Дикость

Глава 12

Девон

Пока папа работает над частоколом, я вырезаю из дерева небольшую ветку. Делаю из неё крест, чтобы повесить на стену у кровати. В память о Пич. Не знаю, был ли наш ребёнок мальчиком или девочкой, но чувствую, что это девочка. Назвала её Пич.

Прошло две недели с нашей потери. Часами сижу, доводя крест до идеала. Вырезала даже имя. Вешаю его на стену — и слёзы накатывают с такой силой, что в конце концов проваливаюсь в беспамятство.

— Тебе нужно поесть.

Моргаю, прогоняя сон, в замешательстве морщусь. На улице уже темно. Сколько я проспала?

Беру дымящуюся миску с тушёной медвежатиной — от неё меня больше не тошнит. Живот урчит, я благодарно съедаю всё.

Краем глаза наблюдаю, как папа раздевается после тяжёлого дня. Он скидывает всё до трусов, и я не могу оторвать взгляд от его тела, выточенного трудом. Физическая работа превратила его в Адониса. Кажется, моё сердце бьётся впервые за долгие дни.

Смотрю, как он подходит к двери, вставляет толстую ветку в щель — импровизированный засов. Прочно. Ни один хищник не пройдёт.

— С частоколом покончено, — говорит он, роясь в пещере в поисках чего-то.

Откусываю ещё кусок мяса, улыбаюсь. — Правда? Отлично. И ворота тоже?

Кивает. — Медведям не пройти.

Он не упоминает людей. Улыбка сходит с моих губ.

Возвращается с одной из последних оставшихся бутылок спиртного. Доедаю тушёнку, пока он подбрасывает в очаг дрова. Забирает мою пустую миску, ставит на стол. Затем неторопливо подходит.

Огонь отбрасывает на его тело восхитительные, пляшущие тени. Чёрные боксёрки обтягивают внушительный член, который сейчас даже не возбуждён. Жар разливается внизу живота, я краснею. Последним, кто был во мне, был Иезекииль. Меня пробирает дрожь.

— Что случилось? — в его голосе беспокойство. Он делает глоток.

Протягиваю к нему дрожащую руку.

— Просто вспомнила… как Иезекииль… — замолкаю, снова дрожу.

— Выпей, детка.

Наши взгляды встречаются. Я глотаю жидкий огонь. Он обжигает на пути вниз, прямо к тому месту, где больше не живёт наш ребёнок.

От этой мысли делаю ещё глоток. И ещё. И ещё.

Бутылку вырывают у меня из рук. Папа жадно пьёт из неё, возвышаясь надо мной, его взгляд прикован к моей обнажённой груди.

Тянусь за бутылкой — он отдаёт. Мы передаём её друг другу, пока всё моё тело — нет, вся душа — не воспламенится.

— Не хочу, чтобы он был последним, кого я помню, — выпаливаю сквозь слёзы.

Он допивает, швыряет бутылку на медвежью шкуру. Срывает с себя боксёрки — его член тяжёлый, готовый. Я откидываюсь на подушки, раскрываюсь перед ним.

Он ложится на меня, но не входит. Вместо этого целует шею.

По-хозяйски.

Голодно.

По-звериному.

Будто пытается пометить меня зубами.

Всхлипываю. Тело дрожит от желания, чтобы он вошёл и стёр всё. Его член трётся о мой клитор, в голове кружится.

Наши губы наконец встречаются. Он целует так, будто ему нужно моё дыхание, чтобы жить.

Мой отец. Мой лучший друг. Мой любовник.

Он входит в меня внезапно. Без предупреждения.

Всего один толчок — и я дома. Мы созданы друг для друга. Идеальная пара. Впиваюсь ногтями в его плоть, целую в отчаянии. Его мощные бёдра врезаются в меня, ублажая, избавляя от душевной боли. В этот момент не существует ничего, кроме нас.

Он течёт по моим венам жарче, чем выпитый алкоголь.

С ним я чувствую не одно, а всё сразу:

Любовь. Страсть. Тьму. Свет. Правильность. Грех. Грусть. Счастье. Ярость.

Всё.

Его пальцы касаются моего клитора. Качаю головой.

— Просто трахни меня.

Он рычит.

— Чёрт возьми, нет. Ты кончишь, детка. С меня хватит этих игр.

Не понимаю, о чём он. Но в тот миг, когда он прикасается к нужному месту, мне становится всё равно. Он знает меня лучше, чем я сама. Мне нужно исчезнуть.

Его пальцы мастерски ласкают меня. Скоро я теряю контроль. Выгибаюсь на матрасе, кричу от удовольствия.

Оргазм сокрушителен. Он смывает всё зло, что преследовало меня. Его зубы впиваются мне в горло, кусают так больно, что я стону. По лицу текут слёзы — слёзы освобождения.

Он со стоном изливается. Горячая, взрывная сперма заполняет меня изнутри.

И я эгоистично молюсь о новом ребёнке. Не чтобы заменить Пич. Чтобы начать семью с ним.

Кончив, он выходит, ложится рядом. Его пальцы выводят узоры на моей груди, животе. Смотрю на его лицо — расслабленное, счастливое.

— Ты любишь меня так же, как любил маму? — шепчу.

Он проводит большим пальцем по моим губам.

— Сначала я очень любил твою маму. Но со временем… разлюбил. Мы просто перестали понимать друг друга. Я хотел любить. Заставлял себя. Но я не был влюблён.

Наклоняется, целует меня.

— А в тебя? Я чертовски влюблён. Так сильно, что слов нет. Это не чувство — это буря, что сметает всё на пути. Я не могу её остановить. Не был готов. Знаю только — это лучшее и самое страшное, что случалось со мной.

Хмурюсь.

— Почему страшное?

Опускает ладонь на мою грудь, сам хмурится.

— Потому что я никогда не чувствовал, что не могу жить без кого-то. То, что у нас есть, не имеет смысла за пределами этих стен. Это против всех правил, законов, логики. И я виновен по всем статьям. Но, несмотря на риск, я ныряю в омут с головой. Не думаю о последствиях. Знаю лишь одно: хочу тебя. Если для этого нужно навсегда остаться здесь — останусь. Не хочу возвращаться в мир, где нас назовут мерзостью. И это пугает. Когда я думаю, что я сорокалетний мужчина, спящий с семнадцатилетней дочерью… в голове всё переворачивается. Я каждый день веду эту войну с совестью. А то, что я так легко отказываюсь от той части себя, которой есть дело до мнения других… значит, я теряю себя. Я уже не тот человек, что пригнал сюда фургон. Я зверь, рождённый дикостью. Беру то, что хочу. А хочу я тебя.

Слёзы катятся из уголков глаз.

— Тебе не нужно было меня брать. Я сама отдалась. Я твоя. Здесь или там. Всегда была твоей.

Улыбается, наклоняется, целует сосок. Его дыхание обжигает.

— Завтра я выслежу того ублюдка. А потом вернусь и буду заниматься с тобой любовью, пока снова не забеременеешь. Не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Да поможет мне Бог, я убью каждого, кто посмеет на тебя посмотреть. Ты — мой секрет. Всё, что у меня есть. Никто не заслуживает быть в твоём присутствии. Моя.

В его словах нет игривости. Он абсолютно серьёзен. Одна мысль о том, чтобы увидеть другого человека, пугает. Я чувствую себя в безопасности только с ним.

— Обещаешь?

Он хватает мой мизинец своим.

— Клянусь жизнью. Потому что если что-то встанет между нами и причинит тебе боль — моя жизнь больше не будет иметь смысла.

Папа собирает сумку. Еда. Оружие. Всё, что нужно для охоты. Когда готово, ведёт меня к нашему первому лагерю. Пока он роется в фургоне, я работаю над повреждённым трейлером. Многое разбито, растаскано животными. С терпением святой медленно вытаскиваю всё наружу.

В глубине трейлера есть ещё что-то. Он почти раздавлен пополам, но я достаточно мала, чтобы протиснуться сквозь помятый металл. Темно, если не считать лучей солнца, пробивающихся через дыры.

В первой пластиковой коробке — одежда. Достаю одну вещь, подношу к свету. Узнаю. Платье с оборками — я была в нём на фотографиях, когда нам с Дрю было по три. На глаза наворачиваются слёзы. Мама сохранила его. Несмотря на свою отстранённость, она забрала эти воспоминания с собой.

Воспоминания о нас с Дрю.

Платье такое красивое. Оно идеально подошло бы Пич.

В горле ком. Сглатываю. Кладу платье обратно, закрываю крышку. Как-нибудь разберу.

В следующей коробке — книги и тетради. Мои. Радостно вскрикиваю, достаю несколько романов. Нахожу пенал и тетрадь, в которой собиралась писать. Жадно набиваю руки, закрываю крышку. За остальным вернусь позже.

С трудом выбираюсь наружу с добычей.

Выхожу — вижу, как папа сидит на камне, свежует кролика.

— Можешь сохранить шкуру? — подхожу ближе. — Думаю, смогу использовать, как медвежью.

Поднимает на меня взгляд. По тыльной стороне его ладони стекает кровь. Ухмыляется, кивает. Здесь, в глуши, на фоне снега, снимающий шкуру с добычи, он выглядит совершенно диким. Сердце учащённо бьётся. Он так красив, что смотрелся бы на обложке романа или в календаре «Горячие парни Аляски».

И он мой.

— Ты покраснела.

Прикусываю губу, пожимаю плечами.

— Просто думаю, какой ты сексуальный.

Приподнимает тёмную бровь.

— Взаимно. — Подмигивает. В груди трепещет. — Что там у тебя?

Улыбаюсь, сажусь рядом на камень.

— Книги. Блокнот. Буду писать.

Наклоняется, целует в висок.

— Ты сияешь. Счастлива?

— Прямо сейчас — да. Счастливее, чем могла представить.

— Хорошо. Я тоже.

Он заканчивает с кроликом, мы возвращаемся. Протягивает мне шкурку — начинаю её обрабатывать. Нужно будет размять, смазать оставшимся медвежьим жиром. Мне не терпится собрать коллекцию мягких шкурок. Они пригодятся, когда у нас будет ребёнок.

Сижу в кресле, напеваю старую песню, которую часто слушала с мамой по радио.

Чувствую, что папа наблюдает. Он хмурится, нарезая мясо для ужина.

— Что? — спрашиваю, чувствуя, как кровь приливает к шее. Он был внутри меня столько раз, что сбилась со счёта. А я всё ещё краснею, когда он смотрит на меня так, будто хочет поглотить.

— Мне нравится, когда ты поёшь.

Улыбаюсь, продолжаю заниматься делом, стараюсь вспомнить все песни — потому что ему нравится.

Когда мы оба закончили, он кипятит воду.

— Прежде чем уйду, хочу искупать тебя. — Его голос хриплый, грубый. Это музыка для той части меня, что не может насытиться чудовищем в нём.

Пока он возится с водой, я раздеваюсь догола. Его жадный взгляд скользит по моему телу. Он садится на стул, ставит дымящийся котёл на стол.

— Присаживайся, Пип. — Хлопает себя по колену.

Подхожу. Он помогает усесться верхом на его бёдра. Моё лоно обнажено, беззащитно. Хочется попросить его заполнить это пространство пальцами. От этих мыслей румянец заливает грудь.

— Ты смущена? — откидывает мои волосы на одну сторону, расчёсывает пальцами.

— Возбуждена, — признаюсь.

Хищно улыбается. Я не боюсь.

— Я всегда возбуждён рядом с тобой.

Хватает моё запястье, направляет ладонь туда, где под джинсами пульсирует его эрекция.

— Видишь.

Но вместо того чтобы коснуться меня там, где я хочу, он смачивает и выжимает тряпку. Медленно проводит обжигающе горячей тканью по моей коже. Шиплю от жара, но мне приятно — потому что это он.

Вода быстро остывает. Он проводит тряпкой по груди — соски твердеют, как камешки. Наклоняется, высовывает язык, пробует один на вкус.

— Твои маленькие соски — мои любимые. Люблю брать их в рот, — горячо выдыхает мне в грудь.

Всхлипываю, запускаю пальцы в его растрёпанные волосы.

Он заставляет поднять руки, промывает их, спускается к животу. Дыхание перехватывает, когда его пальцы задерживаются на нём. Мы оба молчим, осознавая потерю. Горячие слёзы текут по щекам, попадают ему на руку.

Он кладёт тряпку на стол, обхватывает мои щёки ладонями. Его губы прижимаются к моим, затем он слизывает слёзы, как лев свою львицу. Откидываю голову, позволяю ему унести боль.

Когда я чиста и суха, он продолжает облизывать челюсть, спускается к горлу. Его ладони блуждают по телу, будто метят территорию, проверяя на раны.

Забота и одержимость в равной мере.

— Моя, — бормочет он. Затем его пальцы оказываются именно там, где я хочу, а губы целуют шею.

Один палец проникает в меня. Быстро следует второй. Основанием ладони он трётся о мой клитор, пока трахает пальцами.

— Всегда такая мокрая для меня. Хорошая девочка.

Хнычу, ёрзаю под его рукой. Ощущения всепоглощающи. Мне нравится, как он входит в меня каждый раз. Разрушает. Оскверняет. И я люблю это чувство.

Его рука сжимает мою маленькую грудь, другая ласкает изнутри. Реальность ускользает. Я растворяюсь.

Кончаю бурно, с криком. Слаба, голова кружится, почти плачу от удовольствия, пока он держит.

Относит нас в постель, укладывает перед собой. Жадно смотрю, как он срывает с себя рубашку, обнажая каменную грудь. Грудные мышцы напряжены, пресс подрагивает. Слюнки текут от желания провести языком по твёрдым V-образным мышцам, что ведут к его члену — тому, что владеет мной.

Я раскрыта. Жду. Возбуждение нарастает, потребность почти невыносима.

Он быстро раздевается — не так быстро, как хотелось бы. Как только с него слетают джинсы и боксёрки, мой взгляд устремляется на его член. Длинный. Толстый. С прожилками. Знаю по опыту — в руке он как бархат. Мягкий снаружи, твёрдый внутри.

Пахнет солью, мускусом, им. В животе урчит от желания.

Он хватает меня за лодыжку, целует косточку. Затем медленно проводит горячими поцелуями вдоль икры к внутренней стороне колена. Когда его борода щекочет внутреннюю поверхность бедра, я стону. Он целует от самого начала до клитора. Там целует так непристойно, что заставил бы покраснеть кого угодно.

Отчаянно. Жадно. Сосёт, будто хочет вырвать и проглотить.

Я всё ещё так чувствительна после оргазма, что кончаю с его именем на губах.

Его поцелуи продолжаются вдоль живота, между грудей, к губам. Его язык проникает в мой рот в тот самый миг, когда его член входит в меня. Стону от неожиданности, но он не даёт опомниться.

Как дикий зверь, он прижимается ко мне. Слова похвалы, клятвы любви слетают с губ, пока наши тела сливаются.

Я одновременно везде.

Я нигде, кроме как здесь.

В голове — какофония мыслей и неконтролируемых ощущений, пока он показывает, что значит быть связанными. Сплетёнными воедино. Тугим узлом между мужчиной и женщиной. Узлом, который не развязать.

Мы уже не ищем острых ощущений. Не просто хотим почувствовать себя хорошо. Мы влюблены.

Безумно. Глубоко. Отчаянно. Болезненно.

Я умру без него.

Теперь понимаю его слова.

Нельзя выжить, когда вторая половина сердца истекает кровью. Они связаны — значит, и ты истекаешь.

Он рычит от наслаждения. Жар обжигает изнутри. Я снова молюсь о ребёнке. Когда любовь так сильна, так реальна — происходят чудеса.

Я хочу своё чудо.