Дикое поле

Глава 8

Я повёл её внутрь на территорию через двор к нашему «тренировочному лагерю» у кузницы. Казаки провожали нас взглядами, свистели, отпускали сальные шуточки, но мне было плевать. Я вёл не просто женщину, я вёл ценнейший актив — свой собственный разведывательный центр в юбке.

Захар сидел на бревне, проверяя крепления на снятой гильзе, морально настраивался. Он был сосредоточен, замкнут в себе, как сжатая пружина. Увидев меня с женщиной, он нахмурился, пряча протез за спину — старая привычка стыдиться увечья.

— Захар, принимай пополнение в группу поддержки, — объявил я. — Это Белла. Лучшее, что случалось с этим острогом со времен основания, не считая, конечно, моих реформ.

Белла подошла к нему. Она не скривилась, не отвела взгляд, не стала сюсюкать жалостливо, как могли бы сделать другие бабы. Она смотрела прямо и открыто.

— Здравствуй, воин, — сказала она просто.

Захар, смутившись, буркнул что-то неразборчивое, не вынимая руки из-за спины.

— Ну, чего прячешь? — она улыбнулась, и в её улыбке не было издёвки. — Показывай своё железо. Все вокруг гудят, говорят, у Семёна друг — железный человек.

Захар неуверенно вывел протез вперёд. Солнце блеснуло на хищном жале.

Белла протянула руку и, к моему удивлению, провела пальцами по холодной стали клинка, а затем по кожаной гильзе, пропитанной потом и жиром.

— Страшная вещь, — констатировала она с уважением. — И красивая своей воинственностью. Тебе идёт, казак. Сталь к лицу мужчине больше, чем золото.

Захар поднял на неё глаза. Он ожидал увидеть отвращение, а увидел восхищение силой. Его плечи расправились.

— Спасибо на добром слове, красавица, — его голос стал твёрже.

— Мне Семён парой слов обмолвился о предстоящем. Побей своего супостата сегодня, — вдруг жёстко сказала Белла, глядя ему в переносицу. — Того, кто над тобой смеялся. Я видела таких, как он. Они сильны, пока думают, что добыча слаба. Покажи ему, что ты не добыча и не беззащитный.

— Покажу, — кивнул Захар. — Зубами выгрызу.

Я стоял в стороне, наблюдая за ними, и понимал: пазл складывается. Моральный дух бойца, информационная поддержка, стратегия. Мы готовы. Осталось только выйти в круг и закрыть эту сделку кровью.

Солнце стояло в зените, выжигая тени и превращая утоптанный плац в подобие раскалённой сковороды. Полдень. Время, когда даже собаки прячутся под крыльцо, а мухи становятся ленивыми и наглыми.

Но сегодня никто не прятался. Казалось, весь острог, свободный от караулов и не «лежачий», собрался у кузницы, образуя живое, гудящее кольцо. В воздухе висело напряжение, густое, как кисель. Ставки были сделаны, слова сказаны. Отступать было некуда.

Захар стоял в центре круга, разминая плечи. На нём были лишь простые полотняные штаны, поршни и шлем. Торс голый, блестящий от пота. Шрамы от прошлых боёв пересекали его тело белыми рубцами, но главным «украшением» была, конечно, она — кожаная гильза на правой руке, увенчанная стальной чашкой и деревянным, обожженным на огне «жалом», аналогом клинка, только с тупым наконечником. В левой руке он сжимал тупой деревянный меч, вытесанный из тяжелого дуба. Ермак благополучно успел выполнить мой заказ в срок.

Напротив, поигрывая мышцами и скаля зубы в предвкушении, разминался Григорий. Он не стал раздеваться до пояса, оставшись в лёгкой нижней рубахе, подвёрнутой по локти. Порты и поршни. И тоже в шлеме. В его руках был такой же деревянный меч и короткий деревянный клинок, аналогично — с тупым наконечником. Он гарцевал, делая резкие выпады в воздух, красуясь перед публикой.

Я стоял у самого края круга, скрестив руки на груди. Рядом замер Бугай, стискивая кулаки так, что побелели костяшки. Чуть поодаль, на штабеле брёвен, возвышалась Белла, грызя яблоко и глядя на происходящее с хищным прищуром.

— Ну что, калека? — гаркнул Григорий, сплёвывая. — Готов носом землю рыть? Молись, чтоб я сегодня добрый был, не сильно тебя поломал.

Захар молчал. Он смотрел не в лицо врагу, а куда-то в район солнечного сплетения. Его взгляд был пустым, отрешенным. Взгляд человека, который уже умер и потому ничего не боится. Он дышал ровно, глубоко, как я учил.

— Начинайте! — скомандовал десятник Остап, взявший по жребию на себя роль распорядителя поединка.

Григорий рванул с места сразу, без разведки. Он был быстрее, легче на ногах и явно рассчитывал задавить Захара темпом. Его деревянный меч просвистел в воздухе, целясь Захару в голову.

Уклон.

Захар ушёл влево, скупо, экономно, пропуская удар над ухом. И тут же огрызнулся коротким тычком «протеза» в переднюю часть корпуса. Григорий отскочил, хватая ртом воздух, с выбитым дыханием.

— Ах ты, гнида! — прошипел он.

Бой закипел. Но это не было красивое фехтование из Олимпийских игр. Это была грязная драка, где никто не искал красоты. Григорий кружил, сыпал ударами, пытаясь зайти со «слепой» стороны, обойти культю. Он старался бить, целясь то по ногам, то по шлему.

Хрясь!

Удар Григория пришелся в блок деревянного меча Захара.

Захар держался. Стойко, упрямо, как скала, о которую бьется прибой. Он принимал удары на гильзу, парировал левой, уходил с линии атаки. Моя наука не прошла даром. Он двигался не как классический мечник, а как боксер-инфайтер, стремясь войти в клинч, сократить дистанцию, где его короткий деревянный штырь становился смертельно опасным.

— Сдавайся, уродец! — хрипел Григорий, лицо которого покрылось красными пятнами. — Я тебя сейчас в порошок сотру!

Он сделал обманный замах левой, а правой со всей дури, вложив в удар весь корпус и злобу, обрушил свой тяжелый дубовый меч на защиту Захара.

Треск!

Звук был сухой и громкий, как выстрел. Деревянный меч в левой руке Захара не выдержал. Он переломился пополам, оставив в руке лишь жалкий огрызок рукояти.

Толпа ахнула. Григорий захохотал, чувствуя вкус победы.

— Ну всё! Конец тебе! — заорал он, занося свой меч для финального удара.

Но Захар не попятился. Он отшвырнул сломанную рукоять и сделал то, чего никто не ожидал.

Он шагнул вперед, под удар. И, резко развернувшись корпусом, встретил летящее «лезвие» Григория не блоком, а жестким ударом своей предплечной гильзой снизу вверх, в противоход.

Бам!

Удар пришелся по самой слабой точке деревянного меча противника, ближе к рукояти. От чудовищной инерции и встречного вектора меч Григория лопнул, разлетевшись в щепки.

Григорий, ошалело глядя на обломок в своей руке, на секунду замешкался, а потом с перекошенным от ярости лицом швырнул обломок в сторону.

Теперь они оба были без одного оружия. У Григория остался деревянный клинок в левой руке, у Захара — его «жало».

— Бросай клинок! — крикнул Захар хрипло. — Сдавайся или хуже будет!

— Да я тебя голыми руками придушу! — крикнул Григорий и отбросил оставшееся оружие.

Захар молниеносно снял левой рукой «жало» и отбросил его назад, отвечая на вызов тем же — без оружия. Они скинули шлемы и сошлись врукопашную. Клубок тел покатился по пыльной земле. Пыль взметнулась столбом, скрывая детали. Слышались только взаимные глухие удары кулаков и стальной чаши о плоть, хриплое дыхание и матерная брань.

Григорий был опытнее в борьбе. Он пытался зайти за спину, взять на удушающий, но «новая рука» Захара мешала ему. Жесткая кожаная гильза с чашей на конце была как прочный стальной кастет, как щит. Захар умело подставлял ее под удары, отбивая Григорию кулаки.

И вот Захар сумел подмять противника под себя. Он сел верхом на Григория, придавив его бедрами к земле.

— Получай! — взревел он.

Удар левой! Кулак Захара врезался Григорию в скулу. Голова противника мотнулась, брызнула юшка из разбитой губы.

— Это тебе за «калеку»!

Еще удар! На этот раз в нос. Хрустнуло. Григорий взвыл, пытаясь сбросить с себя разъяренного бойца, но Захар держал позицию крепко, как капкан.

Вдруг глаза Григория сузились, превратившись в щелки бешеной крысы. Его правая рука метнулась вниз, к голени, где под штаниной что-то привязанное блеснуло. Холодный, хищный блеск настоящего металла в пыли.

«Нож!» — вспыхнуло у меня в голове. — «Боевой засапожник!»

Я дернулся было вперед, но Захар среагировал быстрее. Острое напряжение замедлило время. Он увидел движение. Увидел лезвие, которое Григорий вытащил подло, нарушая все правила спора.

Бах!

Захар не стал перехватывать руку. Он просто обрушил свою гильзу, жесткую, тяжелую, с металлической чашей на конце, прямо на предплечье Григория, лежащее на земле.

Раздался вопль, полный боли. Рука Григория инстинктивно разжалась, пальцы свело судорогой от удара по нервному узлу. Боевой нож выпал в пыль.

Захар тут же схватил его своей живой левой рукой и, не глядя, по низу, отшвырнул далеко в сторону, к ногам зрителей.

— Ах ты скверный пёс! — прорычал он. — Железом⁈ В учебном бою⁈

Теперь тормоза отказали окончательно. Захар начал бить. Левой рукой, методично, жестоко, вкладывая в каждый удар всю боль, всё унижение последних месяцев.

Удар! Голова Григория бьется о землю.

Удар! Глаза заплывают.

Удар!

Григорий уже не сопротивлялся. Он только мычал, пытаясь прикрывать лицо окровавленными руками. Это было уже не сражение, а просто избиение.

Толпа, непрерывно скандируя с самого начала, в этот момент усилила гул. Кто-то кричал Захару: «Добивай!», кто-то — Григорию: «Вставай, тряпка!».

— Хватит! — я рванул к ним, опередив Остапа, расталкивая вошедших в раж казаков. — Захар! Стой!

Я схватил его за плечи, пытаясь оттащить. Он сопротивлялся, рычал, как зверь, не видя ничего перед собой. Его мышцы были каменными.

— Убьёшь ведь, дурак! Все ставки сгорят! — заорал я ему в ухо. — Победа! Ты победил! Слышишь⁈

Слово «победа» пробилось сквозь красную пелену. Захар замер с занесенным кулаком. Тяжело дыша, он посмотрел вниз, на разбитое в мясо лицо врага. Потом на меня.

Взгляд его постепенно прояснился. Он разжал пальцы, опустил руку и бессильно свалился с Григория в сторону, сидя на коленях и хватая ртом воздух.

Тишина над двором стояла напряжённая. Только хрипы Григория нарушали её.

— Вставай, — холодно сказал я, подходя к поверженному противнику. Бугай уже подтащил ведро воды и выплеснул его на лицо Гришки-дурачка. Тот зафыркал, закашлялся, сплевывая кровь.

— Ты проиграл, — констатировал я громко, чтобы слышали все. — И ты нарушил правила, достав боевое оружие. Это позор, Григорий. Двойной позор.

Поверженный попытался сесть, опираясь на локти. Один глаз у него заплыл полностью, нос свернут набок. Он смотрел на меня с ненавистью, но в этом взгляде был и животный страх. Он был сломлен. Публично. Физически и морально.

— Условия спора помнишь? — спросил я, нависая над ним.

Он молчал, только хрипел.

— На колени, — тихо, но властно сказал Захар, поднимаясь на ноги. Он шатался, но стоял прямо. — Ты обещал. На колени.

Толпа загудела: «Давай! Слово казацкое! На колени!».

Григорий, трясясь, кое-как перевернулся и, скрипя зубами от боли и унижения, встал на колени перед Захаром.

— Я… — слова давались ему с трудом, сквозь разбитые губы, потеряв пару зубов. — Я… был неправ. Ты… не калека.

— Громче! — рявкнул кто-то из толпы.

— Ты не калека! — выкрикнул Григорий, и голос его сорвался на петушиный визг. — Забирай… забирай всё… барахло моё… подавись…

Он повалился лицом в пыль, не в силах держать спину.

Взрыв аплодисментов и криков, казалось, сотряс частокол. Ко мне подбегали, хлопали по плечу. Остап, широко улыбаясь, тряс мою руку.

— Ну, Сёма! Ну, воевода! Сказал — сделал! Ай да Захарка, ай да чёрт!

Белла послала мне воздушный поцелуй, и я увидел в ее глазах искреннее восхищение. Это была не просто победа в драке. Это был триумф менеджмента и правильной мотивации. Я взял списанный актив и превратил его в чемпиона.

— Всё, цирк окончен! — гаркнул я, когда первые эмоции поутихли. — Расходись! Обед не ждет! А ты, Остап, проследи, чтобы долю Гришкину переписали в общий котел. До копейки.

Люди начали расходиться, возбужденно обсуждая бой. Захара увели «лысые», подхватив под руки как национального героя. Григория уволокли понуро его прихвостни.

Я остался один посреди пустого двора, чувствуя, как отступает боевой жар, уступая место приятной, но тянущей усталости. Хотелось упасть где-нибудь в тени и просто лежать.

— Десятник! — окликнул меня тонкий голос.

Ко мне подбежал парнишка-посыльный, вихрастый, с конопушками на носу.

— Чего тебе?

— Батя-сотник к себе кличет. Срочно.

Сердце екнуло. Неужели всё же получу втык за самодеятельность? Или новости о татарах?

Я привел себя в порядок, стряхнул пыль с одежды, умылся у колодца и направился к избе Тихона Петровича.

Внутри было тихо и прохладно. Сотник сидел за столом, нарезая ржаной каравай. Перед ним стоял горшок с дымящейся кашей и крынка молока.

— Садись, — кивнул он на лавку напротив. — Обедать будем.

Я сел, стараясь держаться уверенно, хотя внутри кошки скребли.

Тихон Петрович пододвинул ко мне миску.

— Ешь. Заслужил.

Мы ели в молчании несколько минут. Я ждал разноса. Но его не последовало.

Сотник отложил ложку, вытер усы и посмотрел на меня своим пронзительным, выцветшим взглядом.

— Видел я, — сказал он просто. — Через окно видел.

Я напрягся.

— Самосуд это, батя? — спросил я прямо. — Наказывать будешь?

Тихон Петрович усмехнулся в бороду.

— Самосуд… Нет, Семён. Это называется «наведение порядка в остроге». Давно надо было этому поганцу рога обломать. Да всё рука не поднималась — вроде свой, бывалый, хоть и порченый головой. Негоже командиру в дрязги влезать, авторитет марать, одну сторону принимать.

Он вздохнул, глядя на свои руки.

— А ты… ты сделал это чисто. Руками другого. И повод дал законный — спор, слово чести. И Захара, считай, с того света вытащил, человеком сделал. Умно.

Сотник перегнулся через стол и хлопнул меня по плечу рукой.

— Я закрыл глаза, когда они сцепились. Думал: справятся, Захар и ты — молодцы, проиграют — значит, судьба. Вы справились. Уважаю. Ты настоящим военачальником растёшь. Не тем, кто шашкой машет, а тем, кто головой думает и людьми управляет.

— Спасибо, Тихон Петрович, — выдохнул я с облегчением.

— Ешь давай, — буркнул он, снова берясь за ложку. — Каша стынет. А Гришка… пусть пока полежит, подумает. Если дурь не вышла — выгоним к чертям собачьим. Мне в сотне гниль не нужна.

Я ел кашу, и она казалась мне самой вкусной едой на свете. Я получил не просто одобрение. Я получил карт-бланш. И это стоило всех нервов.

Эйфория победы — коварная штука. Она как шампанское на голодный желудок: сначала бьёт в голову, заставляя поверить, что ты король мира, а потом наступает муторное похмелье реальности. В управлении проектами это называется «головокружение от успехов» — стадия, когда теряется бдительность и пропускаются первые признаки возможной проблемы.

Вечер опускался на острог мягким, сизым одеялом. Казаки, довольные зрелищем и выигранными ставками, разбрелись по куреням и кострам. Где-то бренчала балалайка, слышался пьяный смех. Я же, завершив обход и проверив караулы (привычка контролировать периметр уже въелась в подкорку), направлялся к конюшне. Гнедого следовало проведать, да и просто хотелось тишины. Запах сена и лошадей успокаивал лучше любого антидепрессанта.

Но тишины я не нашёл.

Ещё на подходе, шагах в десяти от распахнутых ворот конюшни, я услышал звуки, которые заставили мои мышцы мгновенно напрячься. Словно сработал триггер системы безопасности.

Шум борьбы. Тяжёлое сопение, приглушённый звук раздираемой ткани и женский, сдавленный вскрик, переходящий в шипение дикой кошки.

— Пусти, тварь!

— Ишь, какая резвая… Стой смирно, шельма…

Голос я узнал мгновенно. Спутать этот сиплый, пропитанный злобой и дешёвым пойлом баритон было невозможно. Григорий.

Он не смирился. Он не усвоил урок. Его «BIOS» был прошит фатальной ошибкой, и перезагрузка через унижение не сработала. Система пошла вразнос.

Я рванул внутрь, забыв об усталости.

В полумраке конюшни, освещённом лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь щели в крыше, разворачивалась сцена, от которой у меня потемнело в глазах.

Григорий зажал Беллу в дальнем деннике, прижав к грубым доскам стойла. Он навалился на неё всей своей грузной, смердящей перегаром тушей, пытаясь одной рукой заломить обе её руки над головой, а другой шарил по её телу, пытаясь задрать юбку.

Но Белла не была жертвой. О, нет. Она была фурией.

В её правой руке, которую Григорий всё никак не мог перехватить, хищно блеснуло лезвие ножа. Короткого, узкого, явно метательного, но в ближнем бою смертельно опасного. Она была готова ударить. Я видел это по её глазам — расширенным, чёрным провалам, в которых плескалась не паника, а холодная решимость убить.

— Тихо, тихо, кобылка… — хрипел Григорий, его лицо, превращённое Захаром в сине-лиловую маску, сейчас выглядело поистине демонически. — Чего ты ломаешься? Я ж казак! Настоящий! Не то что этот… Сёма твой, щенок гладкокожий…

— Убери руки, урод, или я тебе горлянку вырву! — прошипела она, пытаясь коленом ударить его в пах, но он, пьяно качнувшись, прижал её ногу своим бедром.

— Ишь ты… К щенку, значит, побежала? К лекарю недоделанному? Чем он тебя взял? Златом моим, что отобрал? — Григорий брызгал слюной ей в лицо.

— Да откуда у тебя злато, нищеброд? — громко усмехнулась ему в лицо Белла.

— Почему он, а⁈ — остервенело продолжал сокрушаться Гришка-дурачок, словно жалея себя. — Я воин! Я кровь проливал! А он… тьфу! Сегодня ты будешь моей, цыганка. Хочешь ты этого или нет. Я возьму своё… за всё унижение возьму!

В этот момент моё присутствие перестало быть тайной.

— Отойди от неё, — произнёс я.

Голос прозвучал тихо, почти буднично. Так говорят «отойдите от края платформы». Но в этой уверенной тишине было столько обещания насилия, что даже лошади в стойлах перестали жевать, нервно округлили глаза и замерли.

Мне в это мгновение даже вспомнилась та самая жуткая сцена из фильма «Звонок», когда Рэйчел на пароме подошла к загону с лошадью…

Григорий тоже замер. Он медленно, с хрустом в шее, повернул голову ко мне. Его единственный здоровый глаз, налитый кровью, уставился на меня с безумной ненавистью.

— А-а-а… — протянул он, не отпуская Беллу. — Явился… Спаситель. Страж порядка. Что, Сёма, пришёл посмотреть, как нормальные казаки баб любят?

— Я сказал: отойди. Второй раз повторять не буду.

— А то что? — он осклабился щербатым ртом. — Позовёшь своего однорукого пса? Или сам рискнёшь? Да я тебя…

Он не успел договорить.

Я больше не был руководителем, решающим конфликтные ситуации. Я был мужчиной, чью женщину (да, в тот момент я чётко осознал это местоимение) пытаются осквернить.

Шаг. Рывок.

Я налетел на него, как локомотив. Грубо, без изящества айкидо, просто вложив всю массу и инерцию в толчок плечом.

Григорий отлетел от Беллы, врезавшись спиной в деревянную перегородку. Он охнул, сползая вниз, но тут же попытался встать, шаря рукой по поясу в поисках оружия. Но оружия не было — он всё ещё был «пуст» после проигрыша.

Я не дал ему шанса.

— Ты… не… понял! — я выдохнул это вместе с первым ударом.

Мой кулак врезался в его уже разбитое лицо. Глухой, влажный звук удара кости о плоть. Голова Григория мотнулась, брызги крови полетели на солому.

— Белла! Нож убери! — крикнул я, не оборачиваясь. Я знал, что она готова пустить его в ход, но мне не нужен был труп. Мне нужно было воспитание. Жестокое. — Уйди в сторону!

Я снова ударил. Левой в корпус, пробивая печень. Григорий согнулся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Ты так и не понял, да? — следующий удар, апперкот правой, влетел ему под подбородок, клацнули зубы. — Думал, можно снова безнаказанно? Думал, всё сойдёт с рук?

Я бил его методично. Сериями. Словно боксёрскую грушу, которая посмела «огрызаться». В каждый удар я вкладывал всю накопившуюся усталость, всё раздражение от его интриг, всю злость за то, что он посмел тронуть то, что мне дорого.

Он пытался закрываться руками, мычал, но был слишком пьян и слишком побит ещё с утра, чтобы оказать реальное сопротивление.

Удар в ухо. Удар в солнечное сплетение.

Григорий обмяк и мешком свалился мне под ноги, сворачиваясь в позе эмбриона в грязной соломе. Он хрипел, пуская кровавые пузыри носом.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Костяшки пальцев горели огнём, но это была приятная боль.

— Вставай, воин, — прорычал я, пиная его сапогом под рёбра. Не сильно, чтобы не сломать, но достаточно обидно. Как шелудивого пса. — Ну⁈ Где твоя удаль? Где твоё «я возьму своё»?

Он только застонал, пытаясь отползти.

— Эй! А ну отойди от него!

Голос раздался от входа. Я резко развернулся, вставая в стойку.

В проёме ворот маячили три фигуры. Тени. «Свита» Григория. Они, видимо, ждали снаружи, караулили, пока их вожак тешился. А теперь, услышав шум избиения, решили вмешаться.

— Ты чего творишь, десятник⁈ — крикнул один из них, самый здоровый, заходя внутрь. — Своих бьёшь?

Они надвигались на меня полукругом. Трое на одного. Классика подворотни. Но они забыли одну деталь: я был трезв, зол и на пике формы.

— Шаг вперёд сделайте — ляжете рядом, — пообещал я. Мой голос был ледяным, спокойным, страшным. — В рядок. Красиво будет.

Они замешкались. Уверенность хищников дала трещину. Но «пацанская честь» требовала действий.

— Да мы тебя сейчас…

Договорить они не успели. Снаружи послышался топот, голоса, и в конюшню ввалилась группа казаков. Бугай, Остап и ещё несколько мужиков, включая моих «лысых». Они прибежали на шум, словно чувствовали, что здесь пахнет жареным.

Расклад сил мгновенно изменился. Мои люди встали за моей спиной стеной, угрюмо поигрывая кулаками. Бугай хрустнул шеей, глядя на прихлебателей Григория с нескрываемым плотоядным интересом.

— Ну чего? — спросил он ласково. — Кого бить будем?

Дружки Григория мгновенно сдулись. Вся их спесь улетучилась, как пар. Они переглянулись, понимая, что численный перевес теперь не на их стороне, да и моральный дух у противника явно выше.

— Мы это… Гришку забрать, — пробормотал один из них, пятясь. — Негоже ему тут валяться в конском навозе. Снова.

— Забирайте мусор, — бросил я, отступая на шаг и вытирая разбитые костяшки о штаны. — И чтоб духу вашего возле Беллы не было. Иначе в следующий раз сразу к коновалу отправитесь, без прелюдии. Любой из вас. По частям.

Они поспешно подхватили стонущего Григория под руки. Тот висел тряпичной куклой, волоча ноги по земле. Его лицо было превращено ещё больше в кровавое месиво.

У самых ворот он вдруг встрепенулся. Нашёл в себе силы поднять голову. Сплюнул на землю густой сгусток крови, в котором белело что-то твёрдое. Зуб.

Он посмотрел на меня своим единственным глазом, полным бессильной, чёрной злобы.

— Ничего ещё не кончено, щенок… — прохрипел он, шепелявя, всё же за один день лишился нескольких зубов, бедолага. — Ты ещё однажды кровью умоешься… Попомни моё слово…

— Пшёл вон, — равнодушно бросил я.

Они растворились в ночной темноте, как дурной сон.

Я распустил своих.

— Всё нормально, братцы. Инцидент исчерпан. Расходитесь, — сказал я Остапу и остальным. Они неохотно, но послушались, бросая на меня понимающие взгляды и кивая в сторону тёмного угла, где замерла Белла.

Мы остались одни.

Я повернулся к ней. Она стояла всё там же, прижавшись спиной к дереву. Нож всё ещё был в её руке. Её грудь вздымалась от частого дыхания, глаза блестели в темноте влажным блеском.

Она сильная женщина, повидала многое. Но сейчас, когда угроза миновала, я увидел, как её бьёт мелкая дрожь. Откат после пережитого.

— Ты как? — спросил я тихо, подходя ближе, но не нарушая границы, чтобы не испугать.

Она судорожно втянула воздух.

— Я бы его убила, — сказала она. Голос дрожал, но в нём была сталь. — Честное слово, Семён. Перерезала бы глотку, как барану. Неважно, что со мной потом было бы. Но он бы меня не взял.

— Знаю, — я осторожно протянул руку и накрыл её пальцы, сжимающие рукоять ножа. — Отдай. Всё кончилось.

Она посмотрела на мою руку, потом на моё лицо. Хватка ослабла. Я мягко забрал нож и сунул его себе за пояс. Временно. Я не собирался его присваивать.

И тут её прорвало. Она шагнула ко мне, уткнулась лицом мне в грудь, вцепившись пальцами в мою рубаху так, словно хотела её порвать. Её плечи затряслись — беззвучно, сухо.

Я обнял её. Крепко, надёжно. Как обнимают после ночного кошмара, когда тело ещё дрожит. Одной рукой прижал её голову к себе, другой гладил по спине, по спутанным чёрным волосам.

— Тихо, тихо… Я здесь. Никто тебя не тронет. Я эту гниду в землю закопаю, если он ещё раз посмотрит в твою сторону.

Мы стояли так минуту, может, две. В темноте, под запах лошадей и прелого сена. Я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, заполошно, как у пойманной птицы. И чувствовал, как моё собственное сердце отвечает ему тем же ритмом.

— Пойдём, — шепнул я ей в макушку. — Здесь холодно и воняет. Пойдём ко мне. В лекарню. Там травы есть, чай заварю… Успокоишься.

Она кивнула, не отрываясь от моей груди.

Мы шли через ночной острог молча, держась за руки. Не как влюблённые школьники, а как два партнёра, прошедших через пекло. Лекарская изба встретила нас темнотой и запахом полыни и дёгтя.

Я завёл её внутрь и в свою комнату, закрыв дверь на засов. Сквозь мутное оконце внутрь просачивался лунный свет — бледный, рассеянный, но достаточный, чтобы угадывались силуэты стола, лавки, импровизированной кровати (лежанки) и наши тени на стене.

— Садись, — сказал я. — Я сейчас… огонь добуду. Где-то тут кресало было…

Я начал шарить руками по полке, гремя какими-то склянками.

— Чёрт… Где оно…

Я развернулся, чтобы сделать шаг к столу, и в полутьме налетел на неё. Она не села. Она стояла прямо за моей спиной.

Мы столкнулись. Мои руки рефлекторно легли ей на талию, чтобы удержать равновесие. Её ладони упёрлись мне в грудь.

И время остановилось.

В этой густой, вязкой темноте я не видел отчётливо её лица, но я чувствовал её дыхание. Горячее, рваное. Я чувствовал жар её тела сквозь тонкую ткань рубахи. Чувствовал тот самый электрический ток, о котором думал днём, но теперь это был не ток — это был разряд молнии.

— К чёрту огонь, он уже есть в нас, — прошептала она.

И потянулась ко мне.

Наши губы встретились. Это был не поцелуй. Это было столкновение двух вселенных. Жадное, голодное, отчаянное. С привкусом соли, пыли и только что пережитого стресса.

Она целовала меня так, словно хотела выпить мою душу. Кусала губы, впивалась пальцами в мои плечи, притягивая к себе с неженской силой. Я ответил тем же. Вся моя сдержанность, весь «контроль десятника», все эти «корпоративные стандарты» полетели к чертям собачьим.

Остался только инстинкт. Древний, мощный, неудержимый.

Я подхватил её на руки — она оказалась лёгкой и сильной, тут же обвила ногами мой пояс. Мы, спотыкаясь в полутьме, добрались до моей лежанки.

— Семён… — выдохнула она мне в шею, когда мы рухнули на жёсткую дерюгу. — Живой… Ты живой…

— И ты…

Дальше слов не было. Было только безумие. Одежда рвалась, пуговицы (или что там было вместо них) летели в разные стороны. Это была не нежность. Это была битва. Страстная, яростная битва двух выживших, двух сильных людей, которые нашли друг друга в этом хаосе.

Ночь была громкой. Очень громкой. Стены лекарской избы, привыкшие слышать стоны боли и предсмертные хрипы, в этот раз слушали совсем другие звуки. Крики, шёпот, скрип, грохот упавшей скамьи, которую она случайно толкнула ногой. Мы выплескивали всё — напряжение боя, страх перед будущим, ненависть к врагам. Мы сжигали всё это в пламени страсти, оставляя только чистый пепел покоя.

Когда рассвет начал окрашивать небо в пепельно-серые тона, мы лежали, переплетённые, укрытые одним тулупом. В избе царила атмосфера разгрома, достойного небольшого татарского набега.

Я смотрел на прикорнувшую Беллу. Её чёрные волосы разметались по подушке, на губах застыла полуулыбка. Она была прекрасна. И она была моей. Теперь уже по-настоящему.

— Доброе утро, — пробормотала она, не открывая глаз, и потянулась, как довольная кошка.

— Доброе, — я поцеловал её в плечо. — Нам пора. Скоро подъём.

Когда мы вышли на крыльцо, жмурясь от утреннего солнца, острог уже жил своей жизнью. И, конечно же, наш выход не остался незамеченным.

Мимо проходил десяток Митяя, направляясь к колодцу. Увидев нас — меня, помятого, с синяками на костяшках, и Беллу, растрёпанную, в моей рубахе поверх своей юбки, — они остановились.

Митяй расплылся в широчайшей улыбке.

— Ох, батя-наказной! — гаркнул он на весь двор. — Ну вы и даёте! Мы уж думали, татары опять напали, так в избе грохотало! Хотели было на помощь бежать, да Остап не пустил. Говорит: «Там Семён другую тактику отрабатывает — рукопашную, на земле!».

Казаки загоготали, толкая друг друга локтями.

— Весь острог не спал, Семён! — поддакнул другой мужик. — Стены ходуном ходили! Ты бы хоть пожалел постройку, войсковое добро всё-таки!

Я почувствовал, как краска бросилась мне в лицо, но тут же взял себя в руки. Белла же ничуть не смутилась. Она гордо вскинула подбородок, поправила волосы и смерила зубоскалов уничтожающим взглядом.

— Завидуйте молча, казачки, — бросила она им звонко. — А то языки отсохнут.

Я обнял её за плечи, прижимая к себе.

— Слышали? — сказал я своим громким командным голосом, но с улыбкой. — Марш работать! А насчёт тактики… Митяй, держись подальше от моей избы по вечерам. Целее будешь.

Смех стал ещё громче, но теперь он был добрым. Без злобы. Мы стали «своими» окончательно. И в этот момент я понял: Григорий может угрожать сколько угодно, но этот раунд, как и саму эту ночь, мы выиграли вчистую.