Дикое поле

Глава 5

Никифор лежал на гребне осыпи, сливаясь с камнями. Он медленно сполз вниз и занял место в третьем ряду стрелков.

— Рысью идут. Пыль столбом. Ещё чуть — и здесь.

Сердце бухнуло в ребра. В кровь ударила знакомая по авралам и дедлайнам боевая ясность, отсеивая лишние мысли. Картинка стала четкой, контрастной. Звуки обострились. Я слышал, как жужжит шмель над ухом Бугая, как скрипит древко пики в потных руках молодого казака, как тяжело дышит Митяй на левом фланге.

— Внимание! — скомандовал я, не повышая голоса. Мой тон был деловым, как на утренней планерке. — Приготовиться к встрече ключевых партнёров. Первый ряд — упор принять!

Шорох, глухой стук дерева о землю. Первый ряд опустился на колено. Пики, тяжелые, с наспех выкованными наконечниками, уперлись тупыми концами в грунт, а остриями уставились в сторону предполагаемого входа.

— Второй ряд — пики на плечо! Угол держать! Третий ряд — пищали на изготовку! Фитили раздуть!

Запахло тлеющим фитилем, ощущалась атмосфера страха. Но страх этот был рабочим, контролируемым. Это был страх не перед неизвестностью, а перед ошибкой. Я видел их спины — напряжённые, мокрые от пота. Они верили мне. Или, по крайней мере, боялись облажаться перед «бешеным наказным сотником».

Земля дрогнула. Сначала это была едва уловимая вибрация под сапогами, потом она переросла в гул. Топот десятков копыт. Тяжёлый, раскатистый, нарастающий ритм, от которого, казалось, вибрируют зубы.

Они появились из-за поворота, пусть и ожидаемо, но всё равно внезапно. Лавина. Цветная, шумная, смертоносная масса. Разноцветные халаты, лисьи шапки, кривые сабли, луки за спиной. Они шли плотной группой, уверенные в своей безнаказанности и силе. Их кони, разгоряченные скачкой, храпели и выбрасывали комья земли из-под копыт.

Передний всадник, видимо, старший, в богатом, расшитом золотом халате, что-то крикнул гортанно, указывая плетью вперед. Они нас заметили.

Но они не остановились. В их логике пешие оборванцы в яме — это не препятствие. Это мясо. Добыча.

Толпа взревела боевым рёвом, и они пришпорили коней.

Расстояние сокращалось с пугающей скоростью. Сто метров. Семьдесят. Казалось, земля сейчас провалится под этим галопом. Я видел оскаленные рты лошадей, видел безумные глаза всадников, видел блеск наконечников их копий.

— Держать! — заорал я. — Не бояться! Стоять насмерть!

Пятьдесят метров.

Строй дрогнул. Парень в первом ряду инстинктивно подался назад.

— Стоять, малый! — рявкнул Остап, ударив его древком своей пики по спине. — Упор в землю! Кони сами сдохнут!

Тридцать метров. Двадцать.

— Огонь! — скомандовал я.

Залп был неровным, но убойным на такой дистанции. Дым заволок передний край, но я услышал то, что хотел: хрип лошадей и человеческие крики.

Пули из тяжелых пищалей прошили передних всадников насквозь. Кони, получив свинец в грудь, валились кулем, ломая ноги и шеи. Задние налетали на упавших, спотыкались, падали. Образовалась куча-мала — «бутылочное горлышко», о котором я мечтал.

Но инерция была страшной. Те, кто уцелел или шел по флангам, врубились в наш строй.

Удар был чудовищной силы. Треск ломающегося дерева перекрыл вопли. Я видел, как переднего казака из десятка Остапа практически вмяло в землю телом убитой лошади. Пика сломалась, но свое дело сделала — пробила коню грудь.

Но фаланга устояла.

— Второй ряд! Коли! — орал Остап, его лицо было перекошено от натуги.

Пики второго ряда, вынырнув из-за спин товарищей, жалили, как осы. Всадники, потерявшие инерцию разгона, оказались в ловушке. Их кони вязли в телах своих же собратьев, топтались на месте, не имея возможности ни проскочить, ни развернуться.

Татарин в лисьей шапке, тот самый, что командовал, чудом проскочил центр и оказался прямо перед моим флангом. Его конь встал на дыбы, нависая над нами. Сабля сверкнула, опускаясь на голову Бугая.

Но Бугай был частью системы.

— Принял! — гаркнул он, подставляя прочное древко пики под удар. Сабля врезалась в дерево, застряла на мгновение.

Этого мгновения хватило. Я шагнул вперед, выходя из-за плеча Бугая. Мой удар был коротким, точным, отработанным на сотнях тренировок в зале айкидо и адаптированным под реалии войны. Не саблей и не ножом.

Тяжёлым чеканом, который я взял в арсенале вместо сабли.

Удар пришелся точно в колено всадника. Раздался тошнотворный хруст. Татарин взвыл, потерял равновесие и начал валиться из седла прямо мне под ноги.

— Добивай! — крикнул я своим.

Один из «лысых» тут же пронзил упавшего коротким копьем. Никакой жалости. Никаких рыцарских поединков. Только холодная эффективность конвейера смерти.

В центре творился ад. Остап, потерявший пику, выхватил тяжелый топор и рубил направо и налево, «по колено» в крови. Митяй на левом фланге отбивался от троих, которые пытались обойти строй по болоту.

— Семён! Помоги! — заорал Митяй. Его голос срывался на визг.

Я глянул туда. Дела плохи. Кони там увязли, но спешившиеся татары, легкие и быстрые, начали теснить наших, пользуясь численным перевесом на локальном участке.

— Лысые! За мной! — скомандовал я.

Мы рванули наперерез. Мобильная группа реагирования.

Бежать по грязи, перепрыгивая через трупы лошадей, было тяжело, но мы успели. Я влетел в бок крайнему татарину, который заносил ятаган над упавшим казаком. Удар плечом, подножка, добивание чеканом в висок.

— Строй держать! Смыкай ряды! — орал я, раздавая удары и пинки своим же, чтобы привести их в чувство.

Бой превратился в вязкую мясорубку. Татары поняли, что наскоком нас не взять. Они пытались отступить, развернуться, но задние ряды всё ещё напирали, не понимая, что происходит впереди.

Я вертелся как волчок, парируя удары, нанося ответные, контролируя периметр. Мой мозг работал в режиме многозадачности, фиксируя каждую угрозу.

«Справа — лучник, натягивает тетиву. Бугай, прикрой! Слева — двое с саблями, работают в паре. Разорвать дистанцию!»

— Стрелки! По задним рядам! — заорал я через плечо. — Не дайте им перегруппироваться!

Никифор и еще несколько стрелков, перезарядивших пищали, дали второй залп. Пули ушли в гущу врагов, внося еще больше хаоса.

И тут они сломались.

Воля противника — это ресурс. И он исчерпаем. Когда ты видишь, как твои товарищи, лучшие воины, гибнут один за другим, не нанеся врагу урона, когда твои кони бьются в агонии, а перед тобой стоит стена ощетинившихся пик и злых, бритых мужиков, которые дерутся молча и слаженно — паника неизбежна.

— Уходят! — завопил кто-то из молодых. — Бегут, окаянные!

Татары разворачивали коней. Те, кто был спешен, бросали щиты и пытались вскарабкаться на крупы лошадей товарищей, в качестве пассажиров. Началось беспорядочное бегство.

И тут сработал тот самый рефлекс, которого я так опасался.

— Ату их! Руби! — заорал Митяй, глаза которого были безумными от крови и азарта. — Догоняй!

Он выскочил из строя, размахивая своей саблей, и за ним рванулись двое его бойцов. Типичная ошибка неопытного трейдера — войти в раж на растущем рынке и забыть про стоп-лоссы. Да, в этом я тоже немного разбирался — на досуге бывало дело. «Грешен».

— Стоять! — мой голос перекрыл шум битвы. Это был не приказ. Это был рык раненого медведя. — Ко мне! Назад, мать вашу!

Митяй затормозил, оглянулся на меня с недоумением.

— Сёма, они же бегут! Добьём!

— Назад, идиот! Это ловушка! — заорал я, подбегая к нему и хватая за шкирку. — Они сейчас отъедут на сто шагов, развернутся и расстреляют вас из луков, как уток! В строй, быстро!

Я швырнул его обратно за линию пик, где уже восстанавливали порядок Остап и мои орлы.

И я оказался прав. Едва татары вырвались из узкого горла балки на простор, они тут же рассыпались веером, и в нашу сторону полетел рой стрел.

Стрелы зашуршали, втыкаясь в землю, в щиты, в тела убитых лошадей. Одна цвиркнула по шлему Митяя, оставив глубокую царапину. Он побледнел, осознав, что только что избежал смерти благодаря моему пинку.

— Щиты! — скомандовал я. — Головы пригнуть! Ждем!

Мы сидели за нашими импровизированными укрытиями, слушая, как смерть стучится в дерево. Но татары не вернулись. Потеряв половину отряда, лишившись командира (его богатый халат теперь был втоптан в грязь прямо передо мной), они поняли, что добыча оказалась не по зубам. Покружили немного, пустили еще пару стрел для острастки и ушли в степь, увозя раненых — кого смогли.

Наступила тишина. Звенящая, оглушающая тишина, в которой слышалось только тяжелое дыхание и стоны.

Я медленно выпрямился, отирая пот, смешанный с чужой кровью, со лба. Руки дрожали мелкой дрожью — напряжение выходило из мышц.

— Доклад по потерям, — хрипло произнес я, оборачиваясь к десятникам.

Остап обошел своих. Вернулся через минуту, лицо его было черным от копоти, но в глазах светилось уважение.

— Убитых нет, наказной. Троих зацепило, но легко. Ещё одного лошадью придавило, рёбра, похоже, поломало или треснули, но дышит. Лошадь скинули.

— У меня трое, — виновато отозвался Митяй. — Стрела в плечо у Савки, Тараса саблей по касательной задели, а вот Захару руку покромсали, воет от боли. Татарский ятаган, нацеленный в голову, он встретил правой рукой. Ну и всё, кисти нет. Мы ему перетянули обрубок кушаком.

— Показывайте, — сказал я, подходя к раненым.

Савка, тот самый, что порывался бежать, сидел на земле, баюкая руку. Стрела вошла неглубоко, в мышцу.

— Жить будет, — констатировал я, осмотрев рану. — Кость цела. Промоем вином хлебным, зашьем. Тарас — царапина. Смазать дёгтем. Захар… тут серьёзнее — кисти нет. Крови потерял много, похоже — взгляд мутный. Держись, брат, мы тебя починим. Следить, чтобы предплечье у основания было крепко перетянуто, рану обильно промыть чистой водой и потом вином хлебным, прижать аккуратно чистой тряпицей из медицинских запасов. А перед этим дать палочку прикусить — будет больно. Давать воды понемногу. Нести на носилках. Прохор! Где Прохор?

— Я здесь, наказной, — отозвался мой помощник по делам эскулапным.

— В лекарне сразу же убери жгут, стерильно проведи ему зашивание, сделай перевязку с алкоголем, будь аккуратен с раной. Не забудь перед этим начисто вымыть свои руки. Дай чуток воды попить. Руку зафиксируй. И покой, тепло. Пусть попробует поспать. Не давай пить алкоголь — это расширяет сосуды.

Это была грубая полевая хирургия, без наркоза, на чистом шоке и надеждах. Я не нейрохирург и сшить нервы, восстановить функциональность пальцев в XVII веке было фантастикой хлеще самого факта моего попаданчества. Принимаемые мною меры были единственным способом спасти его от гниения и смерти.

— А тот, которого конём придавило? — спросил я Остапа.

Мы подошли к парню. Это был Федька, совсем молодой, из новеньких. Он лежал, постанывал от боли, дышал тяжело. Я его осмотрел, пощупал рёбра, послушал дыхание, приложив ухо к его груди.

— Ты везунчик. Лёгкое, похоже, не пробито, но есть сильный ушиб. Возможно, трещины в рёбрах, — сказал отчётливо я. — На носилки его. Аккуратно. Повязку вокруг груди сделайте. Не сильно. Не трясти. В лекарскую избу положить, обеспечить покой, как и Захару.

Я оглядел поле боя. Пейзаж был достойный кисти Верещагина. Десятка два людских тел в пестрых халатах, примерно столько же лошадиных туш. Грязь, кровь, кишки.

Но мои люди стояли. Все. До единого. Грязные, уставшие, в порванной одежде, но живые.

— Ну что, орлы, — сказал я громко, обращаясь ко всем. — Поздравляю. Выстояли. Победа за нами.

По рядам прошел гул одобрения. Кто-то несмело ухмыльнулся, кто-то перекрестился.

— А теперь — самое приятное. Награда, — я обвёл рукой поле боя. — Сбор трофеев. Оружие, доспехи, уцелевшие кони, кошельки. Всё в общий котёл, делим по справедливости. Десятники, проследить, чтобы никто не крысятничал. За утаённую монету — руку отрублю. Только в темпе — нам нужно доставить тяжело раненных в острог как можно скорее.

Работа закипела. Усталость как рукой сняло. Трофеи — это святое. Это зарплата, премия и социальный пакет в одном флаконе.

Я подошел к убитому командиру татар. Перевернул тело носком сапога. Халат был испорчен грязью и кровью, но пояс с серебряными накладками и кинжал с камнями в рукояти стоили целое состояние.

— Хороший улов, Семён, — раздался голос Остапа. Он подошёл, вытирая топор пучком травы. — Знатно ты его чеканом приложил. Чисто.

Он протянул мне руку — широкую ладонь рабочего человека, мозолистую и жесткую.

— Спасибо, наказной. Если б не твое «стоять», нас бы в капусту порубили. Я ж думал, снесет нас. А оно вон как… Стена.

Я пожал его руку. Крепко.

— Наука, Остап. Сашко Македонский знал, что делал.

Остап хмыкнул, глядя на меня с прищуром.

— Может и знал. Но вывел нас ты. И пацанов моих сберег. Это я запомню.

Митяй подошел боком, виновато потирая ладони.

— Семён… ты это… прости, что я там… ну, побежал. Горячка.

Я посмотрел на него. В его глазах больше не было дерзости. Был страх и благодарность. Он понял, что я спас ему жизнь.

— Проехали, Митяй. Но в следующий раз за такое голову оторву. И скажу, что так и было. Понял?

— Понял, батя-наказной. Век буду помнить.

— Идите, работайте. У нас еще санитарная обработка и эвакуация раненых. А! Коней побитых — сколько можем мяса забрать — всё забираем!

Вскоре мы уже возвращались в острог.

Впереди шли мои «лысые», гордо неся на пиках трофейные шлемы. Следом тянулись повозки с трофеями — хорошим железом, кольчугами, седлами, мясом. В поводу вели семерых отличных степных скакунов, чудом уцелевших в мясорубке. Сзади на носилках и волокушах бережно несли наших раненых.

Ни одного трупа с нашей стороны. Этот счёт казался фантастикой. Статистической аномалией. Но это была реальность, созданная жёстким расчётом и дисциплиной.

Когда мы подходили к воротам, на стены высыпали все, кто мог ходить. Открыли ворота. Нас встречали молчанием — сначала не поверили, что вернулись все. А потом, когда разглядели трофеи и живые, хоть и побитые лица, грянуло такое «Ура!», что, казалось, бревна частокола задрожали.

Я ехал на Гнедом, держа пернач на виду, чувствовал взгляды. Восторженные — от молодых. Уважительные — от стариков. И где-то там, в толпе, наверняка были завистливые и злобные взгляды тех, кому мой успех был поперек горла.

Но сейчас мне было плевать. Я сделал то, что должен был: сохранил команду и вернулся с добычей.

Я слез с коня у избы сотника, бросил поводья подскочившему салаге и вошёл внутрь. Батя не спал. Он лежал, глядя в потолок, и ждал.

— Вернулись? — спросил он, не поворачивая головы.

— Вернулись, Тихон Петрович. Все.

— Все? — он дернулся, приподнимаясь рывком. — А татары?

— Разбил. Половину положили, остальные ушли в степь, зализывать раны. Трофеи богатые. Кони, оружие.

Сотник закрыл глаза. По его щеке, заросшей седой щетиной, скатилась слеза.

— Ну, Семён… Ну, чёрт ты этакий… Я ж свечку за упокой ставить хотел. Думал, ляжете там все…

Он взял мою руку своей здоровой ладонью и крепко сжал.

— Спасибо, сынок. За людей спасибо. Теперь я спокоен. Есть кому сотню сдать, если что…

Я вышел на крыльцо. Вечерняя прохлада приятно коснулась кожи. Где-то уже затягивали песню, стучали кружки. Жизнь продолжалась.

Я достал из кармана кусочек бересты и железное писало. Надо нацарапать итоги дня.

«Дата: неизвестна. Локация: Волчья Балка. Результат операции: победа. Потери: убитых — 0, раненых — 7. Вывод: внедрение корпоративных стандартов и регулярный менеджмент работают даже в условиях раздробленности. Следующий этап: масштабирование опыта и борьба с внутренним сопротивлением».

Я спрятал «планшет» и посмотрел на звезды. Они были ярче, чем в моем времени. Чище.

— Ну что, Андрей-Семён, — прошептал я себе. — Кажется, испытательный срок ты прошёл. Теперь осталось выбить себе нормальный бонус и страховку. И разобраться с Григорием.

Потому что такие сделки без последствий не закрываются.

Откат после эйфории победы — штука неизбежная. Боевое возбуждение схлынуло, оставив после себя свинцовую усталость и тупую боль во всём теле. Мы вернулись в острог героями, но героями побитыми. Хотя, что ни говори, победителей не судят — для всех это так и выглядело.

Тем не менее, если с трофеями и общей стратегией всё было понятно, то отдельным кейсом сочувствия и усиленной эмпатии в моей голове висел Захар.

К слову, Прохор времени даром не терял: учился у меня и вскоре сам начал оказывать помощь раненым по «моим методикам». Так вышло и с Захаром — сразу после возвращения в острог и доставки нашего «однорукого бандита» в лекарскую избу, как я и поручил, Прохор самостоятельно снял жгут, занялся обработкой и сшиванием раны. После визита сотника я присоединился к коновалу-лекарю, чтобы проконтролировать качество процесса.

На следующее утро я ожидаемо нашёл Захара в лекарской избе, где царил относительный порядок и пахло дёгтем. Он сидел на скамейке, немного постанывая, баюкая культю, замотанную в мои стерильные тряпки.

Герой, отважный казак. Но в его глазах была какая-то пустота. Не страх, не боль, а именно пустота. Такое выражение лица я видел в житейских фильмах у мужиков, которых сокращали за два года до пенсии. «Списан» — читалось в этом взгляде. «Утиль».

— Ну что, боец? — я подошёл, стараясь говорить бодро, хотя внутри всё сжалось. — Как самочувствие? Температура есть?

Захар медленно поднял на меня взгляд. Лицо серое, обветренное, губы потрескались.

— Какое там самочувствие, Семён?.. О чём ты?.. — голос его был глухим, как из бочки. — Живой, а толку-то? Я — казак, воин, хранитель земли родной. Лучше б он меня по шее полоснул. Сразу бы… и не мучился.

Я присел напротив него на перевёрнутое ведро. Осмотрел повязку, бережно приоткрыл, посмотрел рану. Кровь подсыхала корочкой, загнивающего запаха не было. Нарастающего отёка или потемнения тканей тоже не было, как и температуры у подопечного. Значит, процесс заживления проходил благоприятно.

Затем я вернул повязку в изначальное положение, понимая, что нужно снова перевязывать.

— Ты это брось, — по-отечески сказал я, глядя ему в глаза. — Ты отважно сражался, защищая своих, выжил и победил.

— Выжил… — он горько усмехнулся, глядя на обрубок. — Казак без правой руки — не казак. Как я саблю держать буду? Как коня взнуздаю? Я теперь, Семён, дармоед. Хлеб даром жрать буду. Уж лучше в петлю.

Вот оно. Травматическая утрата идентичности. Его главный актив — способность воевать — обесценился в ноль. В его картине мира он банкрот.

— А левой? — спросил я.

— Чего левой? — не понял он.

— Саблю держать.

Захар посмотрел на меня как на умалишённого.

— Ты, десятник, видать, головой ударился в бою. Кто ж левой рубится? Левая — она для повода, для щита. Сил в ней нет. Да и несподручно.

— Несподручно штаны через голову надевать, — отрезал я, поднимаясь. — А остальное — вопрос тренировок.

Я посмотрел ему в глаза.

— Интересно, что бы Ник Вуйчич сказал, услышав, как ты сокрушаешься… — пробормотал вслух я.

— Кто это? — удивлённо спросил Захар.

— А… не важно, — ответил я.

Я знал, что словами его сейчас не пронять. Ему нужно было «уникальное торговое предложение». Что-то, что перевернёт его представление о собственной никчёмности.

— Пошли, — скомандовал я.

— Куда?

— На перевязку. А потом покажу кое-что.