Деревенский целитель

Глава 10

Крепкий сон господина Петтери прервал гул ветра, стук сорвавшихся ставней и распахнувшегося окна. Жена только пробормотала что-то и снова зарылась в подушку, а староста больше не мог уснуть — через окно донеслось лошадиное ржание, такое громкое и отчаянное, будто в конюшню забрался вор или, хуже того, поджигатель. Не на шутку встревожившись от этой мысли, Петтери слез с кровати, зажег свечу, надел куртку и брюки поверх исподнего и пошел во двор.

Дыма он не учуял, и в первый миг это успокоило хозяина. Но животные волновались все больше, и Петтери быстро направился к конюшне, сразу решив дать хороший нагоняй Тойво — тот в последнее время порядком распоясался и работал спустя рукава.

Однако там староста не нашел ни самого конюха, ни его полоумного брата. Он тщательно осмотрел конюшню — вдруг какой-нибудь лесной хищник прорыл лаз? — но не нашел ничего подозрительного, в то время как лошади не успокаивались. И вдруг заметил в дальнем углу, посреди соломы, какой-то темный предмет. Поднеся свечу поближе, Петтери увидел, что это бархатная шаль его дочери Берты, подаренная родителями.

Выскочив из дома второпях, он не заглянул в ее спальню. А вдруг она пошла куда-то вместе с этим прощелыгой Тойво? Что если он замыслил против хозяина какую-нибудь подлянку и втянул Берту?

От этой мысли кровь бросилась старосте в лицо, и он яростно вцепился в свои тонкие волосы. Но хладнокровие взяло верх, к тому же он не желал будить и пугать жену. Подняв шаль, староста поднес ее к лицу и принюхался, будто рассчитывал напасть на след подобно гончему псу. Однако от знакомой шали пахло странно, не по-здешнему, а каким-то заморским цветком, впитавшим энергию солнца, вина, жирной плодородной земли. От этого запаха у Петтери слегка закружилась голова и потеплело в груди, так что все переживания отступили на миг.

Но затем аромат показался ему знакомым… и неприятным, тревожным, даже угрожающим. Стены конюшни еще помнили этот запах, они были им помечены как больное обреченное дерево значком дровосека.

— Не может быть, — прошептал господин Петтери, — она не могла вернуться!..

Не могла… и все же вернулась, выбралась из воды, трясины или адского пламени. Эта девка вернулась и оставила свою печать на его дочери, на его владениях, пока хозяин спал рядом с женой как дитя! Черт возьми, если бы это происходило с кем-то другим, Петтери, возможно, даже посмеялся бы…

А ведь он уже поверил, что даже простой, непосвященный мужик всегда сильнее бабы, будь она хоть трижды колдуньей и жрицей. Ведь она сдулась после пары ударов по голове, дала себя отыметь такому отбросу, как Томми, и весь гонор долой! Староста быстро учуял, что девка вовсе не «прелестница», что цветочные артефакты в ее корзинке — только ширма, подделка. На самом деле она прирожденная ведьма-двоедушница, которая водила дружбу с темными богами и наверняка явилась в деревню по их воле — вызнать что-то или добыть жертву. Но тогда это не испугало Петтери: сам не лыком шит, у самого достаточно длинные руки и крепкий тыл, а баба всегда остается бабой.

Стиснув зубы от злости, староста взмахнул шалью и побежал вон со двора, чтобы разыскать Берту, а потом уже разобраться с ведьмой и найти слуг. Прежде всего он быстро взял в доме ружье, а затем решил пойти к тому берегу, где они сбросили тело. Однако собственные ноги вдруг понесли его в другую сторону. Господин Петтери, недоумевая, шагал по знакомым улицам, но не встретил ни одного человека, а вокруг царила жуткая тишина, словно деревня вымерла. Он даже пробовал стучать в двери и окна, звать на помощь, но звуки мгновенно растворялись в воздухе дьявольской ночи.

И наконец невидимая сила привела старосту к церкви, куда его семейство исправно являлось каждую неделю. Там тоже было безлюдно, из распахнутых дверей веяло холодом, исчезли все знакомые запахи и звуки. Переступив порог, господин Петтери остолбенел: витражи в узких окошках были разбиты, и по залу гулял злобный студеный ветер, стулья для прихожан засыпало песком и комьями земли. Стены, прежде безупречно белые и чистые, были измазаны какой-то блестящей темной дрянью, крест с одной из них пропал, а орган жутко завывал в такт ветру.

С губ старосты сорвались бранные слова, но ничего вразумительного он не смог добавить. Мужчина не сомневался, что в этом замешаны колдуны, которые когда-то смели перейти ему дорогу. И возможно, ведьма, которую он не смог утопить, — из их числа. Но такая немыслимая показная дерзость!.. Это как-то не укладывалось в голове, хотя Петтери повидал многое. Что они пытались доказать и неужели надеялись уйти от расплаты?

Он размышлял всего несколько секунд, а затем по церкви разнеслось противное шипение, как от множества змей и еще каких-нибудь ползучих гадов. На стенах замелькали тени и огоньки, из которых вскоре соткались силуэты — женские, изящные, грациозные. Но это были не благочестивые девы, а порождения ада, демоницы, нечистые духи, изголодавшиеся по людской энергии. Совершенно нагие или прикрытые сухой листвой, водорослями, пучками соломы, ожерельями из кусочков коры или угольков. Волосы у некоторых свисали до самого пола, закрывая лицо. И все они метались, изгибались, приплясывали, кружились, беспечно наступая на осколки витражей и стеклянную пыль, оставляя за собой кровавые следы.

А впереди шла рослая демоница с черными кудрями и пронзительными желтыми глазами. Ее обнаженное тело будто подсвечивалось изнутри, а порой на плечах, груди и бедрах вспыхивали настоящие искорки. Она лукаво улыбнулась мужчине, протянула к нему ладони и с них сорвалось небольшое пламя, лизнув его одежду.

«Огневица!» — припомнил Петтери, отстраняясь и щупая бесполезное ружье. Он сглотнул и поморщился от обжигающей боли: рот и горло пересохли так, будто из него выкачивали влагу. Перед глазами заплясали языки того костра, в котором они сжигали ведьмин скарб. А огневица, продолжая улыбаться, подмигнула и сказала:

— Ты любишь красивых девушек, господин Петтери, не так ли? Посмотри же, сколько их! И все жаждут вкусить твоей страсти и плоти! О чем еще может мечтать смертный мужчина?

Из-за боли в глотке староста толком не мог говорить, беспомощность злила его, мысли в голове путались, как в лихорадочном припадке. От демоницы исходил такой жар, будто он стоял вплотную к раскаленной печи, а ее лицо все меньше походило на человеческое. Яркие лучи пламени прошили его со всех сторон, и теперь оно выглядело как огненный череп. На месте глаз появилась черная пустота, и Петтери старался не заглядывать в нее, но рассудок и воля слишком ослабели.

— Ты заслужил особое наслаждение, староста, — усмехнулась огневица. — Оно будет вечным! Темный мир давно распробовал твою душу на вкус, и она ему приглянулась. А вот людьми ты плоховато рулишь, не такого от тебя ждали покровители! Постарел ты, оброс жирком, сосредоточился на своей власти, а их перестал почитать, — словом, освобождай место!

— Нет, нет! — с усилием прошептал Петтери. — Это клевета, я всегда почитал тех, кто заключил со мной сделку! И они обещали мне, что я доживу до старости, в достатке и покое…

— Ты тоже много чего обещал, и богам, и своей деревне, — заметила нечисть, — благо у нас память лучше, чем у людей. Впрочем, хватит бессмысленных разговоров, Петтери, эта ночь создана не для них!

Она прильнула к его рту своей жуткой безгубой пастью, из которой будто полыхало огнем, и он единственный раз закричал. А потом потерял голос, и боль трепетала только в налитых кровью глазах, посеревшем лице, скрежете зубов. Духи толпились вокруг, ожидая своей очереди, подмигивая и перешептываясь, словно наложницы, которых намеревался испытать какой-нибудь любвеобильный султан.

Наутро пастор нашел бездыханное тело господина Петтери в церкви, и по заключению врача, вызванного из города, смерть наступила от остановки дыхания и сердца. Медик заметил, что такое происходит даже от сильного испуга, но никак не мог объяснить, почему в горле и желудке покойного нашлось косметическое розовое масло. Почтенная супруга старосты никак не могла поверить в несчастный случай и твердила, что его извели враги. Когда же в лесу обнаружили ее дочь в беспамятстве, женщина впала в страшное отчаяние и вскоре решила податься в монастырь на Каменном острове. Младшего сына забрали на попечение родственники, а дочь так и осталась в Хильте, в богоугодном заведении для безнадежно больных.

За исключением трупа старосты, церковь с виду была в безукоризненном порядке: окна и стены сияли чистотой, ни единого пятнышка крови на полу. Но черная плесень, которую видел староста в свою последнюю ночь, успела проникнуть в фундамент, подточила его и потянулась дальше, к корням в садах и огородах, колодцам с питьевой водой, амбарам, где хранились съестные припасы, и жилым домам. Болезнетворные флюиды, сеющие тоску, отчужденность и злость, вошли в деревню с пламенем домашних очагов, хлебом и молоком, оплели ее невидимой паутиной, которая была пропитана медленным, но верным ядом.

Эйнар, разумеется, еще не знал и не мог предвидеть всего этого. Но покидая Хильту на следующий день, он почему-то совсем не чувствовал воодушевления. Парень безучастно смотрел в спину лодочника, не ощущая пронизывающего ветра и сырости, перебирал рыхлый мох на краю лодки. Перед глазами то и дело мелькали лица дурачка Томми, старостиной дочки, его жены и почему-то даже племянницы трактирщика. Он не мог объяснить, почему на душе так муторно, но так или иначе, отправляясь в Хильту за приключениями, воображал их совсем по-другому.

А ведь еще предстоит объяснять Стине, почему он так и не нашел никакого колдуна! И хозяйственные проблемы, казавшиеся мелочью в первые горячие дни с Майре, придавили сердце тяжким грузом. И этот договор с темными силами, будь он трижды неладен! Что теперь с ним делать? Он же не хотел ни богатств, ни власти, ни страха в людских глазах! Только счастья и покоя с желанной женщиной. Разве для этого нужен какой-то договор, хоть с законом, хоть с богом, хоть с чертом?

И вот наконец показался родной берег, затянутый серым туманом. Эйнар привык к такой погоде, но сейчас уловил в ней что-то зловещее и горестное. Этот туман пах гарью и вместо живительной прохлады обдавал лицо колючим жаром.

Эйнар ускорил шаг и преодолел не одну милю, прежде чем увидел хутор. Увидел — и выронил вещи, опустился на колени, не в силах совладать с обуревающим ужасом и отчаянием.

Вместо цветущего сада к небу тянулись голые черные ветви, от цветов и ягод остались мертвые листья и угольки. Земля покрылась серой золой и ничего уже не могла породить. Дом каким-то образом устоял, но выгорел начисто, та же участь постигла и его мастерскую. Бывший целитель метался по опустевшему двору, хватаясь за комья земли и обгорелые прутья, откидывая почерневшие доски, пачкаясь сажей. Бесполезные поиски уцелевших снадобий и артефактов хоть немного отдаляли самую страшную мысль.

— Вернулся таки? — послышался сиплый голос за спиной. Парень обернулся и увидел сгорбленную старуху Хельгу, жившую по соседству, которой не раз делал мазь от ревматизма и настои от головной боли в ненастную погоду.

— Что произошло, тетушка Хельга? — тихо спросил Эйнар, подойдя ближе.

— Что-что! Молния в ваш дом ударила два дня назад, перед рассветом, когда все еще спали! Но девки помоложе и кучер успели выскочить, а вот стариков уже спасти не удалось. Сам понимаешь, огонь дело такое… Хоть Илва твоя уехала, не иначе как Господь ее оберегает!

Хельга перекрестилась и посмотрела на небо, а Эйнар зажмурился и прошептал:

— Стина…

— Ох, да, Эйнар, жалко хозяйку, — кивнула старуха, — славная была баба, доброй души! Никому не отказывала ни в помощи, ни в хорошем слове. И за что судьба ей такую жуткую смерть послала?

Каждое слово Хельги било по душе Эйнара плеткой, жгло раскаленным клеймом. Соседка и сейчас явно осуждала его, но если бы она знала всю правду! «Неужели это и было расплатой? — осенило его. — Ведь часть моей энергии оставалась в стенах этого дома и в этих людях, их преданности и сердечности! Значит, вот что я принес в жертву…»

И ради чего?

— Тетушка Хельга, — сообразил Эйнар, — здесь ведь жила еще одна девушка, которую я лечил! Вы могли ее видеть, когда заходили к Стине на кофе…

— Ах эта, — поджала губы старуха. — Ну как же такую не заметить! Помню-помню… Я еще тогда и подумала…

— А что с ней? — перебил Эйнар. — Она ведь жива, раз вы сказали только про стариков?

— Такие, милок, не горят и не тонут! Ты же ее в воде нашел? Так уж поверь мне, старой…

— Да что вы хотите сказать? — воскликнул Эйнар почти с яростью.

— А то, что ее в ту ночь здесь и не было! Я под вечер зашла к Стине, молока попросить, и своими ушами слышала, как эта гостья с ней разругалась и ушла, хлопнув дверью. Только побросала в мешок какие-то пожитки, и поминай как звали! И не возвращалась, это точно: трупа ее там не нашлось.

Последние слова Хельга произнесла с явным сожалением, пристально взглянув на Эйнара. Тот, немного помолчав, переварив услышанное, решился спросить:

— Вы думаете, что она как-то причастна к пожару?

— Да не знаю я, — неохотно сказала старуха, — а наговаривать не люблю. Молния-то была, это тебе любой подтвердит, но она же девка не из простых! Я сразу поняла, что колдунья, в молодости таких встречала. А сильные ведьмы всякое могут — и бурю наслать, и засуху, и пожар. Да только зачем ей это?

— Не знаю, — вздохнул Эйнар.

— Да и какая уже разница, парень? Вряд ли тебе доведется ее спросить! Стину не вернешь, а дом еще когда отстроится… Куда ты теперь пойдешь?

Эйнар растерянно помотал головой. Об этом он и не успел подумать, сосредоточившись на гибели стариков и потере мастерской.

— Ну, если не побрезгуешь, иди ко мне на ночлег! У меня, конечно, тесновато и не так уютно, как у Стины, но голову приклонить можно. Постель и тарелку супа всяко найду, а ты дров наколешь, да еще там что по мелочи! Поверь, тебе сейчас не стоит оставаться одному. Может, даже выплакаться по Стине захочешь, так я пойму! Не слушай тех, кто говорит, будто мужики не плачут…

Старая женщина тронула Эйнара за край куртки, чуть улыбнулась запавшим ртом, и новая боль накатила на его сердце. Почему он не ценил простую человеческую доброту, которая когда-то спасла его от отчаяния и превращения в монстра? Почему решил отвернуться от людей? Была ли это любовь или просто морок, орудие более могущественного существа, нежели он сам?

— А куда ушли те, кто спасся?

— Да кто куда! Берега у нас просторные, есть где пристроиться. Одна из девчонок зашла ко мне проститься, сказала, чтобы ты себя берег, но их больше не искал.

— Значит, все-таки считают, что это я привлек несчастье, — сказал Эйнар, — и поделом… Пожалуй, я пойду к тебе, тетушка Хельга, надо хоть немного прийти в себя. Знала бы ты, что я натворил!

— Не рви ты себе душу, парень, — промолвила старуха, притянув его к себе и потрепав по волосам. — Я тебя ни о чем не спрашиваю и судить не собираюсь: кто я такая? Жалко мне просто вас всех!

— Спасибо, — проговорил он и поплелся за Хельгой, которая брела медленно, то и дело останавливалась и потирала искривленную спину. Ему вспомнилось бесстрастное лицо Майре, глаза, похожие на свинцовую гладь реки, седая прядь, горячее тело, обольстительный шепот. Увидит ли он ее снова? Эйнар очень хотел спросить колдунью, почему она разрушила его жизнь, и только это желание сейчас подгоняло его, не давало бессильно рухнуть наземь и забыться.