Дикость

Глава 6

Девон

Есть много трудностей, с которыми я научилась справляться в дикой природе. Голод. Холод. Страх. Но месячные... они просто убивают меня.

Мы здесь уже два месяца. И каждый раз, когда наступает эта неделя, я погружаюсь в такое болото физического дискомфорта и душевной хандры, что мне кажется, будто сама земля хочет меня проглотить.

Конечно, у меня есть небольшой запас тампонов, но это не спасает от вздутия, спазмов и чёртовой раздражительности, которая накатывает, как прилив.

А сейчас ещё и почти август. Днём стоит невыносимая жара. Во время моей личной «Недели акул» я провожу в прохладе пещеры больше времени, чем где-либо. Мои гормоны — это отдельный бунтующий лесной пожар, который я не в силах потушить.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдаю за отцом. Он работает над нашим домом. Уже срубил двадцать шесть деревьев. Я видела, как его тело преображалось с каждым днём тяжёлого труда. Он сейчас почти всегда без рубашки, в джинсах, низко сидящих на бёдрах, обрисовывающих каждую мышцу, что ведёт взгляд вниз, к тому месту, где скрывается его член. И это сводит меня с ума.

С той ночи, когда мы поссорились, я изо всех сил старалась вести себя «как надо». Папа старался ещё больше. Но напряжение между нами — живое, осязаемое. Мы оба это чувствуем. И оба делаем вид, что его нет. А ночами... ночами мы прижимаемся друг к другу так, как не должны прижиматься близкие родственники.

Я жажду его.

Сильнее, чем шоколада или любой другой недоступной теперь роскоши.

Я не хочу ничего из прошлого.

Я хочу его.

Хочу провести пальцами по его густой бороде и снова ощутить его губы на своих.

От одной этой мысли по коже пробегает жар, и я в раздражении хватаюсь за бутылку с водой. Живот урчит. Может, стоит поискать ягод, их довольно много. Я ломаю голову, как сохранить их на зиму. Папа соорудил несколько ловушек, чтобы экономить патроны. Мы уже пробовали белок и кроликов.

Если отбросить это запретное, тягучее напряжение между нами, жизнь здесь... почти хороша. Иногда поздно вечером мы говорим о маме, о Дрю, о Бадди. Но чаще просто молчим, находя утешение в тепле единственного человека, оставшегося у нас на всей земле.

— Думаю, дверь сделаем на восток, — говорит папа, втыкая топор в очередное бревно. Он поднимает мускулистую руку, вытирает пот со лба. Бицепс напрягается, пресс играет под загорелой кожей.

О, Боже.

Всё моё тело будто наэлектризовано. Я не могу избавиться от этой энергии, она гудит под кожей.

— Звучит неплохо, — рассеянно отвечаю я. Мой взгляд сам собой скользит вниз, к его ягодицам, когда он наклоняется, чтобы поднять топор. Парни из моего старого района никогда так не выглядели. Такими сильными. Мускулистыми. Потными.

Я вот-вот взорвусь.

Срываю с себя майку и ложусь на прохладный камень пещеры. Это немного снимает жар.

— Надень майку обратно, — папин голос звучит прямо рядом.

Я прикрываю глаза от солнца и вижу, что он стоит в проёме пещеры. Его взгляд, откровенный и тяжёлый, скользит по моей обнажённой груди.

— Мне жарко, — говорю я, надувая губы.

Он стискивает челюсти, отводит взгляд.

— Проверь ловушки у лагеря. Сними шкуру со всего, что попалось. Я продолжу расчищать площадку под фундамент. Скоро можно будет ставить каркас.

Я снова приподнимаюсь на локтях. Грудь набухла и чувствительна из-за месячных, и в странный момент я радуюсь, что она хоть немного увеличилась. Его взгляд снова падает на неё. Когда он облизывает губы, прежде чем отвернуться, моё сердце делает сальто в груди.

— Рубашку. Надень. Сейчас же.

Закатив глаза, я натягиваю майку и выползаю из пещеры. Топаю в сторону лагеря. Прошла всего пару сотен метров, когда понимаю — забыла нож. Раздражённо фыркнув, разворачиваюсь и иду обратно.

Папы нигде не видно. Подхожу к пещере и замираю.

Он лежит внутри, свесив ноги с камня. Джинсы спущены с мускулистых бёдер. У меня отвисает челюсть.

Он дрочит. Его кулак сжимает толстый, твёрдый член. Я заворожённо смотрю, как вены на его загорелом предплечье набухают с каждым движением. Это самое откровенное, самое волнующее зрелище, которое я когда-либо видела.

Он сжимает кулак всё быстрее, быстрее, и глухой стон вырывается из его груди. И в этот момент, сквозь шум крови в ушах, я различаю шёпот:

— Девон...

Я замираю, боясь, что он меня заметил. Но он этого не делает. Я смотрю, как густая, жемчужная сперма выстреливает ему на обнажённый, напряжённый пресс. Он начинает приподниматься, и я отскакиваю прочь, убегаю в чащу.

Должно быть, это и есть ад. Жаркий, невыносимый. Где тебя вечно дразнят тем, чего никогда не сможешь коснуться.

Каждый раз, когда папа отправляет меня по делам, я нахожу предлог ненадолго вернуться. Тайком. Надеясь застать его снова за этим. Чаще всего он просто работает. Но иногда… иногда он снова достаёт свой член и дрочит, пока не кончит. Стыд сжимает мне горло, но я не могу остановиться. Он — моя зависимость. Моя запретная, пожирающая все мысли болезнь.

Сейчас уже середина сентября. Тёплые дни позади. Ночи стали ледяными. И мы проводим слишком много времени, прижавшись друг к другу под грудами одеял, просто чтобы согреться.

— Можем ещё что-нибудь пристроить, — говорит папа, упираясь руками в боки.

Я обхожу нашу хижину. У неё ещё нет крыши, но мне уже нравится её основательность, то, как она прижалась к склону, оставляя нашу пещеру в сохранности.

— Мне кажется, она достаточно большая. Больше всего мне нравится крыльцо.

Он подмигивает мне и заходит внутрь.

— Сделаю нам одинаковые стулья и столик. Будем завтракать здесь каждое утро.

— Не могу дождаться.

Его взгляд задерживается на моих губах. Я инстинктивно облизываю их. Отчаянно хочу свести его с ума так же, как он сводит с ума меня.

— Возвращайся к работе, — рявкает он и игриво шлёпает меня по заднице.

Я закатываю глаза, хотя внутри всё горит, и принимаюсь соскабливать кору со стены. Отвлекаюсь, когда он начинает рубить брёвна для крыши. Мускулы играют под кожей. У него раньше не было такого тела. Он был подтянутым, но не таким… первобытно-сильным.

— Сфотографируй, дольше сохранится, — дразнит он, заметив мой взгляд.

По коже пробегает жар. Он что, флиртует?

— Ты вся вспотела. Может, сходим к реке, я тебя помою.

Я вызывающе приподнимаю бровь.

— Плохая девочка, — бормочет он, возвращаясь к работе.

Я ухмыляюсь про себя. Чувствую, будто выиграла этот маленький раунд.

Сегодня день переезда. На улице холодно, я устала, но наша хижина, наконец, готова. Не могу дождаться, чтобы выбраться из палатки. И всё же я лежу, свернувшись калачиком под одеялом, с ужасом думая о том, сколько всего ещё предстоит перенести.

— Пип, — его голос ласковый, он расстёгивает полог палатки и садится рядом на корточки. Улыбка на его лице такая заразительная. — У меня для тебя сюрприз.

Я сажусь, протираю сонные глаза.

— Покажи.

Его смех тёплый, глубокий. Он согревает меня изнутри.

— Пойдём, красотка.

Я таю от этого кокетливого слова. Беру его протянутую руку.

Одевшись, мы идём к нашему новому дому рука об руку. Когда он появляется в поле зрения, сердце наполняется такой гордостью и нежностью, что трудно дышать. Мы построили его вместе. Он делал всю тяжёлую работу, но и мне находил дело. Я вложила в него частичку себя.

На глаза наворачиваются слёзы. Он сделан с любовью. Без спешки.

Крыльцо очаровательно. Наш стол и стулья — идеальны.

Крыша далась ему нелегко, но он справился. Сделал её из брёвен, а сверху приладил листы металла от фургона, чтобы не протекало. Из обрезков он обшил стены изнутри для тепла. Мы вдвоём разобрали одно сиденье фургона и превратили его в диван. Хижина просторная: есть спальня, гостиная, крошечная кухня. Она идеальна.

— Закрой глаза, — шепчет он, подводя меня ближе.

Я закрываю их и позволяю вести себя по ступенькам на крыльцо. Слышу, как скрипит причудливая дверь, которую он смастерил сам. Мы заходим внутрь. Здесь ощутимо теплее. Я улыбаюсь.

Он подхватывает меня на руки. Я визжу от неожиданности. А потом ахаю, когда он бросает меня, и я приземляюсь на что-то мягкое и упругое.

Кровать.

Он говорил, что матрас из фургона испорчен. Но вот он — целый, а сверху моё любимое одеяло.

Я расплакалась.

— Тссс, — он садится рядом, притягивает меня к себе. — Я думал, тебе понравится, милая.

— Понравилось, папа, — всхлипываю я, глядя на него.

Его карие глаза светятся. Он наклоняется, и его губы касаются моих. Легко, как дуновение. Я едва не таю. Он отстраняется, улыбаясь.

— С днём рождения, Девон.

Я смотрю на него в замешательстве.

— У меня… день рождения?

— Я вёл счёт дням. Тебе семнадцать.

— А чувствую себя на сорок, — шучу я, стараясь улыбнуться сквозь слёзы.

Он убирает волосы с моего лица, смотрит с нежностью, от которой в животе закручивается тёплый, живой клубок.

— Ты выросла в прекрасную женщину.

— Спасибо, — краснею я под его пристальным взглядом. Наконец он отводит глаза и встаёт.

— Давай перетаскивать вещи. Пора готовиться к зиме и обживаться.

— Я тоже готова.

Поскольку на улице уже по-осеннему холодно, мы устраиваемся на нашем новом диване, наслаждаясь теплом и безопасностью нашего дома. Наша первая ночь здесь. И мой день рождения.

— По закону пить можно с двадцати одного, — говорит папа, — но я почти уверен, что мы всё выпьем задолго до твоего совершеннолетия. Если хочешь вычеркнуть это из списка «чего попробовать», лучше сделать это сейчас. А что может быть лучше дня рождения?

Он наливает немного золотистого ликёра в уцелевшую кофейную кружку. Я подношу её к носу и морщусь.

— Фу. Как ты это пьёшь?

— От этого волосы на груди растут, вот что.

Я смеюсь и качаю головой.

— Не уверена, что хочу волосы на груди. Мне и так нравится.

Его взгляд темнеет.

— Просто выпей, Пип.

Первый глоток обжигает горло, как огонь. Я кашляю, бросаю на него сердитый взгляд. Но потом тепло разливается по окоченевшим костям, и я решаю, что мне это нравится.

— Ладно. Выпью. Но только потому, что от этого теплее.

— Я всегда буду тебя согревать, — шепчет он. Цепляется своим мизинцем за мой, и мы не разжимаем их.

Мы пьём молча, наблюдая, как солнце садится за деревьями, погружая мир в синие сумерки. Каждый погружён в свои мысли. Мои — непристойны, полны жажды. Не знаю, о чём думает он. Не могу читать его мысли, как раньше. Теперь в его глазах всегда бушует буря. Как будто он ведёт войну с самим собой.

Я хочу, чтобы он обрёл покой.

— Думаю, на первый раз хватит, — хрипло говорит он, забирая у меня пустую кружку.

Я ною, но он только посмеивается. Когда пытаюсь встать, мир плывёт. Он мгновенно оказывается рядом, его сильные руки ловят меня за бёдра. Мои джинсы и толстовка кажутся вдруг невыносимо тесными.

— Пора спать, Пип.

Я скидываю толстовку, потом майку. С джинсами приходится повозиться дольше. Наконец я забираюсь под гору одеял, собранных из палатки и фургона.

— Ты тоже ляжешь? — спрашиваю я, вытягиваясь. Не знаю, как он втащил сюда этот матрас один, но я на седьмом небе.

Звякает его ремень. Я замираю, слушая, как его одежда падает на пол в соседней комнате.

Матрас прогибается под его весом, и сердце начинает колотиться. Я прижимаюсь к нему почти обнажённым телом, с наслаждением вздыхая.

— Как тебе твой день рождения? — шепчет он.

— Обалденно, но... я хотела кое-что ещё. — Мой голос тихий, но твёрдый. Алкоголь придал смелости.

— Что?

Я запрокидываю голову, провожу пальцами по его жёсткой щетине. Наше дыхание смешивается, пахнет специями и алкоголем.

— Поцелуй.

Он усмехается.

— Я всё время тебя целую.

Я касаюсь большим пальцем его нижней губы.

— По-настоящему.

Папа замирает. Меня тошнит от страха отказа.

— Я никогда не поцелуюсь с парнем в первый раз. Никогда не поступлю в колледж. У меня никогда не будет нормальной жизни. Я просто подумала…

Мои слова обрываются, когда его горячий рот накрывает мой. Мягкий. Нежный. Сердце колотится так, будто хочет вырваться. В животе порхают тысячи бабочек. Его сильная рука сжимает мою челюсть, пальцы слегка отводят её вниз, чтобы мой рот приоткрылся. Я издаю удивлённый стон, когда его тёплый язык касается моего. Это странно. И невыразимо приятно.

Он начинает отстраняться, но я не готова отпускать. Запускаю пальцы в его длинные, непослушные каштановые волосы, которые сейчас часто падают ему на глаза. Сжимаю, притягиваю его обратно.

Со стоном он подчиняется.

Мы целуемся. Кажется, целую вечность. Я хочу, чтобы он целовал меня всю, но пока довольствуюсь его губами. Его член, твёрдый и горячий, упирается мне в бедро. Я пытаюсь собраться с духом, чтобы прикоснуться к нему через ткань боксёров, но не решаюсь.

— Девон, — хрипит он мне в губы. — Хватит. Ты получила свой подарок. Пора спать.

В его голосе слышится вина. Я не хочу, чтобы он чувствовал вину. Нас здесь никто не видит. Нас никто не осудит.

— Пожалуйста, — умоляю я, пытаясь снова поймать его губы.

Он отворачивается, переворачивается на спину.

— Нет. Спать. Сейчас же.

Я не боюсь его отеческого тона. Алкогольная смелость всё ещё бурлит во мне.

Собравшись с духом, я протягиваю руку и сжимаю его возбуждённый член через ткань боксёров. Жду, что он позволит мне погладить его, как делает это сам.

— ЧЁРТ! — он рычит, и его голос — раскат грома в тишине хижины. — Какого хрена, Девон?!

Он отталкивает мою руку. Моя гордость разбивается вдребезги. В ослеплении я снова тянусь к нему.

Я вскрикиваю, когда он хватает меня за запястье, с силой переворачивает и укладывает себе на колени. Его член больно упирается мне в бок, пока он одним резким движением стаскивает с меня трусики.

— Что ты… — мои слова глохнут в крике, когда его ладонь со всей силой опускается на мою голую плоть.

Я пытаюсь вырваться, но он держит мертвой хваткой.

Шлёп!

Боль, острая и унизительная.

Шлёп!

Снова. И снова.

Я всхлипываю, извиваюсь — всё, лишь бы это прекратилось. Меня не шлёпали с десяти лет.

Шлёп! Шлёп! Шлёп!

Он бьёт с такой силой, что я знаю — завтра будут синяки. Снова и снова, пока я не начинаю рыдать навзрыд, пока меня не выворачивает от унижения и боли прямо на свежевыструганный пол нашей хижины. Он сбрасывает меня с колен, встаёт и, в одних боксёрах, выходит наружу, хлопнув дверью.

Сбитая с толку, униженная, с разбитым сердцем, я заползаю обратно под одеяла и рыдаю, пока сознание не уплывает в тёмные воды беспамятства.

Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.