Дикое поле

Глава 18

Но…

Но старый волк не стал ждать. В тот момент, когда копыта уже нависли над ним, готовые вбить его в грязь, Тихон Петрович сделал то, чего от него никто не ждал. Он не стал блокировать. Он не побежал.

Он упал.

Резко, как подкошенный, он ушёл в перекат, пропуская смертоносную сталь в сантиметре над своей седой макушкой. И пока Ибрагим, провалившись в замах, пытался восстановить равновесие, сабля сотника свистнула внизу, у самой земли.

Сухой, страшный звук удара по живому.

Тихон Петрович подрезал коню сухожилия на передних ногах. Жестоко? Да. Эффективно? Абсолютно.

Конь дико заржал и рухнул мордой вперёд, сбрасывая седока. Ибрагим вылетел из седла, кувыркнулся, громыхая доспехами, и проехал по грязи пару метров, едва не сбив с ног своих же солдат.

— А-а-а! Сдохни!!! — я всадил острие чекана в висок одному из своих противников, крутанулся волчком и рубанул второго по ноге. — Пустите, суки!!!

Третий янычар повис на мне, пытаясь повалить, но я ударил его навершием рукояти в зубы, выгадывая драгоценные секунды, чтобы посмотреть на дуэль.

Тихон Петрович тяжело поднимался с колен. Каждый вдох давался ему с трудом. Возраст брал своё, каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий.

Ибрагим уже был на ногах. Он отшвырнул щит, который мешал ему двигаться, и перехватил ятаган двумя руками. В его глазах больше не было высокомерия аристократа. Там была ярость зверя и уважение к противнику.

Они сошлись.

Это был неравный танец. Молодость, сила, скорость против опыта, хитрости и упрямства.

Ибрагим крутил «мельницу», его клинок порхал, как бабочка, и жалил, как шершень. Сотник едва успевал парировать. Искры летели снопами. Такая фееричная битва выглядела так, словно сцена из исторического голливудского блокбастера XXI века от Ридли Скотта, усиленная применением технологии bullet time.

Старик отступал, шаг за шагом пятясь к избе атамана.

— Шайтан! — выдохнул Ибрагим, нанося серию быстрых, колющих ударов.

Сотник отбил один, второй, третий… На четвёртом он споткнулся о труп.

Мгновенная запинка. Роковая ошибка.

Ибрагим увидел брешь. Он не стал бить красиво. Он просто, без затей, ткнул ятаганом вперёд. Прямой, точный удар в живот.

Я закричал, но мой крик утонул в лязге металла.

Ятаган вошёл в тело Тихона Петровича.

Время остановилось. Я видел, как расширились глаза сотника. Видел, как клинок вышел из его спины, грязный и красный.

Это был конец. Шах и мат.

Но Тихон Петрович играл по правилам, которые туркам были неведомы. Это были правила русской драки насмерть: если умираешь — забери врага с собой.

Вместо того чтобы отшатнуться, упасть или попытаться выдернуть клинок, сотник сделал шаг вперёд.

Он насадил себя на сталь глубже. Прямо по рукоять.

Ибрагим опешил. В его глазах мелькнул первобытный ужас. Он не мог понять, почему этот старик не падает, почему он прёт на него, как зомби, нанизываясь на лезвие, чтобы сократить дистанцию до расстояния поцелуя.

Этого мгновения замешательства хватило.

Лицо Тихона, посеревшее, перекошенное от боли, оказалось вплотную к лицу молодого турка.

— Вместе пойдём… — прохрипел сотник, брызгая кровью в лицо врагу и рассмеялся зловеще.

И его рука с саблей взметнулась в последнем, запредельном усилии.

Удар был не сильным, инерции почти не было. Но он был хирургически точным. Лезвие вошло в шею Ибрагима прямо над воротом кольчуги, медленно вдавливаясь до упора. Что-то хрустнуло. Турок дёрнулся, обмяк, а потом рухнул мешком к ногам своего убийцы.

Тихон Петрович покачнулся. Он разжал пальцы, выпуская рукоять сабли. Ноги его подкосились.

— Батя-я-я!!!

Я сломал сопротивление последнего янычара, просто снеся ему полчерепа диким, размашистым ударом, и рванул к крыльцу, перепрыгивая через тела.

Вокруг что-то изменилось. Янычары, видевшие смерть своего командира, оцепенели. В их программе произошел сбой. Непобедимый Ибрагим был убит не в честном поединке равных, а загрызён старым, умирающим волком.

Бросив свою саблю и чекан рядом, я подхватил сотника за мгновение до того, как он коснулся земли. Он был тяжёлым, но сейчас он казался мне невесомым, как ребёнок.

Я опустился на колени прямо в кровавую грязь, укладывая его голову себе на колени.

Из его живота торчала рукоять турецкого ятагана. Кровь хлестала тёмными, густыми толчками. Я, человек с медицинским прошлым, сразу поставил диагноз. Повреждение печени, возможно — крупных сосудов. Массивная кровопотеря. Шансов — ноль целых, ноль десятых.

— Тихон Петрович… Батя… — мой голос дрожал, срываясь на визг. Я пытался зажать рану вокруг клинка руками, но кровь просачивалась сквозь пальцы, горячая и липкая.

Он открыл глаза. Они уже подёрнулись мутной пеленой, взгляд блуждал, но на секунду сфокусировался на мне.

— Семён… — прошелестел он. Каждый вдох давался ему с булькающим хрипом. Изо рта текла струйка крови, теряясь в седой бороде.

— Я здесь, батя. Я здесь. Сейчас Прохора… Сейчас зашьём…

Сотник слабо качнул головой.

— Не надо… Отбегался…

Его рука, шершавая, мозолистая, в брызгах свежей крови, нащупала мою ладонь. Он сжал её. Слабо, но я почувствовал в этом пожатии последнюю волю, последний приказ, который был важнее всех указов из Москвы.

— Держи… острог… — он судорожно глотнул воздух, пытаясь набрать кислорода для последних слов. — Сынок… Не сдай…

Его пальцы, сжимавшие мою руку, дрогнули и разжались. Глаза застыли, уставившись в чёрное, прокопчённое небо, где среди дыма всё ещё равнодушно сияли звёзды. Грудь опала и больше не поднялась.

Он ушёл.

Умер не в постели, не от старческой немощи, которой так боялся, а как доблестный воин XVII века. Разменяв свою угасающую нить жизни на жизнь лучшего противника врага.

Я сидел секунду, оглушённый тишиной, которая вдруг образовалась в центре битвы. Казалось, даже огонь перестал трещать.

В моей голове что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Что-то из прошлой жизни продавца бытовой техники Андрея…

Я провёл ладонью по лицу Тихона Петровича, закрывая ему глаза.

— Спи, батя, — прошептал я. — Смена принята.

Я медленно поднялся с колен. Взял с земли свой чекан и вставил его в кожаную петлю на поясе. Также я поднял саблю, скользкую от крови, которая теперь казалась убийственным продолжением моей руки.

Вокруг подоспели мои казаки. Бугай, злостно стискивающий топор. Захар, с мясницкого протеза которого капало нечто красное и густое, напоминая жуткие сцены из слэшеров. Другие мужики.

Они видели смерть сотника. Они видели, как пал их «отец». В обычной ситуации XXI века это, пожалуй, могло бы сломать мораль, вызвать панику и бегство. «Шеф всё, конец, всё пропало!».

Но не здесь. Не с этими людьми.

Я увидел их глаза. В них не было страха. В них зажёгся тот же огонь, что сжигал меня изнутри. Огонь абсолютного, чистого бешенства.

— Батю убили… — пророкотал Бугай. Это был не плач. Это был приговор.

Я повернулся к янычарам. Они стояли в десятке метров, всё ещё переваривая гибель Ибрагима.

Я посмотрел на них, и они, эти закалённые в боях убийцы, попятились. Потому что в моих глазах больше не было ничего человеческого. Ни расчёта, ни страха, ни жалости. Там была только ледяная пустота. Пустота, которая требовала заполнения. Заполнения их жизнями.

Я поднял саблю над головой. Молча.

— Ре-е-ежь!!! — вырвалось из моей глотки. Это был не приказ. Это был спусковой крючок.

И острог взорвался.

— Ур-р-а-а-а!!! За Батю! — взревел Бугай, бросаясь вперёд, как носорог.

— Смерть!!! — визжал Захар, врезаясь в толпу врагов со своей стальной «рукой», кромсающей всё на своём пути.

Казаки, забыв про усталость, про раны, про численное превосходство врага, бросились в атаку. Это была уже не оборона. Это была бойня. Состояние аффективной ярости — это когда отключаются болевые рецепторы и инстинкт самосохранения, а мозг оставляет только одну функцию: уничтожать.

Я шёл в первом ряду. Я не фехтовал. Я рубил. Рубил руки, головы, ключицы. Каждый удар — за Тихона Петровича. Каждый выпад — за Степана. За Федьку. За Беллу. За каждый чёртов час, который я потратил на то, чтобы построить здесь хоть что-то живое.

Янычары дрогнули. Фанатизм столкнулся с безумием, и безумие победило. Они пятились, спотыкаясь о трупы, их строй ломался под напором «лысой» лавины, которая не хотела жить, а хотела убивать.

Я видел страх в глазах врагов. Настоящий животный страх перед демонами, в которых мы превратились.

— Никого не щадить! — орал я, разрубая очередного турецкого бедолагу. — В землю их всех!

Эта ночь не закончится рассветом. Она закончится либо нашей смертью, либо горой их трупов. И я сделаю всё, чтобы гора была повыше.

В сложных процессах, будь то бизнес, институциональная система государства или война, иногда наступает момент, когда прежняя логика перестаёт работать. Система теряет равновесие, и дальше возможны только два пути: быстрый распад или резкая сборка в новом качестве. Такой момент называют точкой бифуркации.

Смерть Ибрагима стала именно такой точкой.

Его тело, всё ещё с выражением удивления на лице, валялось в грязи безвольным мешком у ног мёртвого Тихона Петровича. Эта картинка прожгла сетчатку янычар похлеще лазера. Их «золотой мальчик», их несокрушимый ага, который вёл их за славой и трофеями, был убит, как самый обычный смертный.

Это нарушало их картину мира. Это ломало их скрипт.

Я видел, как дрогнул их строй. Нет, они не побежали сразу. Обстрелянные вояки так не делают. Но тот монолитный напор, тот фанатичный драйв, с которым они давили нас последние часы, вдруг исчез. Появилась заминка. Секундная пауза, когда мозг пытается обработать критическую ошибку: «Вожака нет».

И именно в эту секунду, в этот крошечный зазор между их растерянностью и нашей яростью, вклинился Карл Иванович.

— Все ко мне!!! — голос фон Визина, сорванный, но всё ещё мощный, как корабельный ревун, перекрыл стоны и лязг. — В клин!

Ротмистр, залитый кровью так, что его кираса стала бурой, поднял свой палаш. Он понял момент. Он, старый наёмник, кожей почувствовал запах страха, идущий от врага.

— В атаку! За Веру и Государя! Дави гадину!!!

Это был не красивый парадный маневр. Это был жест отчаяния. Рейтары, перемешанные с чумазыми, озверевшими «лысыми» из моего десятка, сбились в кучу. Мы не строились. Мы просто сжались в единый кулак, ощетинившийся железом.

— Вперёд!!!

И мы ударили.

Я оказался на самом острие. Не потому что я герой. А потому что я был в боевого исступления, и тормоза у меня выгорели ещё на стадии, когда я увидел рану Беллы.

Моё сознание сузилось до размера прицельной планки. Исчезли запахи, исчезли звуки. Осталась только механика.

*Входящий сигнал: * Белая шапка слева.

*Действие: * Блок саблей. Жёсткий, с оттягом.

*Ответ: * Выпад. Острие входит в горло.

*Результат: * Минус один.

*Входящий сигнал: * Тень справа. Замах.

*Действие: * Шаг вперёд, сокращение дистанции. Удар чеканом в лицо.

*Звук: * Хруст лицевых костей.

*Результат: * Минус два.

Я работал как автомат на конвейере смерти. Мой мозг отключил эмоции, оставив только чистую, звериную эффективность. Я не чувствовал усталости. Мышцы, наверное, рвались от перенапряжения, руки дрожали от отдачи при каждом ударе, но гормональный коктейль, который впрыснула в кровь моя эндокринная система, работал лучше любого энергетика.

Мы врубились в их ряды, как ледокол в льдину.

Янычары, ошеломлённые внезапной контратакой тех, кто должен был уже умолять о пощаде, попятились.

— Навались! — ревел где-то сбоку Бугай.

Я скосил глаза на долю секунды. Мой здоровяк потерял топор. Сломалось топорище или застряло в чьём-то ухе — неважно. В его огромных лапищах был обломок оглобли. Толстый, осклизлый от крови кусок дерева с рваным краем.

Бугай работал им как цепом.

— Х-х-ха! — выдыхал он с каждым ударом.

Оглобля опускалась на головы турок с глухим, чавкающим звуком и с хрустом, как при колке грецкого ореха, от которого мутило даже меня. Шлемы сминались, как консервные банки. Черепа лопались, как переспелые арбузы. Бугай шёл напролом, не замечая скользящих ударов ятаганов по своему телу. Он был воплощением русской былинной силы, беспощадной к врагу.

А с другого фланга кошмар наводил Захар.

Если Бугай был молотом, то Захар был скальпелем. Ржавым, зазубренным скальпелем маньяка.

Его протез-крюк мелькал в воздухе серебристой молнией. Он не просто убивал. Он калечил. Он вспарывал животы, рвал лица, цеплял врагов за ключицы и дёргал на себя, под удар сабли.

Вокруг него образовалась пустота. Турки шарахались от однорукого демона. В их глазах я читал иррациональный ужас. Одно дело — умереть от пули или сабли. Другое — быть выпотрошенным железной клешнёй человека, который смеётся, когда в него тычут ножом.

— Что, не нравится⁈ — визжал Захар, брызгая слюной и кровью. — Идите к папке! Я вас всех обниму!

Враг дрогнул окончательно.

Психология толпа — страшная вещь. Стоит одному показать спину, как десяток последуют за ним. А за десятком побежит сотня.

Янычары, элита османов, «Новое войско», начали пятиться. Шаг назад. Два. Удары стали неуверенными, вялыми. Они больше не хотели нас убить. Они хотели жить.

— Бегут!!! — заорал кто-то охрипшим от натуги голосом. — Гниды бегут!!!

Давка началась у пролома. То самое узкое место, через которое они так бодро влезали внутрь, теперь стало бутылочным горлышком мясорубки.

Они давили друг друга. Они бросали щиты, лестницы, раненых товарищей. Заторы из тел росли мгновенно. Те, кто был сзади, напирали на передних, пытаясь вырваться из этого проклятого двора, где каждый метр земли хотел их крови.

— Огонь!!! — рявкнул фон Визин.

Рейтары, те, у кого в суматохе хватило ума перезарядить пистоли, и наши стрелки ударили в спины.

Никакого рыцарства. Никаких «дуэльных кодексов». Это была утилизация. Мы стреляли в затылки, в спины, в «жепы». Мы выкашивали их, как сорняк.

Я добрался до пролома. Моя сабля от постоянных взмахов казалась уже такой тяжёлой, как могильная плита, или нет… как масса вещества нейтронной звезды размером с напёрсток. Дыхание срывалось на свист, в лёгких словно насыпали битого стекла.

В проломе застрял янычар. Молодой парень, потерявший шапку. Его прижали свои же к острым обломкам брёвен. Он обернулся, увидел меня, надвигающегося на него с окровавленным клинком, и что-то закричал. Про маму, наверное.

Я не слушал.

Удар. Короткий, без замаха.

Он обмяк, освобождая проход.

Мы выдавили их. Как гной из раны. Остатки турецкого корпуса выплеснулись за пределы стен, в предрассветную степь, оставляя за собой шлейф из трупов и брошенного оружия.

— Не преследовать! — скомандовал ротмистр фон Визин, опираясь на свой палаш. Он шатался. Из-под его кирасы текла тёмная струйка. — Сил нет… Далеко не уйдут…

Это было правильное решение. Бежать за ними в степь — самоубийство. Да и у них где-то там были кони. А мы еле стояли на ногах.

Я остановился у края пролома, упёршись лбом в холодное, шершавое бревно. Сабля выпала из разжавшихся пальцев и звякнула о какой-то шлем под ногами.

Руки тряслись. Не мелкой дрожью, а крупной, амплитудной тряской, как у алкоголика с жесточайшего похмелья. Ноги были ватными. Меня повело, и я сполз по стене вниз, прямо в грязь, перемешанную с кровью.

Всё стихло.

Это было самое страшное.

После многочасового рёва, грохота выстрелов, лязга стали и криков умирающих тишина ударила по ушам, как контузия. Она была плотной, физически ощутимой.

Только треск. Сухой, уютный трёск догорающей конюшни. И редкие, слабые стоны тех, кому не повезло умереть сразу.

На востоке небо начало сереть. Рассвет не принёс облегчения. Солнце вставало тусклым, блёклым, словно ему было стыдно освещать то, что мы натворили за эту ночь.

Свет выхватывал из полумрака детали. Гора трупов у крыльца. Тело Ибрагима с открытыми стеклянными глазами. Тело Федьки без головы. Степан, свернувшийся калачиком. И батя… Тихон Петрович лежал там, где я его оставил, спокойный, будто спал, с навсегда застывшим выражением суровой решимости на лице.

Я посмотрел на свои руки. Они были чёрными от запёкшейся чужой крови. Под ногтями — красная кайма. Одежда превратилась в лохмотья.

Живой. Я живой! Я-я-я живо-о-ой!!!

Эта мысль должна была принести радость. Дофамин. Эйфорию победителя.

Но внутри было пусто. Выжженное поле. Чёрная дыра, куда провалились все эмоции. Я чувствовал себя не героем, а выпотрошенной тряпичной куклой.

Рядом тяжело опустился Бугай. Он всё ещё сжимал в руке окровавленный обломок оглобли, словно боялся, что если отпустит, то упыри вернутся. Его лицо было одной сплошной гематомой, нос свернут набок.

Он посмотрел на меня. Попытался улыбнуться разбитыми губами, но получилась жуткая гримаса.

— Семён… — прохрипел он. — Они ушли…

— Ушли, Бугай, — мой голос звучал чужим, скрипучим, как несмазанная телега. — Совсем ушли. Сломались духом.

— Мы их… сделали…

— Сделали.

Я закрыл глаза и прислонился затылком к бревну. Картинки боя всё еще мелькали перед внутренним взором флешбеками. Белла с окровавленным боком… Батя-сотник, насаживающий себя на ятаган…

Цена. Какая же чудовищная цена за этот проект…

Мы выжили. Острог устоял. Предсмертная просьба моего наставника выполнена.

Но это не было похоже на победу. Это было похоже на то, что нас прожевали и выплюнули, потому что мы оказались слишком костистыми и ядовитыми.

— Выжили… — прошептал я в пустоту наступающего утра.

А где-то там лежала раненая Белла. И я молился всем богам этого и того мира, чтобы у Прохора руки росли из плеч, а не из того места, где они были обычно. Потому что если она умрёт… я сожгу этот мир дотла.

Солнце коснулось края степи, освещая сотни тел в белых шапках, устилающих двор и ров. День начинался. Жизнь, вопреки всему, продолжалась.

Утро не принесло облегчения. Оно принесло разбор последствий.

Солнце, ленивое и бледное, словно ему самому было тошно смотреть вниз, выползло из-за горизонта и безжалостно высветило то, что ночь милосердно скрывала тенями. Острога не стало. Был набор дымящихся развалин, огороженный тем, что когда-то называлось частоколом, а теперь больше напоминало гнилые зубы Эдварда Фёрлонга, «мальчишки из Терминатора 2», после долгих лет сидения на мете.

Я шёл по плацу, и мои сапоги хлюпали. Земля напиталась кровью настолько, что перестала её впитывать, превратившись в бурую, чвакающую кашу.

Это был самый страшный утренний обход в моей жизни. Я шёл и считал.

Раз — тело казака в разорванной рубахе, лицо превращено в месиво.

Два — рейтар в помятой кирасе, из спины торчит обломок копья.

Три — наш необстрелянный, совсем мальчишка, сжимает в мертвой руке нож, который он так и не успел пустить в дело.

Каждый третий.

По моим грубым прикидкам, мы потеряли треть личного состава безвозвратно. Ещё примерно треть — раненые, от лёгких царапин до тех, кто отходит в мир иной прямо сейчас, на руках у товарищей. «Лысый десяток», моя гвардия, поредел примерно на наполовину.

Я перешагнул через груду тел янычар. Их никто не считал. Их здесь лежали сотни — белые и серые халаты, переплетённые конечности, остекленевшие глаза, смотрящие в небо с немым вопросом: «За что нам заплатили, если мы не можем это потратить?».

— Семён… — тихий оклик окликнул меня у крыльца избы атамана.

Там, где бой был самым жарким, стоял плотный круг выживших. Казаки стояли молча, опустив головы, сняв шлемы и шапки. Бугай тоже держал в руках свою шапку, комкая её огромными, разбитыми пальцами, по его грязному, залитому чужой кровью лицу текли слёзы, прокладывая светлые дорожки в копоти.

Я подошёл к ним. Круг расступился.

Тихон Петрович лежал на досках настила, которые кто-то заботливо подстелил под него, чтобы тело не лежало в грязи. Ятаган из него уже вытащили. Рана в животе зияла страшным, чёрным провалом, но лицо сотника было спокойным. Даже умиротворённым. Морщины разгладились. Он выглядел так, словно просто прилёг отдохнуть после тяжелой смены.

Вокруг него не было истерики. Не было «бабьего воя». Была суровая, мужская тишина. Тишина сирот, которые вдруг поняли, что теперь они за старших.

Я посмотрел на его руки, сложенные на груди. На мозоли от сабли. На шрамы. Он был фундаментом этого места. А теперь фундамент уничтожен, и вся тяжесть крыши легла на наши плечи.

— Спи, Батя, — прошептал я, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком. — Смену сдал.

И в этой тишине скрип дверных петель прозвучал как выстрел.