Дикое поле

Глава 2

Пробуждение на этот раз не было похожим на выныривание из темной воды. Скорее, меня медленно, садистски долго тянули со дна через густой слой ила.

Первым вернулось обоняние, это уже становилось традицией, и я тут же пожалел об этом. Если на поле боя пахло гарью и свежей «металлической» кровью, то здесь воздух был пропитан чем-то более отталкивающим и тошнотворным. Запах гноя. Запах немытых тел, кислого пота, испражнений и табака.

Я открыл глаза. Надо мной нависал низкий, закопченный потолок из грубо отесанных бревен. В щели забита пакля, свисающая черными от копоти космами.

— Очухался, — голос звучал глухо, будто через вату.

Надо мной склонилась бородатая физиономия. Один глаз прищурен, второй смотрит с усталым безразличием. В руках у мужика была глиняная кружка со отколотым краем.

— Пей, Семён. А то совсем засохнешь, как вяленая рыба.

Я жадно припал к кружке. Вода была теплой, отдавала тиной и болотом, но казалась вкуснее самого дорогого французского вина, которое мы открывали на корпоративах в честь закрытия года.

Я отстранился, тяжело дыша, и уставился на бородача.

«Семён. Значит, реципиента зовут Семён. Принято. Обновление базы данных», — отщелкал мой мозг, фиксируя новую вводную.

Никакой паники по поводу чужого имени не было. Только хладнокровная регистрация факта. Мое прошлое имя осталось там, в мире офисных кулеров с пластиковыми стаканчиками, одинаковых девиц с утиными губами и таблиц Excel. Здесь, в суровом мире воинствующих мужиков, я — Семён. И с этим придется работать.

— Где я? — мой собственный голос звучал чужим, скрипучим.

— Известно где, в лекарской избе, — хмыкнул бородач, забирая кружку. — Батя-сотник, которого ты на горбу припёр, живой пока. Вон, в углу лежит, стонет. А ты, Сёма, везучий. Выдохся ты, да пару неглубоких порезов и синяков. Отлежаться надо.

Он отошел, шаркая стоптанными поршнями, а я попытался приподняться на локтях, чтобы осмотреть свои «апартаменты».

То, что я увидел, заставило волосы на затылке зашевелиться.

Если я ожидал увидеть хотя бы подобие полевого госпиталя из фильмов про войну с чистыми простынями, сёстрами милосердия и подобием порядка, то реальность с размаху ударила меня мордой о грязный пол.

Это был не госпиталь в традиционном смысле, да и по названию тоже им не являлся. Это была просторная лекарская изба, как и сказал бородач, и, по совместительству, склеп для ещё живых. Вдоль стен на соломе, прикрытой рваными, засаленными тряпками, лежали люди. Десятка два, не меньше. Кто-то тихо выл, закусив кулак, кто-то бредил, выкрикивая бессвязные проклятия, кто-то лежал пугающе тихо. Свет падал из крохотных оконцев под потолком, выхватывая из полумрака кошмарные детали.

Я увидел перевязки. Вместо бинтов — какие-то серые, бурые от старой крови лоскуты, явно надранные из старых рубах или портянок. Никакой белизны, до хлора здесь ещё не одно поколение. Никакой стерильности.

Мухи. Жирные, зеленые мухи роились над ранеными с деловитым гудением, садясь на открытые язвы, ползая по лицам тех, у кого не было сил их смахнуть.

Мой взгляд менеджера по продажам, заточенный на поиск неэффективности и недостатков, буквально взвыл от перегрузки. Изъяны были везде. Тотальная, катастрофическая антисанитария. «Да, это жёстко!» — сказал бы Демид', — подумал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Тут сепсис был не риском, а гарантированной опцией, включённой в пакет услуг.

Я присмотрелся к тем, кто ходил между лежаками. Казаки. Те самые «легендарные воины», о которых с таким придыханием писали в учебниках.

Иллюзии рассыпались в прах быстрее, чем карточный домик на ветру.

Никакой дисциплины. Двое сидели прямо на лавке у входа, громко гоготали и резались в кости, пока рядом кто-то умирал, хрипя простреленной грудью. Третий, с перемотанной грязной тряпкой головой, хлебал что-то из фляги, явно не воду, и орал на четвертого, требуя вернуть долг.

— Эй, ты, пёс шелудивый! — орал он. — Верни монеты, а то я тебе вторую ногу прострелю, чтоб одинаковые были!

Это было похоже не на элитное воинское формирование, а на раздолбанный ЧОП из девяностых. Сборище вооруженных маргиналов, где каждый сам за себя, где понятие «субординация» существует только до первой чарки, а тактика сводится к пьяной удали: «Эх, раззудись плечо, рука размахнись!».

Неорганизованная толпа. Сброд.

Дверь распахнулась, впуская сноп яркого дневного света и клубы пыли. В помещение ввалился грузный мужик в кожаном фартуке, на котором бурые пятна наслаивались друг на друга, как годовые кольца на деревьях. Руки по локоть были в чем-то красном и липком.

Местный эскулап. Или, правильнее сказать, коновал, одинаково уверенно резавший и людей, и скотину.

Он прошел к центру, где на столе прямо среди объедков и чьей-то шапки лежал набор инструментов: жуткого вида клещи, пила с крупными зубьями (такой дрова пилить, а не кости), и кривой нож.

— Ну, кого тут резать следующим? — весело гаркнул он, вытирая руки о фартук, чем только размазал грязь. — Тащите того, с ногой! Гнить начала, смердит мочи нет.

Двое так называемых «санитаров» подхватили молодого парня с дальней лежанки. Тот заорал, задрыгал здоровой ногой, пытаясь вырваться, но его грубо швырнули на стол.

Я смотрел на это, и внутри меня закипала холодная, злая ярость. Это было грубо и криво. Это было варварство. Это было расточительство. Это была порча человеческого ресурса.

Коновал подошел к столу. Он даже не ополоснул руки. На его пальцах я видел черную грязь под ногтями, смешанную с засохшей кровью предыдущих пациентов. Он взял нож, осмотрел лезвие и… просто плюнул на него, протерев большим пальцем.

— Так, держите его крепче! — скомандовал он.

Терпение лопнуло.

Встать было тяжело, колени дрожали, но я заставил себя подняться. Шаг. Второй.

— Стой! — мой голос прорезал гвалт и стоны, как хлыст.

В избе повисла тишина. Коновал замер с ножом в руке, медленно повернул ко мне тяжелую, бычью голову.

— Едрить! Чего тебе, Семён? — буркнул он, опасно сузив глаза. — Жить надоело? Или тоже отпилить чего хочешь? Ложись, по милости моей, сегодня — за полцены возьму.

В углу загоготали игроки в кости.

— Руки, — произнес я четко, тоном, которым обычно отчитывал нерадивых стажеров за сорванные дедлайны. — Помой руки. И нож прокали на огне.

Коновал уставился на меня, будто я заговорил на птичьем языке. Потом его лицо расплылось в глумливой ухмылке.

— Ишь ты, барин выискался, — протянул он, обращаясь к зрителям. — Руки ему мыть! А может, тебе еще и задницу зольной водой подмыть?

Смех стал громче.

— Да тут веселья никакого нет. Ты сейчас занесешь ему инфекцию, — продолжал я, игнорируя смех. Я подошел вплотную к столу. Теперь нас разделяло полметра. — Грязь с твоих рук и от твоего плевка на нож попадет в рану. Начнется нагноение. Гангрена. Или заражение крови. Он сдохнет через несколько дней в муках. Ты не лечишь его, ты его убиваешь.

Улыбка сползла с лица лекаря. Он шагнул мне навстречу, нависая своей тушей. От него разило перегаром, чесноком и старой кровью.

— Ты меня учить будешь, недоросль? — прорычал он мне в лицо, брызгая слюной. — Я тут двадцать лет людей штопаю! А ты кто такой? Безродный голодранец! А ну пшел на место, пока я тебе кишки не выпустил!

Он толкнул меня в грудь липкой ладонью.

Но это была ошибка. Фатальная.

И для меня — сигнал к действию. Мой мозг, привыкший работать в режиме стресса, и тело казака Семёна, привыкшее к дракам, сработали в унисон.

Он замахнулся ножом, лениво, видать, чтобы припугнуть.

Перехват.

Моя левая рука выстрелила вперёд, сжимая его запястье; пальцы вдавились в болевую точку между лучевой и локтевой костью. Коновал взвыл, пальцы его разжались, и нож вгрызся в пол, задрожал и замер.

В следующее мгновение я выкрутил его руку за спину, заставляя его согнуться, и с силой впечатал лицом в столешницу, прямо рядом с визжащим от страха парнем, которому собирались пилить ногу.

— ААА! Сука! Чтоб тебя! Пусти! — заорал лекарь.

— Слушай меня внимательно, мясник, — прошипел я ему на ухо, чуть усиливая давление на вывернутый сустав. Хрустнуло плечо, но не от перелома, а от точного болевого удержания. Я держал его на грани, ясно давая понять, что могу пойти дальше, но сознательно не делаю этого: его навыки рук ещё были нужны для пользы делу. — Я не для того тащил сотника через полстепи, и не для того этот парень выжил в бою, чтобы ты угробил их своей ленью и тупостью.

В помещении стало тихо, как в гробу. Даже мухи, казалось, перестали жужжать. Игроки в кости замерли с открытыми ртами. Никто не ожидал от тихого Семёна такой прыти.

— Воды! — скомандовал я, не отпуская коновала. — Горячей. Кипятка! И алкоголь! Что там у вас есть? Живо сюда!

Один из санитаров, ошалело хлопая глазами, подорвался с места и побежал к выходу.

Я рывком поднял коновала и швырнул его к лохани с водой, стоявшей у входа.

— Мыть, тварь! — рявкнул я. — Окунай руки и три с золой, с песком, чем найдёшь, пока кожа не слезет! Или я тебе их сломаю. Обе.

Коновал посмотрел на меня. В его глазах я увидел страх. Животный страх перед силой, которую он не мог понять. Очевидно, в моих действиях он увидел холодный, расчетливый гнев человека, который имел талант к управлению процессами и не терпит бардака.

«Лекарь» засунул руки в воду.

— Сильнее три! — приказал я, поднимая с пола его нож. — А это мы сейчас прокалим. И, запомни, пёс: если хоть один здесь сдохнет от гнойной лихорадки после твоих манипуляций, я спрошу с тебя лично! Как с вредителя в хозяйстве.

Он испуганно кивнул в ответ, демонстрируя покорность.

Я повернулся к затихшим казакам.

— А вы что уставились? Представление окончено. Кто может ходить — тащите дрова, будем воду кипятить. Остальные — бейте мух тряпками наотмашь. Отгородим здесь место от заразы.

— Отгородим место? — спросил бородач робко.

— Ну… чтобы болезнь дальше не поползла, — ответил я.

— Кто это? — шепотом спросил кто-то из угла.

— Семён… — неуверенно ответил другой. — Вроде он. А говорит, как воевода…

— Работаем! — хлопнул я ладонью по столу, запуская порядок в этом филиале ада.

Время в лекарской избе текло тягуче, как засахарившийся мед. После моей «презентации» новых санитарных норм, коновал, которого, как выяснилось, звали Прохором, ходил тише воды, ниже травы. Он бросал на меня косые, слегка злобные взгляды, но руки вымыл исправно — видимо, перспектива иметь сломанные конечности пугала его больше, чем нарушение вековых традиций лечебного свинства.

Я сидел у изголовья сотника, как телохранитель, поставленный сторожить чужую жизнь, не имея права ни отойти, ни отвлечься. Мой «ключевой клиент» был плох, его лихорадило, но дыхание выровнялось, стало глубже. На место раны ему наложили тугую повязку, пропитанную крепким хлебным вином — самым распространённым алкоголем в этих селеньях в то время. Руку зафиксировали.

Когда за окнами начало темнеть, а тени в углах сгустились, он начал приходить в себя. Сначала дрогнули веки. Потом пересохшие губы шевельнулись, пытаясь вытолкнуть звук.

— Пить… — прозвучал едва слышный сип.

Я тут же поднес к его рту ковш с кипячёной тёплой водой. Не той, из «болота», а нормальной, безопасной.

— Малыми глотками, батя, — сказал я тихо, придерживая его голову. — Не захлебнитесь.

Он пил жадно, проливая воду на бороду с проседью, а его глаза, мутные от боли, медленно фокусировались на моем лице. В них сквозило непонимание, смешанное с узнаванием.

— Семён?.. — выдохнул он, отстраняясь от ковша. — Ты, что ли?

— Я, батя-сотник.

Он попытался пошевелиться, охнул, скрипнув зубами, и откинулся обратно на свернутый кафтан, служивший подушкой. Его рука ощупала перевязанное плечо, пальцы скользнули по чистой ткани.

— Живой… — пробормотал он, словно не веря самому себе. Потом его взгляд стал сфокусированнее, осмысленнее. Он обвел глазами избу, где стало непривычно тихо, наткнулся на притихшего Прохора, замершего с тряпкой в руках, и снова уставился на меня. — Мне сказывали сквозь сон… Словно слышал я… Ты меня тащил с поля боя?

— Верно, батя.

— Один?

— Один. На волокушах.

Сотник помолчал, тяжело дыша. В его голове шел какой-то сложный мыслительный процесс. Я видел, как шевелятся желваки. Для него, боевого командира, ситуация была нестандартной. Простой казак, да еще и отчасти робкий, вдруг проявил инициативу, выходящую за рамки казачьего порядка и инстинкта самосохранения. В моем мире это называлось «проактивная ЖэПэ», здесь — чудо или дурость.

— Подойди ближе, малый, — велел он.

Я наклонился.

— Дай руку.

Я протянул ладонь. Он перехватил мое запястье своей здоровой рукой. Хватка была слабой, влажной от пота, но в ней все еще чувствовалась сталь.

— Слушайте все! — вдруг крикнул он. Голос сорвался на кашель, но в тишине прозвучал как гром. Казаки, что ошивались у входа, встрепенулись. Прохор выронил тряпку. — Слушайте, казаки!

Он перевел дыхание, глядя мне прямо в глаза.

— Я на том поле боя уже уходил, не жилец был, — сказал он, с трудом подбирая слова. — А этот… Семён… вытащил. С того света вытащил.

Он сжал мое запястье сильнее.

— Отныне он мне не просто казак. Он мне — как сын крестный. Кто его обидит — меня обидит. Кто у него кусок отнимет — у меня из глотки вырвет. Поняли⁈

— Поняли, батя-сотник, поняли! — закивали у дверей. Шепоток прошел по рядам.

— Семён, — он отпустил мою руку и устало прикрыл глаза. — Ты при мне будешь. В десяток своей сотни тебя определю… как оклемаюсь. С Трофимычем сладим, в долгу он у меня.

— Хотя… — задумался он. — Да и десятником станешь. У меня как раз место пустует — не мог найти толкового командира. И правой рукой поставлю. А теперь… дай поспать.

Я выпрямился.

Вокруг изменилась атмосфера. Воздух словно стал плотнее. Если раньше я был для них просто «странным Семёном», который вдруг начал качать права, то теперь мой социальный статус взлетел вертикально вверх. Я получил протекцию топ-менеджера. В корпоративной иерархии это означало неприкосновенность и доступ к ресурсам.

Казаки смотрели на меня по-другому. В глазах появилось уважение, смешанное с завистью и опаской. Даже Прохор теперь косился не злобно, а заискивающе. Быстро ж переобулся.

Но я искал не их взгляды.

Мой внутренний радар, настроенный на поиск угроз в переговорных комнатах, тревожно запищал. В любой системе, где происходит резкое повышение одного элемента, другой элемент неизбежно чувствует себя ущемленным. Закон сохранения энергии.

И я нашел его.

В тени у самого выхода, прислонившись плечом к косяку, стоял казак. Григорий.

Я помнил его по отрывочным воспоминаниям Семёна. Крепкий, жилистый мужик лет сорока, с рябым лицом и вечно прищуренным, оценивающим взглядом. Он давно ходил в «стариках», был опытным, жестоким и амбициозным. Не алкоголик, но любил выпить.

Григорий не кивал и не улыбался. Он смотрел на сотника, затем медленно перевел взгляд на меня.

В этом взгляде я прочитал всё. Ему не нужны были слова, чтобы я понял его «боль», как говорят в продажах.

Как я позже узнал из обрывков разговоров, Григорий ждал смерти этого сотника (он даже близко не был фаворитом бати). Он ждал потенциальной вакансии. И смерть командира открывала для него прямую дорогу к повышению — он, как самый опытный, должен был занять то пустующее место десятника (там был временно исполняющий обязанности), когда преграды больше нет. А там, потом, глядишь, и выше, как-нибудь. Григорий уже примерял на себя десятничье место и уже мысленно тратил жалованье.

А я — какой-то выскочка, вчерашний никто — все испортил.

В этом контексте я не просто спас сотника, а украл у Григория карьеру. Я украл его мечту.

Он медленно отлепился от косяка. Его рука, плотно лежащая на рукояти сабли, побелела в костяшках. Он сделал шаг вперед, но остановился, встретившись со мной глазами.

Это был тяжелый, давящий взгляд. В нем плескалась холодная, расчетливая ненависть. Так, например, смотрят завистливые конкуренты, у которых ты увел тендер на миллионы прямо из-под носа.

«Возражение», — автоматически отметил мой мозг. — «Тип: скрытый конфликт. Уровень: критический».

В офисе такую проблему решали бы через HR-отдел, интриги или долгие переговоры с поиском компромисса «win-win». Но здесь…

Я смотрел на Григория и понимал: никакого «win-win» не будет. Здесь игра с нулевой суммой. Чтобы он выиграл, я должен проиграть. Желательно — посмертно.

Никакие скрипты продаж, никакие техники активного слушания или отработки возражений тут не сработают. Он не купит мою лояльность. Он хочет меня уничтожить, потому что я — живое воплощение его неудачи.

Григорий сплюнул на пол — густо, смачно, прямо себе под ноги, не отрывая от меня глаз. Это был жест крайнего презрения и вызов. Потом он резко развернулся и вышел прочь, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.

Я остался стоять посреди лекарской избы, ощущая противоречивое послевкусие случившегося.

Сотник дал мне «крышу», но он же повесил мне на спину мишень. Теперь я в игре. И правила этой игры намного жестче, чем любые корпоративные войны за угловой кабинет. Здесь увольнение оформляют саблей решительно.

«Ну что ж, Григорий», — подумал я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Запрос принят. Не вопрос. Будем работать с возражениями. Только методология будет… альтернативная».

Дни в остроге тянулись, как бесконечное унылое совещание в понедельник утром. Рутина была удушающей, но для меня, привыкшего к жесткому тайм-менеджменту, она стала спасательным кругом. Пока сотник лежал пластом, приходя в себя под присмотром запуганного мною Прохора, я осваивался.

Тело Семёна, или, точнее, моё новое тело, восстанавливалось на удивление быстро. Молодой организм, закаленный степной жизнью, жадно впитывал те скудные калории, что перепадали нам из общего котла. Я же, в свою очередь, инвентаризировал свои активы. Сила есть, выносливость на уровне «эльф 80 уровня», навыки верховой езды и владения холодным оружием — вшиты в подкорку, хотя и требовали калибровки под мое сознание.

Но главной проблемой оставался человеческий фактор. А именно — Григорий.

Напряжение между нами висело в воздухе натянутой тетивой. Он не лез на рожон открыто в казарме или столовой, но его взгляды жгли спину. Я часто видел вокруг него «группу поддержки» — тех самых, кто предпочитал кости и брагу дисциплине. Шепотки, косые усмешки, случайные толчки плечом в проходе — классический офисный моббинг, только перенесенный в декорации XVII века.

Развязка наступила на третий день, у коновязи.

Утро выдалось промозглым. Туман стелился по земле густым молоком, скрывая очертания частокола. Я пришел проведать коней — сотниковой кобылы и своего жеребца, которого, как оказалось, звали Гнедой. Животные были единственными существами здесь, от которых можно было не ждать подвоха.

Я чистил Гнедого скребницей, наслаждаясь теплом, исходящим от его бока, и запахом сена, когда услышал тяжелые шаги и характерный, гогочущий смех.

Обернувшись, я увидел Григория. Он был не один. Свита из трёх его прихлебателей, тех самых любителей азартных игр, маячила за его спиной.

— Ишь ты, какой заботливый, — протянул Григорий, сплевывая шелуху от семечек прямо под ноги моему коню. — Прямо конюх заправский. Может, тебе, Сёма, в конюхи и податься? Там, глядишь, и дерьмо чистить научишься, а то все с лекарем яшкаешься.

Гнедой переступил ногами, чувствуя напряжение. Я спокойно отложил скребницу и повернулся к ним лицом.

— Утро доброе, Григорий, — мой голос был ровным, лишенным эмоций. — По делу пришёл или пустышку гонишь?

Он нахмурился, не поняв странных комбинаций слов, но интонацию уловил.

— Ты, Семён, больно умный стал после той битвы, — он шагнул ближе, нарушая мое личное пространство. — Башку, видать, отшибло, слова мудреные стал говорить. Сотнику в уши насвистел, героем себя возомнил.

Его свита загоготала, подталкивая друг друга локтями. Зрители собрались. Шоу начинается.

— Я просто делаю свою работу, — ответил я, глядя ему прямо в переносицу. — И тебе советую заняться тем же. Сбрую проверь, саблю наточи. Полезнее будет.

Лицо Григория перекосило от злобы. Ему не нужен был диалог. Ему нужна была демонстрация иерархии.

— Ты мне указывать будешь, сопляк? — прорычал он. — Я тебя сейчас научу уважение старшим высказывать!

Он сделал резкий выпад вперед и с силой толкнул меня обеими руками в грудь. Расчет, видимо, был прост: сбить с ног, швырнуть в грязь, смешанную с навозом, а потом, пока я буду барахтаться, унизить окончательно, может, пнуть пару раз для профилактики.

Но он толкал Семёна-простачка. А встретил Андрея-айкидоку.

В тот момент, когда его руки коснулись моей груди, я не стал сопротивляться давлению. Наоборот, я принял его импульс.

Шаг назад и в сторону. Уход с линии атаки.

Моя рука перехватила его запястье, вторая легла на шею сзади, направляя инерцию его собственного тела.

Ирими-наге. Бросок вхождения.

Это было похоже на то, как вода обтекает камень, только в роли потока был я, а камнем — ничего не понимающий Григорий. Он ждал сопротивления, жесткого блока, но провалился в пустоту. Я лишь слегка помог ему, добавив вращательный момент.

Мир для Григория перевернулся. В прямом смысле. Его ноги оторвались от земли. Он описал в воздухе дугу, нелепую, беспомощную, и с мокрым, чавкающим звуком впечатался лицом прямо в ту самую кучу навоза, которую только что навалил соседский мерин.

Шлёп!

Брызги грязи разлетелись веером, попав на обувь его ошарашенных приятелей. Смех оборвался, словно выключили звук. У коновязи повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь фырканьем лошадей.

Григорий рычал, пытаясь подняться, отплевываясь от жижи. Но я не дал ему шанса. Шаг вперед. Мой сапог тяжело опустился ему на спину, между лопаток, вдавливая его обратно в грязь. Крепко, но без хруста костей — пока что.

Я наклонился, хватая его за сальные, сбившиеся волосы на затылке, и резко потянул голову вверх, заставляя его выгнуть шею.

Вжик.

Трофейный кинжал, который я теперь носил на поясе, скользнул из ножен и холодной сталью прижался к его пульсирующей жилке на горле.

Григорий замер. Его глаза, вытаращенные от ужаса и ярости, скосились на лезвие. Он перестал дергаться. Животный инстинкт орал ему: «Не двигайся!».

— Тихо, — произнес я очень спокойно, почти ласково. Не так говорят с врагом в пылу драки. Так психотерапевт говорит с буйным пациентом. — Не дергайся, Гриша. Порежешься. А у нас тут грязи больше, чем средств от неё, сам знаешь.

Я поднял глаза на его свиту. Троица стояла, раскрыв рты. Они не понимали, что произошло. Как этот сопляк, которого Григорий должен был размазать одной левой, теперь держит их лидера, как нашкодившего щенка? Это было против всякого порядка. Это было… странно. Колдовство?

— Знаешь, в чем твоя проблема? — спросил я Григория, чуть ослабляя хватку на волосах, но не убирая нож. — Ты силу тратишь не туда. Агрессия — это вещь полезная. Её на врага пускать надо. А ты её на своих спускаешь. Зря и глупо.

Он хрипел, пытаясь что-то сказать, но я перебил:

— Второй закон Ньютона, так сказать, Гриша. Сила действия равна силе противодействия. Или, проще говоря: энергия агрессии всегда возвращается к источнику. Ты хотел меня в грязь? Ты в грязи. Ты хотел меня унизить? Ты лежишь подо мной. Видишь закономерность?

Затем я трижды глубоко макнул его голову носом в наваленную кучу конского дерьма.

Я чувствовал, как его трясет от бешенства и унижения, но страх был сильнее.

— Я тебя… — прошипел он сквозь зубы.

— Ты меня — ничего, — жестко оборвал я. — Мы сейчас встанем. Ты пойдешь умоешься. И мы забудем этот инцидент как досадное недоразумение. Но если ты еще раз попробуешь меня коснуться… или толкнуть… или просто косо посмотреть…

Я чуть надавил лезвием, пустив тонкую, как нитка, струйку крови.

— … я тебя уберу. Совсем. Без лишнего шума. Ты меня понял?

— Понял… — выдавил он.

Я убрал нож и убрал ногу с его спины. Сделал шаг назад, давая ему пространство.

— Вставай.

Григорий поднялся медленно, как старик. Дерьмо стекало с его лица, с бороды, капало с носа. Он был жалок. И он это знал. И его друзья это видели. В их глазах больше не было прежнего подобострастия. Акела промахнулся. Так называемый вожак оказался мордой в говне.

Он вытер лицо рукавом, размазывая нечистоты, и бросил на меня взгляд. О, в этом взгляде не было смирения. Там была чистая, незамутненная ненависть. Кровная месть. Я не просто победил его, а разрушил его репутацию. Такие вещи здесь не прощают.

Я знал: теперь у меня есть враг. Настоящий, опасный враг, который не успокоится, пока не всадит мне нож в спину. Но меня это совершенно не волновало. Моя нервная система, закаленная годами дедлайнов и разборок с коллегами, начальством, клиентами, воспринимала это просто как очередной фактор риска в проекте под названием «Выживание».

— Свободен, — бросил я ему, поворачиваясь обратно к Гнедому.

Григорий, шатаясь, побрел прочь. Его свита поплелась за ним, оглядываясь на меня с паническим ужасом в глазах.

Я продолжил чистить коня. Руки не дрожали. Пульс был ровным.

— Ну вот, Гнедой, — пробормотал я, похлопывая жеребца по шее. — Провели воспитательную беседу. Пассажир тяжёлый, но, кажется, дошло.

Конь фыркнул и кивнул головой, словно соглашаясь.

Я понимал, что этот «клоун-выскочка» еще доставит мне проблем. Но пока что инициатива была у меня. А в любой войне, будь то рынок сбыта или дикая степь, инициатива — это уже половина победы.