Дикое поле

Глава 15

Весь следующий день прошёл в лихорадочной суете. Я, Бугай, Прохор, Степан и Захар курсировали по острогу. Проверяли посты, укрепления, латали дыры в частоколе, пересчитывали запасы свинца.

А ближе к вечеру земля дрогнула.

Сначала это был просто гул — низкий, вибрирующий, идущий откуда-то с севера. Потом показалась пыль на горизонте.

— Татары⁈ — заорал кто-то на стене.

— Откуда татары с севера, дурья башка⁈ — гаркнул я, взбегая на вышку.

Я приставил ладонь козырьком ко лбу. Солнце уже садилось, и в его косых лучах блестело железо. Много железа. Ровные ряды, штандарты, ритмичный шаг коней.

Это были не казачьи разгильдяи. Это шла регулярная армия.

— Открывай! — заорал караульный десятник снизу. — Свои! Государевы люди!

Ворота распахнулись, и в острог, громыхая амуницией, начала втягиваться кавалерия.

Рейтары.

Я смотрел на них с невольным уважением и управленческой оценкой. Экипировка — мое почтение. Кирасы воронёные, шлемы-шишаки блестят, сапоги высокие (а у многих — ботфорты). У каждого — карабин в седельной кобуре, пара пистолей за поясом, тяжелый палаш на боку. Кони сытые, сильные.

Их было много. Больше сотни, думаю. Они заполнили собой весь плац, тесня наших казаков к куреням.

Атмосфера в остроге мгновенно изменилась. На смену вольнице пришло ощущение службы и власти.

Дверь резиденции Орловского распахнулась настежь. Наш «пленник» вылетел на крыльцо быстрее пробки из бутылки шампанского. Куда делись страх перед микробами и платочек у носа?

Филипп Карлович сиял. Он был в своем лучшем парадном кафтане, при шпаге, с наградной цепочкой через плечо. Его лицо лоснилось от счастья.

— Наконец-то! — прокричал он, раскинув руки, словно хотел обнять всю конницу сразу. — Прибыли! Подмога!

Из строя рейтар выехал командир — грузный мужчина с пышными усами, в богатой кирасе с золотой насечкой. Он неспешно спешился, передал поводья подбежавшему солдату и шагнул к крыльцу, снимая шлем.

— Ротмистр фон Визин, — проговорил он с лёгким, едва уловимым акцентом, слегка кланяясь. — По государеву указу прибыл к вам на подмогу: стоять с гарнизоном и быть против всякой вражьей силы.

Орловский чуть ли не спрыгнул со ступенек, хватая ротмистра за руку и тряся ее обеими своими.

— Голубчик! Карл Иванович! Как же я рад! Вы не представляете, как вовремя! Мы тут… мы тут в осаде практически! Болезни, враги, предатели… — он метнул быстрый, ядовитый взгляд в мою сторону, но тут же вернул сияющую улыбку гостю. — Но теперь-то! Теперь все узнают, с кем связались!

Я стоял в стороне, прислонившись к стене кузницы, и наблюдал за этим спектаклем.

— Ну что, батя, — тихо сказал подошедший Захар, сплевывая на землю. — Приехали государевы люди. Теперь нас к последнему месту оттеснят?

— Посмотрим, Захар, — ответил я, не сводя глаз с Орловского. — Рейтары — это сила. Это шанс выжить. А кто тут главный, мы ещё уладим. Главное, чтобы эти красивые кирасы не оказались из фольги, когда янычары пойдут на приступ.

Орловский тем временем уже уводил ротмистра в свою избу — видимо, зараза там чудесным образом самоликвидировалась от присутствия высокого гостя. Рейтары начали спешиваться, деловито расставляя палатки прямо посреди плаца и вокруг. Теперь плац стал станом. Также они привезли с собой изрядный запас провизии и сдали его в общий склад и харчевню.

Начиналась новая глава. Глава, в которой нам предстояло воевать не только с врагом внешним, но и уживаться с элитой из Москвы, которая смотрела на нас, казаков, как на грязь под ногами.

Итак, к следующему дню люди фон Визина обжились стремительно и уверенно. Палатки выросли ровными рядами, словно по чертежу. Коней привязали к коновязям, бесцеремонно отогнав наших лошадей к дальнему частоколу. Мыться решили в нашей бане, так же, как и питаться в харчевне — свои они даже не стали разворачивать. За кухней временно поставили старшим рейтарского повара, чтобы у государевых воинов с едой всё было в порядке — не доверяли нашим, боялись крысиных хвостиков в супе.

В целом же хочу отметить: после их прибытия запах нашего привычного дымка и навоза сменился оружейным маслом, хорошо выделанной кожей и той особой, казарменной сытостью, которая бывает только у регулярных частей.

Орловский-Блюминг расцвел. Он ходил гоголем, постоянно крутился возле фон Визина, что-то жарко нашептывал ему, тыча пальцем то в сторону прогнившей башни, то в сторону куреней, где жили наши мужики — «грязная вольница».

Но мне было не до сантиментов и не до классовой ненависти. У меня в голове тикал таймер. «Пять дней», — написал Ибрагим. Два из них уже почти прошли. Осталось три.

Вечером того же дня все руководители, начиная с младших, собрались в избе атамана. На этот раз, кроме Тихона Петровича, меня, Остапа, Митяя и других десятников, там сидел и Карл Иванович фон Визин. Орловский, конечно, сидел во главе стола, раздуваясь от важности, хотя все догадывались: оперативные решения временно будет принимать ротмистр.

Фон Визин оказался мужиком крепким, немногословным и, к моему удивлению, не брезгливым. Он внимательно выслушал доклад сотника о состоянии стен, покачал головой, но истерик не закатывал.

— Ситуация дрянь, господа, — констатировал он густым басом. — Стены — труха. Артиллерии у нас нет. Против осадных орудий турок мы продержимся, дай Бог, сутки. Если, а точнее, когда они подведут сапы или начнут бомбардировку ядрами — нам конец.

— Вот! — взвизгнул Орловский. — Я же говорил! Надо было раньше…

— Раньше надо было стены чинить, Филипп Карлович, — оборвал его ротмистр, даже не глядя в его сторону. — А теперь поздно сетовать… то есть, рассуждать. Задача — выстоять.

В избе повисла безнадёжная тишина. Все понимали: даже с рейтарами нас всё ещё мало. И чудесных незаменимых ребят из Армии Мёртвых в помощь у нас не было, как у Арагорна. Тысяча янычар — это мясорубка, которая перемелет нас вместе с нашими амбициями.

Я поднял руку.

— Разрешите слово молвить? — спросил я, глядя на фон Визина.

Орловский скривился:

— Опять ты со своей химией? Уксусом турок поливать будешь?

— Пусть говорит, — махнул рукой ротмистр. — У парня глаза умные. Говори, десятник.

Я встал и положил руку на карту на столе.

— Карл Иванович, Тихон Петрович. Если мы сядем в глухую оборону — мы проиграем. Это вопрос времени и огня. Стены не выдержат. Нам нужно менять условия задачи.

— И как же? — прищурился фон Визин.

— Нам нужно ударить первыми. Но не в лоб, а скрытно, хитростью. По-диверсионному.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Турки идут бодро. Они уверены в своей силе. Они наверняка знают, что нас гораздо меньше, что стены наши слабы. Они, скорее всего, даже нормального боевого охранения на ночевках не выставляют, считая нас крысами, загнанными в угол.

— К делу, Семён, — поторопил Тихон Петрович.

— Мы знаем их маршрут. Единственная подходящая дорога для большого войска с обозом и пушками идет через Змеиную Падь, — я ткнул пальцем в извилистую линию на карте в дне пути от нас. — Там узко, с одной стороны болото, с другой — крутой склон. Им придется встать лагерем перед ней, на плато, чтобы пройти узость утром, по свету.

— И что? — спросил Митяй. — Бросимся на спящий лагерь? Их там тысяча! Нас сомнут числом.

— Нет, — я покачал головой. — Мы не будем бросаться. Мы устроим им огненный ад. Подорвём их боезапас.

— Ты с ума сошел, — выдохнул Остап. — Как ты туда проберешься?

— Нужна малая группа, — ответил я. — Самые тихие, самые быстрые. Сделаем чёрный порох из того, что привезли рейтары, и из наших запасов. Сделаем закладки. Под повозки с их порохом, под пушки. Когда рванёт — у них начнется паника. Лошади разбегутся, строй смешается. Мы выиграем время и лишим их главного козыря — артиллерии.

Фон Визин посмотрел на меня с интересом хищника, увидевшего достойную добычу.

— Дерзко, — прорычал он. — Но рискованно. Если группу накроют — мы потеряем людей и порох.

— Риск есть всегда, — парировал я. — Но это еще не всё. Есть идея и для следующего шага.

Я достал из кармана горсть веточек, и кусочек проволоки, которые предусмотрительно прихватил по дороге.

— Их главная ударная сила — это не только янычары. Это конница. Спаги или оставшиеся дели. Они пойдут первыми или будут прикрывать фланги. Нам нужно выбить коней.

Я быстро скрутил из трех веточек и проволоки конструкцию — простую, как все гениальное. Три луча, торчащие в разные стороны. Как бы ты ее ни бросил, один шип всегда смотрит вверх.

— Что это? — спросил Орловский брезгливо. — Игрушки?

— Это чеснок, наказной атаман. Противоконные ежи.

Я бросил макет на стол. Он звякнул (в моем воображении; дерево не звякает) и встал одним острием вверх.

— Представьте поле перед нашими стенами. Или ту же дорогу в Змеиной Пади. Мы засыплем всё этими штуками. Железными, коваными, остро заточенными. В густой траве их не видно.

Я посмотрел на сотника.

— Лошадь наступает копытом на шип. Шип входит в стрелку. Боль адская. Конь падает, ломает ноги, сбрасывает всадника. Задние налетают на передних. Начинается свалка. Куча мала. Строй ломается. А тут мы — с пищалями и картечью.

В избе стало тихо. Мужики переваривали. Идея была простой, жестокой и эффективной.

— Сколько нужно? — спросил Тихон Петрович, глядя на макетик.

— Много, — ответил я уверенно. — Сотню. Несколько сотен. Сколько успеем за имеющееся время.

Сотник переглянулся с фон Визиным. Ротмистр кивнул.

— Дело говоришь, десятник. У нас в Европе такое применяют, но редко массированно. Если усеять подход — конница встанет.

— Значит так, — Тихон Петрович хлопнул ладонью по столу. — Диверсию одобряю. Группу собирай сам, Семён. Ты придумал — тебе и исполнять. А по ежам…

Он повернулся к Остапу.

— Беги к Ерофею. Поднимай всех подмастерьев, всех, кто молот держать умеет. Пусть горны не гаснут ни днем, ни ночью. Железо брать любое — подковы старые, гвозди, обручи с бочек. Всё переплавлять, всё ковать. Сроки знаешь. Начать сейчас.

— Сделаем, батько! — гаркнул Остап и вылетел из избы.

Расходясь, Орловский попытался что-то вставить, чтобы показать, что «он всё ещё достоин», но фон Визин положил свою внушительную руку в латной перчатке на его плечо.

— Не мешайте, Филипп Карлович. Здесь сейчас война идет, а не придворный этикет.

Следующие сутки в остроге стоял звон. Казалось, сама земля вибрировала от ударов молотов. Ерофей, наш главный кузнец, почернел от сажи и бессонницы, но работал как одержимый.

Я зашел в кузницу под утро. Жар здесь стоял такой, что брови опаливало на входе. Полуголые мужики, блестящие от пота, вытягивали из горна раскаленные пруты, рубили их на куски, загибали, сваривали.

— Как идёт, Ерофей? — крикнул я, стараясь перекрыть грохот.

Кузнец повернул ко мне лицо, похожее на маску черта из преисподней. Только белки глаз сверкали.

— Идёт, Семён! Триста штук уже готово! Еще две сотни к вечеру дадим! Железо кончается, ворота с сараев снимаем, петли перековываем!

Он швырнул мне под ноги образец готового «ежа». Я поднял его. Увесистый, грубый, но смертельно опасный. Четыре шипа, сваренные в центре. Острия заточены как иглы. Я повертел его в руках, чувствуя холодную эффективность этого куска металла.

— Отлично, Ерофей. Продолжай. Каждая такая железка — это, грубо говоря, минус один турок.

Я вышел на воздух, глотнул прохлады. Нужно было собирать группу для диверсии.

Мы решили идти всемером. Я, Захар (его протез в темноте мог сыграть злую, но полезную шутку), Никифор (старый пластун вернулся с дальней разведки как раз вовремя, жаждущий крови), Бугай (как силовая поддержка) и ещё трое парней, умеющих ходить тише тени.

Подготовку вели скрытно, в лекарской избе. Прохор тоже помогал нам — ворча и крестясь, набивал холщовые мешки горючей смесью, добавляя туда серу и селитру, которые привезли рейтары, а также мелко истолчённый древесный уголь. Так называемый чёрный порох. Пропорции я вспоминал мучительно долго, вытягивая их из подкорки, где хранились обрывки школьных знаний и просмотренных научпоп-роликов на YouTube. Мы строго помнили правила: не трясти, огня рядом не держать, искр не давать и табаку не курить.

— Рванет так рванёт, — бормотал он. — Главное, сами не подорвитесь.

— Семён, — тихо спросил Захар, двигая ногой ко мне ящик с селитрой. — И то верно. Ты уверен, что эта дрянь не взорвётся у нас в руках?

Я взглянул на него. В тусклом свете лучины, стоявшей поодаль, лицо моего киборга казалось высеченным из камня, но в глазах плясали тени сомнения. Он не боялся сабли или пули. Он боялся того, чего не мог понять. Химия для человека XVII века — это всегда немножко магия, и магия, как правило, чёрная.

— Не взорвётся, если руки не из задницы, — буркнул я, аккуратно засыпая в мешок чёрную зернистую смесь. — Главное — соблюдать меры безопасности.

— А железяки зачем? — подал голос Бугай. Он сидел на лавке у входа, заполняя проход своей огромной тушей, и с недоверием вертел в пальцах обрубок гвоздя.

— Для «радости», Бугай, — отозвался я, не отрываясь от процесса. — Сам по себе взрыв — это ударная волна. Она может сломать лафет, напугать лошадей. Но если добавить шрапнель…

Я взял горсть металлических обрезков — тех самых, что остались от производства наших противоконных ежей. Острые, рваные куски грубого железа.

— … то каждый такой кусочек станет маленькой пулей, — продолжил я, засыпая железо в горшок поверх пороха. — Он полетит во все стороны, прошивая дерево, кожу и мясо. Нам нужно не просто напугать их. Нам нужно нанести максимальный урон материальной части. И живой силе, которая окажется рядом.

Никифор, сидевший в углу и точивший свой нож, хмыкнул.

— Злой ты, десятник. Хуже татарина. Те хоть без затей режут, а ты…

— А я хочу выжить, Никифор, — отрезал я, запечатывая горловину горшка куском промасленной кожи и туго перевязывая её бечёвкой. — И хочу, чтобы ты выжил. И Захар. И Бугай. И остальные. А для этого все средства хороши.

День пролетел. Вечером, когда стемнело, мы выдвинулись. Тихо, без проводов, через калитку в задней стене. Лошади уже ждали нас — копыта обмотаны тряпками, сбруя смазана, чтобы не звякнула ни одна пряжка.

Степь встретила нас стрекотом кузнечиков и запахом полыни. Мы шли быстро, след в след, ориентируясь по звездам и чутью Никифора.

К Змеиной Пади мы вышли под утро следующего дня. Залегли в густом кустарнике на гребне холма и стали ждать.

И они пришли.

Зрелище было внушительным и пугающим. Огромная змея из людей, коней и повозок ползла по степи, поднимая тучи пыли. Янычары в высоких белых шапках шли ровными коробками, барабаны отбивали ритм. Конница гарцевала по флангам. Обоз тянулся бесконечно. И пушки. Огромные, бронзовые чудовища на лафетах, которые тянули по четыре пары волов.

Мой таймер отсчитал последние часы. Прямо под нами, на плато перед входом в Падь, они начали разбивать лагерь.

Они были беспечны. Я оказался прав. Шаг был уверенный, охранение выставили номинальное — пара разъездов по периметру, да часовые у костров. Они не ждали удара здесь, за день пути до цели. Они думали, что мы дрожим за стенами, молясь о милости.

— Смотри, батя, — прошептал Никифор, указывая костлявым пальцем. — Вон там, в центре, шатры зеленые. Это командирские. А вон те повозки, крытые брезентом, что отдельно поставили, ближе к ручью… Это порох. Точно порох. Берегут от искры.

— Вижу, — кивнул я. — И пушки рядом поставили. Удобно.

Мы лежали в траве до глубокой ночи, пока лагерь не затих. Горели костры, слышалось ржание коней и гортанная речь часовых, перекликающихся лениво.

— Пора, — я тронул Захара за плечо.

Мы осторожно поползли вниз по склону. Мешки с «адской смесью», снабжённые длинными фитилями, тянули спину.

В лагерь просочились, как призраки. Никифор снял одного часового чисто, даже шелеста не было — нож вошел под ухо, тело мягко осело в траву. Мы проскользнули мимо храпящих тел, мимо жующих волов.

Вот они, повозки. Охрана есть — двое сидят у костра, играют в кости. Никифор и один из пластунов кивнули мне и растворились в тени. Через секунду их игра в кости закончилась навсегда.

Мы работали быстро. Захар резал брезент своим крюком, мы засовывали мешки с зарядами вглубь повозок, прямо к бочонкам с турецким порохом. Под лафеты пушек тоже заложили гостинцы — в надежде, что взрыв если не разнесет бронзу, то повредит колеса и оси.

Фитили мы связали в одну цепь, пропитанную раствором селитры для медленного горения.

— Уходим, — шепнул я.

Мы отползли обратно к склону. Я чиркнул огнивом, прикрывая искру полой кафтана. Фитиль зашипел змеей и побежал огненной дорожкой в темноту.

Мы бежали вверх по склону, не оглядываясь. Лёгкие горели, ноги скользили по траве.

Рвануло, когда мы уже перевалили за гребень.

Сначала землю толкнуло снизу, как будто великан ударил кулаком из недр. А потом ночь превратилась в день.

Ощущение было такое, что солнце взорвалось прямо в долине.

Бууум!

Грохот ударил по ушам так, что я на секунду оглох. Огненный столб взметнулся в небо, разбрасывая горящие обломки повозок, колеса и тела. Детонировало знатно. Видимо, запас пороха у них был солидный.

Мы упали на землю, прикрывая головы руками. С неба сыпались горящие щепки и комья земли.

Когда я поднял голову, внизу творился ад.

Лагерь превратился в растревоженный муравейник, который полили кипятком. Всполохи огня освещали мечущиеся фигурки. Лошади, обезумев от грохота и огня, рвали привязи и носились по лагерю, топча людей и палатки. Крики ужаса и боли перекрывали даже треск пламени.

— Красиво пошло… — выдохнул Бугай, глядя на дело рук своих с благоговейным ужасом.

— Уходим! — скомандовал я, встряхивая головой, чтобы прогнать звон в ушах. — Нам нужно раствориться.

И мы растворились в степи, унося с собой запах гари и сладкий вкус первой (и хитрой, конечно же) победы.

Мы вернулись в острог к полудню следующего дня. Усталые, грязные, пропахшие дымом, но живые.

Нас встречали как героев. Даже Орловский вышел на крыльцо, и, узнав новости, не смог сдержать довольной ухмылки.

— Подорвали? — спросил фон Визин, встречая нас у ворот.

— Полетели к шайтану вместе с пушками, — ухмыльнулся я. — Половина обоза точно сгорела. Лошадей много побилось и разбежалось. Пороховой запас противника значительно подорван или полностью. Затрудняюсь точно сказать. Артиллерия, полагаю, выведена из строя или серьёзно повреждена.

— Добро! — ротмистр хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — Это дает нам шанс. Без пороха и пушек они на стены не полезут так резво. Придется им ждать подвоза или идти на приступ с лестницами. А это уже другой разговор.

Тихон Петрович подошёл ко мне и крепко обнял. Орловский жевал губы, явно не зная, как реагировать на успех того, кого он так старательно «топил».

К вечеру того же дня пришла еще одна отличная весть. С юга показалась пыль.

— Максим Трофимович идет! — закричал часовой.

Вернулась сотня Максима. Измотанные бешеным галопом, кони в мыле, люди серые от пыли, но пришли. Еще сотня сабель. Острог загудел. Теперь нас было более трёх сотен. Плюс ежи. Плюс урон в артиллерии у врага.

Мы продолжали готовиться и в этот день, и на следующий. Ежи рассыпали на подступах — в высокой траве, перед рвом, на тропах. Стены укрепили мешками с землей и мокрыми шкурами. Котлы со смолой и кипятком дымились на стенах.

На следующий день ночью они пришли. И мы их ждали.