Дикость

Глава 5

Рид

Я просыпаюсь с неловкой, предательской твердостью между ног. Моя дочь прижалась ко мне так тесно, словно боится, что я испарюсь в любой момент. Она полураздета. А мой член стоит.

Это просто утренняя эрекция.

Так я пытаюсь убедить себя.

Естественная реакция тела, ничего более.

Но предстоящий день давит на меня тяжёлым грузом. Нужно сделать так много. Вчера я собирал наши вещи до изнеможения. Сегодня каждое движение даётся через боль.

Девон кладёт ладонь мне на живот, и я задерживаю дыхание. Она спит — её дыхание ровное, в отличие от прошлой ночи. Внутри меня поднимается волна жара. Не желания, а яростного, беспомощного гнева. Она сбита с толку, её мир перевернулся. И я не знаю, как это исправить. Она цепляется за единственное, что осталось, — за меня. За моё тепло, за моё присутствие.

Как залатать то, что уже порвано? Как стереть те мгновения, когда мои прикосновения сбились с пути, а её ответы открыли дверь в темноту, которой там быть не должно?

Я не извращенец.

Чёрт возьми, я не растлитель.

Она задевает коленом мой член во сне, и я подавляю стон. Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас. С ворчанием я выкатываюсь из-под неё, хватаю свою рубашку. Сажусь на колени, натягиваю её, и в этот момент чувствую её взгляд на себе. Я оборачиваюсь — и попадаюсь.

Она лежит, запрокинув руку за голову. Одеяло сползло, обнажив левую грудь. Сосок твёрдый, выступает на бледной коже. Её губы, пухлые и влажные, приоткрыты. А в её глазах — взгляд, который я не могу назвать детским. Мечтательный, затуманенный, направленный прямо на меня.

Она играет с огнём. Или просто не понимает, что делает.

— Одевайся, — рявкаю я и выскальзываю из палатки, прежде чем она успеет заметить мою эрекцию.

За стенкой слышу сдавленный всхлип. Я игнорирую его. Игнорирую, пока не сделаю что-нибудь ещё более глупое. Например, не вернусь и не прижму её к себе, не стану утешать так, как не должен.

Здесь должны быть границы. Чёртовы, непреодолимые стены.

Прошло пять дней с нашего падения. Девон всё ещё не может нормально ходить — лодыжка слаба. Я даю ей задания, которые она может выполнять сидя: перебирать наш скудный скарб, готовить простую еду, вести учёт.

А сам я одержим одной мыслью: построить дом. Палатки — временное летнее пристанище. Зима здесь не шутки, и до неё не так много времени. Бензопила уцелела, но бензина — капли. Придётся беречь её для самого необходимого. Зато топоры, гвозди, молотки — всё здесь. Работы — море, все придется делать вручную. Но я построю нам крышу. Что бы мне это ни стоило.

— Пойду на разведку, — говорю я, поднимая топор.

Девон поднимает на меня голубые глаза и хмурится.

— Без меня?

Боль в её взгляде почти физически давит на меня. Да, я избегал её. Как только мог. Ночью она всё так же прилипает ко мне, как детёныш обезьяны, но пока… пока ничего не случалось. Мы не говорили о том. Мой долг как отца — распутать этот клубок странных чувств в ней, прежде чем они затянут нас обоих.

— Ты не можешь идти, — говорю твёрдо.

В её глазах вспыхивает огонь. Она поднимается, ковыляя на плохо замотанной шарфом лодыжке. Движения медленные, болезненные, но она упрямо плетётся ко мне. Я не могу сдержать улыбки — гордой и печальной одновременно.

— Собираешься утомлять меня своими «бесполезными» фактами всю дорогу? — спрашиваю я, закидывая в сумку пару переработанных бутылок с водой.

Она закатывает глаза.

— Моя «бесполезная» информация однажды спасёт нам жизнь. Я иду. И тебе придётся это терпеть.

Я протягиваю руку. Она хватает её. И мы медленно, медленно начинаем наш путь.

Мы идём, кажется, часами. Девон начинает постанывать при каждом шаге. Лес здесь гуще, но шум реки уже близко.

— Пещера! — её крик такой же внезапный и восторженный, как в детстве.

— Оставайся здесь. Сядь.

Она плюхается на поваленное бревно. Я подхожу к расщелине в скале. Заглядываю внутрь — темно, пахнет сыростью и… летучими мышами. Но места достаточно: метр в ширину, три в глубину. Слишком тесно для медведя, нет следов звериного логова. Я протягиваю руку, касаюсь гладкого, холодного камня.

Идеально. Прохладно летом. Можно устроить хранилище на зиму.

Я осматриваю местность. Ровная площадка, река рядом, деревьев вдоволь. Можно строить здесь. Не придётся далеко таскать брёвна.

Размахиваю палкой, отпугивая сонных летучих мышей. Девон визжит сзади, и я смеюсь. Потом возвращаюсь к ней, подхватываю на руки. Она широко, по-детски улыбается. В этой улыбке столько света. Это та самая моя девочка. Мы сможем всё исправить. Мы вернёмся к норме. Я в это верю.

Усаживаю её на каменный выступ внутри пещеры.

— Ну, как?

— Мне нравится, — она откидывается на прохладную стену. — Очень.

Я забираюсь рядом. Воняет помётом, но нам плевать. Здесь прохладно и тихо. Она берёт мою руку, сплетает пальцы.

— Маленькая, но уютная. — Её взгляд становится серьёзным. — И отсюда не видно обломков.

— Мне тоже нравится. — Я наклоняюсь, целую её в лоб. — Построим дом прямо здесь, у входа.

Её лицо озаряется такой лучезарной улыбкой, что я клянусь себе: сделаю всё, чтобы видеть её каждый день.

— Спасибо.

Моё сердце сжимается.

— Моя работа — заботиться о тебе.

Её ладонь касается моей щеки. В её глазах снова появляется тот мечтательный, глубокий взгляд.

— Я тоже хочу заботиться о тебе.

Очарование рушится. Стыд пробирает до костей, ледяной и тошнотворный.

— Пора возвращаться, — резко говорю я, вырывая руку. — Можем сегодня искупаться, если хочешь.

Оборачиваюсь на неё уже у выхода. Она хмурится.

— Я думала, мне пока нельзя... Уф, я хочу помыть голову.

Одна мысль о том, чтобы быть с ней вместе в реке, заставляет волосы на затылке встать дыбом. Но она права. Гигиена. Я не могу держать её на расстоянии вечно.

— Ладно. Но обратно — на закате. Договорились?

Её сияющая улыбка возвращается. И это награда, которая сейчас нужна моему израненному сердцу больше всего.

Я снимаю футболку и джинсы, остаюсь в боксёрах. Упорно смотрю в землю, пока её одежда не падает поверх моей стопки. С куском мыла в одной руке и бутылочкой шампуня в другой она ковыляет в ледяную воду.

— Чёрт! Как холодно!

Я смеюсь и, наконец, поворачиваюсь. Сзади она выглядит… незнакомкой. На ней только крошечные розовые трусики. Никакого лифчика. Её тело — не детское. Изгибы бёдер, округлость ягодиц — всё говорит о том, что детство кончилось.

Хорошо, что она умрёт девственницей. По крайней мере, будет в безопасности от всех этих придурков в колледже.

— Ой! — она поскальзывается на мокром камне.

Я бросаюсь вперёд, хватаю её за талию, прежде чем течение подхватит её. Игнорируя прилив крови к собственному телу, я завожу её глубже, держа на руках.

— Мойся. Я не собираюсь терять и тебя, — ворчу я.

Она вздыхает, но начинает намыливаться, пока я держу шампунь. Её кожа скользкая под пальцами, но я не отпускаю. Нахожу мелкое место, сажусь, усаживаю её между своих ног, обхватываю руками. Так она никуда не денется.

Она извивается, и через мгновение снимает свои розовые трусики. Мой взгляд прилипает к ней, пока она намыливает и их. Закончив, она наматывает их на запястье, чтобы не унесло.

— Хочешь, я тебя намочу? — её голос тихий, с придыханием.

— Нет, если придётся тебя отпускать.

Я содрогаюсь от двусмысленности своих же слов. Она выворачивается в моих объятиях и опускается передо мной на колени. Вода плещется у её груди. Я отчаянно пытаюсь не смотреть.

— Я сделаю это за тебя.

Я крепче обнимаю её, закрываю глаза. Она проводит куском мыла по моей груди. Её рука скользит по животу, кончики пальцев задевают пояс моих боксёров. Я издаю предупреждающий рык.

— Девон.

Она делает вид, что не понимает, переходит к плечам. Потом мы меняем мыло на шампунь.

— Надо намочить волосы, — бормочет она. Обвивает мою талию ногами для опоры и откидывается назад, погружая голову в воду.

На мгновение я замираю, загипнотизированный. Не могу оторвать взгляда от её груди, от сосков, твёрдых и тёмных, выступающих из воды. И самое главное — она обнажена. Её широко расставленные бёдра прижимаются прямо к моему члену. Он отвечает немедленно, постыдно твёрдо, упираясь в мягкость её тела.

— Девон, поторопись, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Ладно, — выдыхает она, расправляя мокрые волосы.

Я закрываю глаза, пытаюсь думать о чём угодно, лишь бы сбить эту эрекцию. Удивляюсь, почему Бог до сих пор не поразил меня молнией прямо здесь.

— Давай я твои помою, — говорит она, и я резко открываю глаза.

Она чистая, сияющая. Вода стекает с её тёмных ресниц. Она чертовски красива. Я стону, но откидываюсь назад, чтобы намочить голову. Она наносит шампунь, её пальцы массируют мою кожу головы.

Это блаженство. Простая ласка. Сабрина так давно отказывала мне даже в этом. Нежные прикосновения Девон успокаивают мою измученную душу, обманывают её.

— Сполосни, — приказывает она.

Я улыбаюсь, откидываюсь назад. Её грудь прижимается ко мне, когда она наклоняется, помогая смыть пену. В этот момент, под палящим солнцем, под шум воды, так легко забыть, кто мы. Легко представить, что мы просто мужчина и женщина, затерянные в дикой природе.

Ей шестнадцать.

И она твоя дочь.

Я резко прихожу в себя, встаю, не выпуская её из рук. Мой член всё ещё каменный. Она это чувствует — не может не чувствовать. Но мы молчим. Я выношу свою обнажённую дочь на берег.

— Сегодня вечером нам нужно поговорить, — резко говорю я, опуская её на землю.

Она взвизгивает от неожиданности, смотрит на меня в полном недоумении.

— Я в чём-то виновата, пап?

Я смотрю в безоблачное небо и молю Бога о силе. Всё это испытание раскалывает мою психику надвое. Я на грани. Как та расщелина в скале. Я расширяюсь, трескаюсь посередине, и остаётся только она.

И этого не должно случиться.

Никогда.

Она сидит у костра, и в её глазах пляшут отблески пламени — и страх. Нам ещё предстоит тот разговор. Я жду, коплю смелость. И она приходит — жгучая, обманчивая — из бутылки с виски, которую я откопал среди обломков. Я делаю долгий, обжигающий глоток.

Она прикусывает пухлую нижнюю губу, бросая на меня тревожный взгляд. Её пальцы заняты — заплетают светлые волосы в тугую косу.

Она чертовски хороша.

Я закрываю глаза, трясу головой.

Сосредоточься.

— Той ночи не должно было случиться. Я прошу прощения у тебя, малышка.

Мои слова хриплы, как будто я срываю с раны старую, присохшую повязку.

— Пап…

— Нет, — резко обрываю я. — Мы должны это обсудить. — Провожу рукой по лицу, смотрю на неё прямо. — Я твой отец. Не твой парень. — Звучит грубо, жестоко. И я тут же жалею.

Её губы дрогнут, глаза наполняются слезами.

— Я так не говорила.

— Но думаешь. Какие бы романтические глупости ни бродили у тебя в голове — сегодня им конец. Мы поняли друг друга?

Она сглатывает, кивает.

— Я просто…

— Нет.

— Но…

— Нет.

— Папочка…

— Господи, Девон! Я же сказал, блядь, нет! Мне тебя отшлёпать, что ли, чтобы дошло наконец?!

Она резко поворачивает голову. Её взгляд — ледяной, раненый, полный ненависти.

— Я тебя ненавижу.

— Иди спать, — рычу я. — Возьми себя в руки и иди, чёрт побери, спать!

Слёзы катятся по её щекам. Она вскакивает и почти бежит к палатке.

Я остаюсь снаружи. И пью. Пью до тех пор, пока мир не начинает плыть, а угрызения совести не притупляются.

Когда я, спотыкаясь, заползаю в палатку, она тихо плачет. Вина накрывает меня с головой, тяжёлая и удушающая. Скидываю ботинки, раздеваюсь до трусов, ложусь рядом. Она лежит ко мне спиной, отвернувшись.

Я разбил сердце своей девочке. Своей счастливой, сияющей Пип.

— Иди сюда, — говорю я, голос хриплый от виски и стыда.

— Нет. Я тебя ненавижу.

— Иди сюда! — мой рёв — это рёв раненого зверя. — Прости меня, ладно? Чёрт!

Я тянусь к ней. Она бьёт меня локтем. Не обращая внимания, я обхватываю её за талию и притягиваю к себе. На улице холодно. Она замёрзнет без тепла.

Она вырывается. Поворачивается ко мне лицом. И бьёт. Ладонь хлещет по щеке, звонко, болезненно.

В темноте что-то во мне щёлкает. Я хватаю её за горло. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, прижать к земле.

— Успокойся, мать твою, — рычу я ей в лицо.

Не вижу её глаз в темноте, но чувствую её взгляд на себе. Горячий, испуганный.

Я наклоняюсь. Целую её в лоб. Нет, не в лоб. Мои губы находят её губы. Пухлые, влажные от слёз. Я целую их снова. Её тело обмякает подо мной. Я отпускаю её горло.

Мне хочется распробовать этот вкус.

Мысль отвратительна. Но желание — реально.

— Ты меня сбиваешь с толку, — выдыхает она, её дыхание горячее на моём лице.

Моя ладонь скользит вверх, обнимает её щёку.

— Я не знаю, что с нами происходит. Всё рушится. Я просто хочу… чтобы мы все было как раньше.

Я целую её в губы ещё раз. Коротко. Потом откатываюсь на спину, тяну её к себе, крепко прижимаю. и она не сопротивляется.

Мы лежим, сплетясь так каждую ночь. Но что-то между нами сломалось сегодня. И что-то другое — родилось.

— Прости, Пип.

— И ты меня, пап.