Дикость

Глава 3

Рид

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Блядь!

Я не трогал свою дочь. Не трогал. Не мог. Этого не могло случиться.

В груди поднимается истерика, грозящая разорвать рёбра изнутри. Я давлюсь ею. Горячие, яростные слёзы застилают глаза. Я только что разрушил всё в мгновение ока. Потому что подумал, что это она… Сабрина. Я должен был понять. Должен был почувствовать разницу в каждом вздохе, в каждом движении. Моя проклятая жена никогда не отвечала на мои прикосновения с такой… податливой жаждой.

К горлу подступает жёлчная, кислая волна. Значит, моей дочери это понравилось. Она откликнулась.

Рычание вырывается из моей глотки, превращаясь в поток бессильной, яростной брани. Я, наверное, только что навсегда исковеркал её психику одним слепым, тупым движением во сне.

Я начинаю хлопать дверцами шкафчиков в поисках чего-нибудь крепкого. Мне нужно оцепенение. Мне нужно, чтобы мир расплылся, чтобы я мог придумать, как это исправить.

Я. Исправлю. Это.

Я должен. Это моя малышка. Моя Пип.

За стенами фургона бушует шторм, и он под стать урагану в моей голове. Всё гремит и скрипит. Моя дочь рыдает в соседней комнате — каждый её всхлип отдаётся во мне острой, режущей болью.

Не бойся, Пип. Я всё исправлю. Просто дай мне остыть. Дайте мне, блядь, остыть и придумать, как жить с этим.

Глухой, скрежещущий стон земли — вот единственное предупреждение перед тем, как мир проваливается у меня под ногами. Я оказываюсь в свободном падении. Плечо с размаху бьётся о потолок, прежде чем меня швыряет через всю комнату, как тряпичную куклу.

Хруст.

Разлом.

Раздирающий металл визг.

Пронзительный, испуганный лай Бадди.

Слишком много ужасных звуков, сливающихся в оглушительную какофонию, в которой я не могу ничего понять.

Тупые удары.

Поп. Поп. Поп.

Моя голова бьётся обо всё подряд, и в ней мелькает лишь одна обжигающе ясная мысль: «Спасибо, Боже, что Девон и её мать в спальне. Они вместе. Они в безопасности».

Это последнее, что я успеваю подумать, прежде чем мир гаснет.

Тьма.

Тьма.

И ощущение падения.

Кажется, я лечу прямиком в ад.

После того, что произошло, я его заслуживаю.

Но они… они, чёрт возьми, нет.

Крики.

Громкие, пронзительные, разрывающие тишину вопли.

Девон.

Она с Дрю на заднем дворе. По тому, как она кричит — не плачет, а именно кричит, будто пытаясь разбудить мёртвых, — я понимаю, что что-то ужасное. Я срываюсь с места, снося на бегу несколько рамок со стены, и мчусь вниз. Босые ноги шлёпают по холодному мрамору. Я на ходу впихиваю их в ботинки, не застёгивая, и вылетаю через створчатую дверь на задний двор. К опушке леса, где мы с Дрю когда-то построили домик на дереве.

Что, если она сломала руку?

Или, Боже упаси, шею?

От бега и страха в горле поднимается тошнота.

Первое желание — найти виноватого. Обвинить Сабрину. Я был погружён в бумаги, а она… она, наверное, дремлет. Да поможет мне Бог, если с Девон что-то случится…

Я нахожу её стоящей на поляне. Светлые волосы растрёпаны, лицо заплакано до ярко-красного пятна. Я бросаюсь к ней, заключаю в объятия, а потом начинаю осматривать с ног до головы, ища сломанные кости, кровь. Опускаюсь на колени, беру её маленькое личико в ладони.

— Где болит, Пип? Где ты ушиблась?

Она всхлипывает, сморщивается и, не говоря ни слова, показывает пальцем на домик на дереве.

Сердце замирает, превращаясь в ледышку.

— Это Дрю?

Она кивает, и по её щекам снова текут слёзы.

— Оставайся здесь, — приказываю я и лезу по скрипучей лестнице.

Снизу доносится только её безутешный плач.

Этот звук… он такой душераздирающий, что, кажется, навсегда врежется в память. Будет преследовать до самого гроба.

В висках пульсирует адская боль.

Крики.

Они не прекращаются, только усиливают головную боль, но именно они вытаскивают меня из тёмного оцепенения. Я рассеянно потираю лоб над правой бровью. Кожа там рассечена. Горячая, липкая кровь стекает по лицу, заливая глаз. Я прижимаю ладонь к ране, пытаясь сообразить, что произошло.

Я всё ещё в фургоне.

Но всё вокруг искорёжено, смято, перевёрнуто с ног на голову.

Фургон лежит на боку, а я нахожусь где-то между шкафами и плитой, вдоль стены.

— Девон, — хриплю я. — Сабрина.

Мой голос тонет в завывании ветра и рёве ливня, который до сих пор бьёт по останкам нашего дома на колёсах. Я стону, пытаясь подняться. Кажется, ничего не сломано. Просто голова раскалывается на части.

— Папа!

Этот крик — резкий, испуганный, живой — окончательно выдёргивает меня из шока. Он напоминает мне о том дне на поляне. И, как тогда, инстинкт заставляет меня броситься на поиски.

Её истеричные рыдания доносятся из спальни. Оттуда, где я оставил её… после всего.

Где ты засунул в неё палец…

Я стискиваю зубы, выгоняя эту мысль. Сейчас есть дела поважнее. Безопасность. Выживание.

Пробраться в дальнюю часть фургона, где её плач не утихает, — задача не из лёгких. Дом на колёсах разорван, как консервная банка. Дождь хлещет прямо в огромную дыру на пути к спальне. Я с трудом поднимаю смятую перегородку и протискиваюсь внутрь.

Сверкает молния. На миг вспышка озаряет разруху, и я вижу её.

То, что я вижу, вышибает из лёгких весь воздух.

В одно окно влетело дерево — длинная, остроконечная сосна — и вылетело через другое. Как зубочистка, проткнувшая сосиску. Ноги моей дочери свисают из верхнего, теперь разбитого окна. Тонкая, но прочная ветка того самого дерева пронзила её бок. Каждое её движение, каждый вздрагивающий всхлип заставляет ветку глубже вонзаться в плоть.

— Девон! — кричу я, преодолевая шум бури. — Не двигайся!

— Папа!

Она не слушает. Отчаянные инстинкты заставляют её дёргать ногами. Я подползаю, отпускаю лоб и хватаю её за ноги, стараясь обездвижить. Её тело бьёт мелкая дрожь, смесь шока и боли. Я целую её икру, кожу, а затем пытаюсь оценить рану.

— Слушай меня, Девон. Мне нужно, чтобы ты успокоилась. Я вытащу тебя отсюда.

Мой взгляд скользит по разрушенной комнате. Сабрины нигде нет.

В желудке всё сжимается в ледяной ком.

— Детка, ты видела маму? Скажи, что ты видела.

— В-всё залито дождём, — кричит она сквозь слёзы. — Я ничего не вижу! В меня сейчас ударит молния!

Стиснув зубы, я приподнимаю её за бёдра. Она заходится пронзительным криком от боли.

— Попробуй подняться выше! — командую я. — Мне нужно вытащить эту ветку!

Я помогаю ей поставить ногу мне на плечо. Она быстро соображает, что от неё требуется, и упирается, отталкиваясь вверх. Каждый её вопль отзывается во мне острой болью, но моя сильная девочка делает это — соскальзывает с ветки. Как только она освобождается, я хватаю торчащий конец и с силой ломаю его. Затем медленно, осторожно опускаю её обратно внутрь, прижимая к себе. Едва коснувшись пола, она вжимается в меня, её рыдания теперь стали глухими, беззвучными спазмами.

— Дэв, мне нужно остановить кровь. Дай посмотреть.

Мой голос хрипит от напряжения. Мы откидываемся на матрас, который теперь стоит вертикально, потому что фургон лежит на боку. Силы покидают меня. Кровь течёт из моей раны, смешиваясь с дождём и кровью с её бока, делая наши тела скользкими.

— Я… я устала, папочка.

У неё бешено стучат зубы. Шок.

Я резко открываю глаза. Я тоже устал, оглушён, но лежать здесь нельзя.

Сабрины нет. У нас раны. А я не могу пошевелиться. Вслепую нащупываю одеяло, пытаясь укутать нас.

Девон дрожит так сильно, что, кажется, вот-вот разлетится на части. Она прижимается ко мне, пытаясь вобрать всё моё тепло. Я обнимаю её, целую мокрую от дождя и слёз макушку. Мы соскальзываем на пол — я падаю на спину, а она повисает на мне, не отпуская.

Она плачет. И плачет.

Я должен быть сильным. Ради неё.

Веки наливаются свинцом, мышцы отказываются слушаться. Я не могу найти в себе сил сделать что-то ещё. Её ногти впиваются мне в грудь. Когда сознание начинает уплывать, я последним усилием поворачиваю её так, чтобы её раненый бок прижался к моему животу. Надеюсь, давления будет достаточно, чтобы остановить кровь.

— Отдохни немного, Пип.

— Папочка…

Голос мягкий, нежный, зовущий из прошлого. Я бегу на него, но не могу догнать.

Я открываю глаза. Меня слепит луч солнца, пробивающийся сквозь щель. Проходит ужасная, долгая секунда, прежде чем в память врывается хаос прошлой ночи. Я морщусь, и что-то тянет кожу на лбу. Я пытаюсь дотронуться, но чья-то рука ловит мою запястье и отводит в сторону.

— Не трогай. Я тебя перевязала, — тихо шепчет Девон. Потом её голос срывается: — Бадди пропал.

Я поворачиваю голову, уходя от солнца, и смотрю на дочь.

Её светлые волнистые волосы мокрые, в них запутались листья и запекшаяся кровь. Собака… наверное, раздавлена под обломками.

— Он найдётся, — лгу я. — Твой живот… — хриплю я, нащупывая рукой повязку у неё на груди.

Она вздрагивает, когда я осторожно оттягиваю ткань, чтобы осмотреть. Вся её грудь в ссадинах, будто её протащили по раскалённому гравию. Маленькие, едва сформировавшиеся груди приняли на себя удар. Но хуже всего живот. Похоже, она нашла аптечку — рана перевязана. На марле алеет кровавое пятно. Возможно, её придётся зашивать.

— Ты была снаружи? Видела маму? — Я всё ещё вглядываюсь в её раны, когда она медленно поднимается, позволяя рубашке сползти вниз.

— Папа… — её нижняя губа предательски дрожит. — Давай просто останемся здесь. Я найду тебе поесть.

Я закрываю глаза. Ужас в её взгляде — вот всё, что мне нужно было увидеть. Сабрины нет.

— Помоги мне встать, — бормочу я.

Она хватает меня за запястье, её хватка слабая, но решительная. Когда я пошатываюсь, она обнимает меня за талию, пытаясь удержать.

— Думаю, у тебя сотрясение, — шепчет она, уткнувшись лицом в мою обнажённую, окровавленную грудь.

Я сглатываю ком в горле и глажу её спутанные волосы.

— Со мной всё будет. Нам нужно понять, что произошло.

Она поднимает голову. Слёзы снова наполняют её глаза, делая голубые озёра бездонными и печальными.

— Скала обрушилась. Вчера ночью её просто смыло из-под нас. Должно быть, из-за дождя и веса фургона.

Чувство вины, острое и ядовитое, впивается в душу.

— Это моя вина. Я поставил нас здесь.

Она яростно качает головой.

— Нет.

Я стискиваю челюсти и коротко киваю, не споря. Она отпускает меня и неуклюже выбирается из комнаты, спускаясь по наклонному корпусу фургона. Я иду за ней. Голова раскалывается. Она босиком, только в окровавленной футболке и трусиках. Я в джинсах, без рубашки и обуви. Мы — воплощение катастрофы. Нужно найти одежду. Но сначала — Сабрину.

Окно рядом со столом теперь — зияющая дыра. Девон, словно делала это уже не раз, хватается за край, использует скамейку как опору и высовывается наружу. Её ноги болтаются в воздухе. Я хватаю её за бёдра и проталкиваю вперёд.

Металл корпуса стонет под её весом, когда она пробирается по нему снаружи. Моя голова гудит, но я вылезаю следом — мне легче, я выше и сильнее. И в тот момент, когда я выбираюсь из этого железного гроба, у меня перехватывает дыхание.

Мы упали.

Трейлер. Всё наше имущество.

По крайней мере, на двести футов вниз по склону утёса. Деревья на нашем пути сломаны, как спички. Лишь одно пронзило фургон. Наши вещи, инструменты, припасы разбросаны по деревьям и земле, как игрушки разгневанного ребёнка. Я смотрю налево, и тошнота подкатывает к горлу при виде того, что плывёт по реке…

— Где она? — спрашиваю я, голос чуждый, плоский.

Девон молча указывает куда-то за деревья, сама не глядя в ту сторону.

И как только я вижу Сабрину, я жалею, что посмотрел.

Она висит вниз головой на дереве, нога неестественно зацепилась за ветку. Её рука — о, Боже, правая рука — оторвана от плеча и болтается на лоскуте плоти и мышц, раскачиваясь на ветру. Другая нога вывернута под невозможным углом. Глаза открыты, стеклянные и невидящие. Язык вывалился изо рта.

Чёрт.

Чёртово, сюрреалистичное, кошмарное дерьмо.

— Папочка…

— Оставайся тут, — рявкаю я, сползая по борту фургона на сырую землю. Острая палка вонзается мне в ногу, но я не чувствую боли. Хромая, ковыляю к жене, всё ещё молясь, что это галлюцинация. Что она не умерла. Просто без сознания.

— Сабрина! — хрипло кричу я, падая перед ней на колени.

Так много крови. Всё вокруг в крови.

Пока я пытался спасти нашу дочь, она была здесь. Истекала кровью. Я даже не искал её. Я просто обнял Девон и позволил тьме забрать меня. Какого чёрта?

Я запускаю пальцы в волосы и реву. Звук, вырывающийся из горла, — нечеловеческий, полный ярости и отчаяния.

Это должна была быть наша новая жизнь.

Наше проклятое счастье.

Не это.

Всё должно было быть иначе.

— С-Сабрина… Мне… мне так, блядь... М-мне так жаль...

Девон, несмотря на приказ, подходит сзади и прижимается ко мне. Её тонкие руки обвивают мою шею, всё её тело сотрясается от беззвучных рыданий. Я встаю, сбрасывая её хватку.

— Возвращайся в фургон, — рычу я. — Я сам во всём разберусь.

— Нет, папа. Я помогу.

Я свирепо смотрю на неё, но она встречает мой взгляд, вызывающе подняв подбородок. Я хочу кричать, что сейчас не время для упрямства. Что она должна, чёрт побери, слушаться. Но в её глазах я вижу не ребёнка, а ту же самую стальную решимость, что была у меня в шестнадцать. Её мать висит мёртвой на дереве, как в самом дешёвом фильме ужасов, а она не отводит взгляда.

— Нам нужно найти тебе одежду, — у меня перехватывает дыхание от нахлынувших эмоций. Забот так много. Я подавлен. Не знаю, с чего начать. Но мысль о том, что она стоит здесь в рваной рубашке и окровавленных трусиках, невыносима.

— Мы найдём что-нибудь потом, после того как поможем маме, — шепчет она. — Обещаю.

Я стискиваю челюсти, затем протягиваю к ней мизинец. Она цепляется своим, и мы на мгновение сжимаем пальцы, как в том далёком детстве. Затем я отпускаю и отвожу взгляд от её слишком взрослых, слишком печальных глаз.

Я пытаюсь дотянуться до Сабрины, до её здоровой руки, но я почти на метр ниже.

— Посади меня себе на плечи. Я смогу её снять, — говорит Девон, подходя вплотную.

Это самое быстрое решение. Я опускаюсь на колени. Она закидывает одно бедро мне на плечо, затем другое. Я крепко сжимаю её ноги, вставая. Мы пошатываемся под двойной тяжестью — её тела и невыносимой задачи.

Моя милая, отважная дочь теперь должна снять с дерева свою мёртвую мать.