической модели восприятия Прибрама Лурия проследил эти реакции синестезии до самого раннего детства. Шерешевский писал:

Когда мне было два или три года, меня учили произносить слова иудейской молитвы. Я не понимал эти слова, и они оставались в моем уме как рябь или всплески… Даже теперь я вижу эту рябь или всплески, когда слышу некоторые звуки.

Лурия утверждает, что в такой феноменальной памяти нет ничего фантастического. Особенно интересным он считал случай композитора Александра Скрябина. Этот композитор заставил свою синестезию служить искусству. В 1911 году он написал симфонию «Прометей, поэма огня». Эта симфония была написана для обычного оркестра, пианино, органа и хора. Однако на этот раз симфонии помогали особые оркестровки «clavieralumières»,цветового органа, который сопровождал музыку разноцветным светом. Этот свет струился в форме облаков, лучей и в других видах, наполняя весь концертный зал. А высший пик симфонии сопровождался вспышкой белого цвета, довольно болезненного для глаз.

Шерешевский ассоциировал голоса людей то с каким-то цветом, то с формой. Он описывал голос русского кинорежиссера Эйзенштейна как «пламя с фибрами, пробивающимися сквозь него». Простая речь представлялась ему так: гласные казались простыми фигурами, согласные — всплесками. Например, буква «А» для Шерешевского была белой и длинной. По-видимому, у этого человека сбился внутренний процесс голографической упаковки «реальности».

С цифрами было нечто подобное. Шерешевский воспринимал цифру «2» как беловато-серую, а цифру «8» — как молочно-синюю, словно известь. Таким образом, для него не было никакой разницы между зрением, слухом и вкусом. По словам Лурии, эта «способность» главенствовала в его памяти. Должно быть, Шерешевский мог вспоминать события своего прошлого с такой же ясностью. Воспоминания о его детстве богаты подробностями. Он вспоминал картины своего детства, когда ему был один год:

Тогда я был совсем маленьким. Может быть, мне и года не исполнилось. Лучше всего я помню мебель в комнате, но не всю мебель. Все вещи я не помню, но угол комнаты, в котором стояла кровать матери и моя люлька, запомнился мне хорошо. Люлька — это маленькая кроватка, по обеим сторонам которой закреплены планки, к которым привязаны резные бирюльки. А еще люлька качается. Я помню, что обои в комнате были коричневыми, а кровать — белой. Я вижу, как мать разговаривает со мной, держа меня на руках, а затем снова кладет меня в люльку. Я чувствую это движение. Сначала мне тепло, а потом неприятно холодно.

Особый интерес вызывают его воспоминания об ощущениях тепла и холода, а также переживание движения. Этот пример напоминает нам воспоминания, которые Пенфильд вызывал у своих пациентов-эпилептиков. По-видимому, именно эти типы воспоминаний, которые Шерешевский мог оживлять по своей воле, можно вызывать разрядом электрического тока, направленным в открытый участок височной коры. Шерешевский вспоминал даже самые ранние события, когда в его глазах еще не развились мышцы, фокусирующие зрачок:

Я помню мать, с самых первых дней я начал узнавать ее. У меня просто появлялось ощущение, что мне хорошо. Я не воспринимал ни форму, ни лицо. Просто надо мной склонялось нечто, излучаемое благодать. Мне было приятно. Когда я смотрел на мать, то воспринимал ее все равно как через зеркальный фотоаппарат. Сначала вы ничего не можете разобрать, перед вами стоит «облако», но затем появляется лицо, черты которого становятся все более четкими.

Очень интересно читать описания Шерешевского о том, как он, будучи младенцем, воспринимал свою мать. Эти описания могут послужить косвенным доказательством точности его памяти. В 1930-х гг. структура глаза младенца была уже известна. Предполагалось, что он может видеть точно так же, как и взрослый человек. Механизм зрения и фокусирования зрачка у него полностью развит. На этот рассказ Шерешевского стоит обратить внимание еще и потому, что в результате исследований, проведенных в последние тридцать лет, ученые установили, что двухмесячный младенец начинает сосредоточивать на сетчатке четкие образы, и все же восприятие у него по-прежнему нечеткое. Теперь нам известно, что, несмотря на зрелость оптики глаза младенца, зоны мозга, ответственные за распознание изображения, еще не успевают развиться. Если снова обратиться к примеру с фотоаппаратом, то можно сказать, что восприятие мира младенцем неясно не из-за «линзы», а из-за «пленки». Сетчатка («пленка» глаза), в дополнение к другим частям мозга, отвечающим за изображение, у младенцев развита недостаточно. Поэтому было бы логично заключить, что Шерешевский описывал подлинное воспоминание, а не просто присочинил чего-то на основе всего, что прочел и услышал ранее.

Эта способность «вспоминать» события составляла особый талант Шерешевского. Вместе с тем, научные данные показывают, что каждый из нас сохраняет в уме информацию, весь вопрос в доступе к ней. Представьте, что нам доступна огромная библиотека, но мы хватаем книги наобум, так как у нас нет каталога, а значит мы не понимаем, что и где лежит. Такие люди, как Шерешевский, способны обращаться к этому каталогу, поэтому они могут оживлять определенные воспоминания по своему желанию.

Для нас наиболее актуальный момент в выводах, сделанных Лурией о Шерешевском, открывается, когда ученый говорит о личности этого уникума. Так мы узнаем о том, что у Шерешевского были признаки множественной личности. Послушайте поразительный рассказ Шерешевского:

Мне пришлось пойти в школу. Я видел, что сам я оставался здесь, тогда как «он» был вынужден отправлялся учиться. Я сержусь на него: почему он так долго собирается в школу?

И еще один случай из его детства:

Мне восемь лет. Мы переезжаем в другую квартиру. Я не хочу никуда переезжать. Брат берет меня за руку и ведет меня в экипаж, ждущий на улице. Я вижу, как извозчик чавкает морковкой. Но я не хочу никуда идти… Я остаюсь в том же доме, то есть я вижу, как «он» стоит у окна моей прежней комнаты. Он никуда не едет.

По словам Лурии, этот раскол между «я», которое отдает приказания, и «он», который выполняет их, существовал на протяжении всей жизни Шерешевского. Лурия ссылается на «раскол личности», но чувствует, что это просто некая форма копировального механизма. Я придерживаюсь того мнения, что примечательные умственные способности Шерешевского возникли потому, что он получал информацию, предназначенную не ему. В октябре 1934 года Шерешевский рассказал:

Вообразите себе следующую ситуацию. Я сижу в вашей квартире, погруженный в собственные мысли. Вы радушный хозяин, поэтому спрашиваете меня: «Вам нравятся мои сигареты?» Я отвечаю: «Посредственные сигареты». То есть, в действительности я ничего такого не говорю, но «он» может сказать. Это бестактно, но я не могу объяснить ему его промах. Дело в том, что «я» понимаю такие тонкости, но «он» не понимает. Если я рассеян, «он» говорит то, о чем лучше умолчать.

Этот рассказ Шерешевского указывает на то, что обе личности общаются с помощью слов. Его фраза «я не могу объяснить ему его промах» в этом смысле очень показательна. У него две отчетливые личности: «низшая» самость, которая живет в обыденном мире, где воспоминания и ощущения ограничены, и вторая, «высшая», самость, которая обитает в психологическом состоянии возвышенного сознания — в состоянии, где все воспоминания доступны, хотя вместе с тем малы и незначительны. Большинство людей живут в мире «он» Шерешевского. Мы воспринимаем мир ограниченно. Однако складывается впечатление, что некоторые люди все же могут либо соприкоснуться (в случае шизофрении) с этой высшей самостью, либо «стать» ею. Шерешевский действовал как его «высшая» самость, в качестве своего обыденного сознания.

Прибрам считал мир, который мы воспринимаем, внутренней голографической проекцией внешней реальности. Эта внешняя реальность не такая, какой мы «считываем» ее своими чувствами. Если направить на голографическую пластину обычный свет, она покажется нам беспорядочной смесью линий и тильд. И только когда на эту пластину направляют лазерный свет, мы видим на ней трехмерное изображение. То же самое верно в отношении реальности. Внешний мир это беспорядочная смесь электромагнитной энергии. Эта «абракадабра» переводится в трехмерную сенсуалистическую «реальность» сознанием, которое играет роль лазерного света. Затем эта версия внешнего мира проецируется на наш внутренний экран «шлема виртуальной реальности». Так личность созерцает внешний мир. Таким образом, у каждого из нас возникает личное восприятие реальности, хотя в действительности мы никогда не соприкасались с внешним миром. Мы видим его из центра своего личного «фанерона».

Надо заметить, что у «кинотеатра виртуальной реальности» есть два типа билетов. Обычный билет дает зрителю однонаправленный, линейный взгляд на жизнь. Он идет по своему жизненному пути в логической последовательности. «Фильм» проецируется таким образом, что зритель не получает ни единого намека на будущие события. В то же время теряются события, которые уже были отражены на экране. Нам доступны лишь некоторые важные воспоминания, чтобы не стерлась вся схема жизни целиком. Такова стандартная версия, аналогичная видеозаписи, которую невозможно перекрутить ни вперед, ни назад.

Билет в первый класс имеет другую природу. «Фильм» тот же самый, но его формат ближе скорее DVD, чем простому телевизионному сигналу. Зритель может крутить кадры вперед и назад, когда ему вздумается. Ему также открыт доступ к другим полезным областям данных. Зритель может управлять тем, что видит. По-видимому, Шерешевский смотрел не на тот экран. Он воспринимал фильм, который показывали кому-то другому. К счастью, он сумел сохранить рассудок, так как имел лишь ограниченный доступ к виртуальной феерии. Позднее мы увидим, что химическое нарушение в мозге может случайно открывать доступ ко всей версии фильма. Такие бедолаги временно лишаются рассудка, обычно это явление называют шизофренией.

Английский писатель и философ Хаксли был очень увлечен высшими уровнями сознания. Он был уверен в том, что человек живет как бы во сне, словно лунатик, не осознавая скрытые в нем знания. В своей книге «Двери восприятия» Хаксли цитирует кембриджского философа Броуда, который комментирует идеи Бергсона:

Мы должны рассмотреть намного более серьезно, чем делалось прежде, теорию, которую выдвинул Бергсон в связи с изучением воспоминаний и чувственного восприятия. Предположение состоит в том, что функция мозга, нервной системы и органов чувств главным образом очистительная, а не производительная. Каждый человек в каждое мгновение способен вспомнить все, когда-либо произошедшее с ним, и воспринять все, происходящее повсюду во вселенной. Функция мозга и нервной системы состоит в защите нас от переполнения и потрясения этой массой, в основном, бесполезного и ненужного знания: не допускать большую часть того, что мы иначе воспринимали бы и вспоминали в любой момент, а оставлять ту, очень небольшую, специальную выборку, которая, вероятно, будет практически полезной.

Книга «Двери восприятия» Хаксли может потрясти читателя, не знакомого с его революционными воззрениями на сознание и восприятие. В своем эссе «Рай и ад» Хаксли говорит, что на небесных «путях» воспринимается свет — точно так же, и у дурного пути есть свой свет. Он уподобляет его «туманному свету» Тибетской Книги Мертвых и «тьме видимой» Мильтона. Хаксли интересуется ролью шизофрении в подобном восприятии. В частности, она указывает, что в «Автобиографии девушки-шизофренички», в которой некая девушка описала свое безумие, мир шизофреников называется страной ясного света. Для шизофренички Рене этот свет не чудесен, как для мистика, но страшен — это ослепительное сияние без тени, вездесущее и неумолимое. Хаксли говорит:

Все, являющееся для здорового визионера источником блаженства, приносит Рене лишь страх и кошмарное ощущение нереальности. Летнее солнце зловеще; блеск полированных поверхностей подразумевает не самоцветы, а машины, механизмы и эмалированную жесть; насыщенность бытия, одушевляющая любой предмет, увиденный с близкого расстояния и вне утилитарного контекста, ощущается как злоба.

А еще есть ужас бесконечности. Для здорового визионера восприятие бесконечного в конечных частицах означает откровение божественной имманентности. Для Рене же это было откровением того, что она называет «Системой», огромным космическим механизмом, существующим лишь для вытачивания вины и наказания, одиночества и нереальности.

Позднее Хаксли делает интересное замечание:

Мир теней, населенный некоторыми шизофрениками и невротиками, очень напоминает мир мертвых, как он описан в ряде древних религиозных традиций. Подобно духам в Шеоле и Гадесе Гомера, эти переживающие умственное расстройство люди утрачивали связь с материей, языком и своими близкими.

Все это основательно доказывает, что реальность, которую мы с вами переживаем, представляет собой не точную копию того, что существует «вовне». Есть феноменальный мир за рамками того, что сообщают нам наши чувства. По-видимому, правда и то, что мы получаем от своего мозга внутренне обработанный и абсолютно субъективный отпечаток внешнего мира. Таким образом, можно полагать, что все воспринимаемое нами иллюзорно. Это иллюзия, существующая вне пространства и времени.