The House of Morgan: An American Banking Dynasty and the Rise of Modern Finance

Акции Alleghany, лихорадочно раскупавшиеся в начале 1929 года, осенью 1930 года привели рынок к падению. Всего за два месяца они упали с 56 до 10. Вечером 23 октября 1930 г. Орис и Мантис Ван Сверинген встретились в доме Тома Ламонта на Восточной Семидесятой улице вместе с представителями Guaranty Trust. Невысокие, с лунным лицом братья были в долгу перед своим брокером на 40 млн. долл. Morgans и Guaranty, выступившие поручителями по ценным бумагам на сумму 200 млн. долларов, считали себя обязанными поддержать их. Ламонт пессимистично оценивал перспективы железных дорог. Он уже рассказывал Гуверу о том, как двести состоятельных пассажиров ежедневно прибывают в Нью-Йорк по воздуху. В то же время он опасался эффекта домино среди брокеров Уолл-стрит, имевших дело с братьями.

Эти два банка возглавили синдикат, который предоставил Ван Сверингенам кредит на сумму 40 млн. долл. Спасение было проведено с той деликатностью и секретностью, которая редко сопровождает личное банкротство. Ван Сверингены остались фигурантами, чтобы никто не догадался об их бедственном положении. За свою расточительность они были вознаграждены персональным пособием в размере 100 тыс. долл. в год. По словам Мэтью Джозефсона, "личная несостоятельность Ван Сверингенов в течение 5 лет была одним из самых хранимых секретов на Уолл-стрит". В следующем году, когда братья просрочили выплаты по кредитам, Morgans и Guaranty Trust обратили взыскание на их железнодорожную империю Alleghany Railroad. В итоге акции Alleghany упали до 37½ центов за штуку.

Будучи кредитором последней инстанции, Дом Моргана отдавал предпочтение аналогичным по характеру и происхождению учреждениям. Kidder, Peabody была именно такой фирмой. Она не суетилась, не уводила клиентов и всегда играла по правилам Моргана. В 1930 г. по ней было нанесено несколько ударов. Итальянское правительство изъяло вклады на сумму 8 млн. долларов, а новый Банк международных расчетов поручил Kidder перевести крупные суммы в швейцарский банк. Это привело к очередному спасению дома Джека Моргана под председательством Джорджа Уитни, который начинал свою карьеру в качестве клерка Киддера. Дом Моргана организовал кредитную линию на 10 млн. долл. Под руководством Уитни старая компания Kidder, Peabody была ликвидирована. Уитни привлек своих друзей Эдвина Уэбстера, Чендлера Хови и Альберта Гордона, чтобы те закрепили за компанией ее имя и деловую репутацию. "Между прочим, мы потихоньку выходим на социальный уровень", - докладывал Гордон старшему Уэбстеру. "Вчера Морган впервые пригласил нас на чай, когда мы шли с почти ежедневной конференции".

Неизменно служа своим друзьям, Дом Морганов мог быть бессердечным по отношению к тем, чей образ не соответствовал желаемому. Это стало очевидным после краха Банка Соединенных Штатов 11 декабря 1930 года. Этот банк, насчитывавший 450 тыс. вкладчиков, был четвертым по величине депозитов банком Нью-Йорка. В целом крах и последующая дефляция нанесли ущерб залоговому обеспечению банковских кредитов. С 60 банкротств в месяц в начале 1930 года эта цифра выросла до 254 в ноябре и 344 в декабре 1930 года. Всего за год произошло более тысячи банкротств. Крах Банка Соединенных Штатов стал самым крупным на сегодняшний день и грозил более масштабным разорением.

Но этот банк не был высококлассным. Его еврейские владельцы выбрали грандиозное название, чтобы обмануть своих клиентов - еврейских иммигрантов, думая, что он пользуется государственной поддержкой. В вестибюле висел большой портрет Капитолия США, выполненный маслом, что еще больше усиливало ложное представление о банке. Предложенный план спасения Банка Соединенных Штатов был встречен на Уолл-стрит прохладно, несмотря на то, что за него ратовали вице-губернатор Герберт Леман, банковские власти штата и ФРС Нью-Йорка. Регуляторы хотели объединить Bank of United States с тремя другими банками, заручившись кредитом в 30 млн. долл. от банков Уолл-стрит.

На эмоциональном собрании Джозеф А. Бродерик, глава банковской службы штата, предупредил, что если банкиры отвергнут план спасения, то это может потянуть за собой еще десять банков. Каждая десятая нью-йоркская семья, имеющая банковские счета, окажется в затруднительном положении. Когда банкиры с Уолл-стрит сидели с каменным лицом, Бродерик напомнил им, как они только что спасли Kidder, Peabody и как много лет назад они объединились, чтобы спасти Guaranty Trust. Но они отказались спасать еврейский банк, в последний момент отказавшись от своих обязательств в размере 30 млн. долл. "Я спросил их, является ли их решение об отказе от плана окончательным", - вспоминает Бродерик. "Они ответили мне, что да. Тогда я предупредил их, что они совершают самую колоссальную ошибку в банковской истории Нью-Йорка". Банкротство Bank of United States, ставшее крупнейшим банкротством в истории США, подпитывало психологию страха, уже охватившую вкладчиков по всей стране.

Неудача Банка Соединенных Штатов объясняется антисемитизмом среди банкиров Уолл-стрит. В то время коммерческих банков, принадлежащих евреям, было немного, единственным крупным банком в Нью-Йорке был Manufacturers Trust. Невозможно проверить, помешал ли антисемитизм банкирам спасти Bank of United States. Но документы Morgan свидетельствуют о том, что иудаизм его клиентов очень сильно волновал партнеров. Информируя Моргана Гренфелла о событиях в Нью-Йорке, сын Ламонта Томми отметил, что ему покровительствовали в основном иностранцы и евреи. Рассел Леффингвелл описывал его как "банк, расположенный в верхней части города, имевший много отделений и большую клиентуру среди нашего еврейского населения мелких торговцев, людей с небольшими средствами и небольшим образованием, из которых и черпалось все его руководство". Их позиция оказалась недальновидной, поскольку крах банка потряс доверие всей Америки. Это был крах, которого можно было легко избежать путем предложенного слияния.

Если бы не большое количество вкладчиков, Банк Соединенных Штатов не заслуживал бы выживания. Его подразделение, занимавшееся ценными бумагами, спонсировало некачественные акции и выпускало вводящие в заблуждение проспекты, а также манипулировало собственными офисами банка. Два его владельца были посажены в тюрьму за недобросовестную банковскую практику. Один из них, президент банка Бернард К. Маркус, был дядей Роя Кона, который всегда винил в крахе банка антисемитский заговор. Даже управляющий банком Бродерик был обвинен в том, что не закрыл банк раньше. (После двух судебных процессов он был оправдан.) Приходилось спасать такой банк, что, несомненно, раздражало патрицианских банкиров. Но если учесть, что в те годы было проведено так много операций по спасению Morgan, подкрепленных высокопарной риторикой о спасении банковской системы, трудно поверить, что религия не была одним из основных факторов, повлиявших на отказ Уолл-стрит действовать. Сотни тысяч еврейских вкладчиков не стоили одного Чарльза Митчелла. Евреи всегда были слепым пятном в видении Моргана, не меньше, чем в те времена, когда Пьерпонт Морган соперничал с Джейкобом Шиффом.

После "черного четверга" газета New York Times сообщила, что "распродажа оставила лондонский "Сити" в удобном положении, когда можно сказать: "Я же говорил". Этого давно ждали". "Во многом Лондон выиграл от обвала, так как инвесторы перевели средства из Нью-Йорка, ослабив нагрузку на британские золотые запасы. В 1930 г. даже наблюдался кратковременный всплеск иностранного кредитования, поскольку Лондон стал надежным убежищем для инвесторов. В то же время более глубокий прогноз для Великобритании оставался мрачным. Промышленность страны находилась в упадке, безработица росла, а лондонский порт был уязвим для распространяющегося протекционизма. Несколько стран Содружества, зависящих от экспорта сельскохозяйственной продукции, - Австралия, Канада и Индия - раньше других пострадали от депрессии, и это больно ударило по Сити.

Однако настоящий кризис Англии, как и предполагал Монтегю Норман, возник в Центральной Европе. Репарации продолжали обременять экономику Германии и поляризовать ее политику. В марте 1930 г. доктор Шахт подал заявление об отставке с поста президента Рейхсбанка, протестуя против дополнительных долговых обязательств Германии, предусмотренных планом Юнга. День расплаты для Германии, которого так боялись и так долго предсказывали, был близок. На выборах в сентябре 1930 г. национал-социалисты и коммунисты одержали значительные победы, а канцлер Генрих Брюнинг начал проводить антисепаратистскую политику. Правое крыло воспользовалось проблемой репараций. 5 января 1931 г. доктор Шахт присутствовал на званом обеде, устроенном Германом Герингом. За свою жесткую позицию по вопросу репараций Шахт стал большим любимцем национал-социалистов. На этом ужине он познакомился с Гитлером и Йозефом Геббельсом и стал важнейшим связующим звеном между нацистами и крупным бизнесом Германии. Весной того года, когда в Германии разгорелись политические уличные бои, усилилось давление с целью сбросить версальское бремя.

В эту и без того нестабильную ситуацию мощным толчком стал крах крупного банка. 11 мая 1931 г. потерпел крах Credit Anstalt. Это был не только крупнейший банк Австрии, но и, вероятно, самый важный банк Центральной Европы. План спасения, объявленный Австрийским национальным банком и Ротшильдами, лишь предупредил мир о беде и привел к массовому бегству. Катастрофа охватила всю Центральную Европу, обрушив австрийские и немецкие банки. В июне Норман предоставил экстренный кредит центральному банку Австрии для поддержания курса шиллинга - его лебединая песня в качестве мирового кредитора последней инстанции. Вместе с экстренным кредитом Германии это ознаменовало конец британского финансового лидерства в 1930-х годах.

Именно на этом фоне 5 июня 1931 г. Ламонт позвонил Гуверу и предложил объявить каникулы по выплате военных долгов и репараций. Без этого, предупреждал он, может произойти европейский крах, способный продлить американскую депрессию. Как следует из документов Ламонта, Гувер отреагировал на это в сварливо-оборонительной манере: "Я подумаю над этим вопросом, но с политической точки зрения это совершенно невозможно. Сидя в Нью-Йорке, как вы, вы не имеете ни малейшего представления о настроениях в стране в целом по поводу этих межправительственных долгов". Банкир эпохи дипломатии, Ламонт не просто изложил свои аргументы в экономических терминах: он сделал безоглядный политический призыв. "В наши дни вы слышите, как многие люди шепчутся о том, что администрация должна уклониться от участия в конвенции 1932 г., - сказал Ламонт Гуверу. "Если бы вы выступили с таким планом, как этот, эти шепотки замолчали бы в одночасье". В заключение Ламонт сказал, что если план будет реализован, банк скроет свою роль и позволит Гуверу приписать себе все заслуги: "Это ваш план, и ничей больше". Каким же хитрым был Ламонт, когда шептал Гуверу на ухо!

Министр финансов Меллон попытался отмахнуться от этой идеи и списать долг на европейские проблемы, но Гуверу уже надоел близорукий изоляционизм. Вечером 20 июня 1931 г. он позвонил Ламонту в Торри Клифф, его дом на Палисадах, и сообщил, что только что объявил годичный мораторий на выплату военных долгов и репараций. Он знал, что Франция будет возмущена милосердием, проявленным по отношению к Германии, и спросил, сможет ли Ламонт представить этот план французам. Ламонт выразил сочувствие позиции французов, но при этом напомнил Гуверу, что с ними труднее всего иметь дело - эта тема постоянно звучит в его письмах. В конце концов, он согласился лоббировать интересы французского правительства через Банк Франции. Как и предсказывал Гувер, французы сочли мораторий англо-американским заговором, направленным на то, чтобы позволить Германии избежать выплаты репараций.

Мораторий Гувера стал запоздалой реакцией на разрушение мировой финансовой системы. Банк "Данат", один из крупнейших в Германии, потерпел крах 13 июля 1931 года. Канцлер Брайнинг со слезами на глазах отверг предложение о спасении банка из Нью-Йорка, опасаясь, что в ходе такой операции может всплыть проблемный кредит, выданный сыну президента Гинденбурга Оскару. После краха Danat Германия была вынуждена закрыть Берлинскую биржу и городские банки. По всему миру кредиторы требовали погашения немецких займов. Выпуск облигаций Германии и Австрии под руководством Моргана, о котором в 1920-х годах трубили трубы, рухнул с пугающей быстротой. Вся кропотливая работа того десятилетия рушилась.

Теперь кризис переместился в Лондон, так как инвесторы прослеживали финансовые связи между Германией и Англией. Летом 1931 года инвесторы массово сбрасывали стерлинги. Даже без Германии фунт стерлингов уже находился в плачевном состоянии. В конце июля 1931 г. комитет банкиров и экономистов "May Committee" предсказал, что дефицит бюджета Великобритании увеличится до 120 млн. фунтов стерлингов, и конца красным чернилам не будет видно. Комитет рекомендовал повысить налоги и сократить на 10% пособия. Через несколько дней на мировых рынках произошел обвал стерлинга. Банк Англии сообщил Филипу Сноудену, канцлеру казначейства, что Великобритания почти исчерпала свои валютные ресурсы. Несмотря на необходимость жестких мер, лейбористское правительство Рамзи Макдональда не смогло справиться с проблемой. При наличии 2,5 млн. безработных профсоюзы не хотели отказываться от выплаты пособий по безработице.

За несколько дней до публикации майского отчета Монти Норман вышел из банка "со странным чувством". За год до этого, уставший и измотанный, он взял двухмесячный отпуск в Южной Америке. Теперь изможденному от переутомления Норману врачи предписали лечь в постель. Когда он снова стал ходить, ему было рекомендовано отправиться за границу, чтобы восстановиться после нервного срыва. Нормана временно заменил его заместитель, сэр Эрнест Харви. Когда надвигался кризис стерлингов, Джек Морган и Тедди Гренфелл решили тайно вывезти Нормана из Англии. Опасаясь, что он может сорваться, Дом Морганов сговорился с британскими властями о его временном изгнании. После согласования вывоза Нормана с Эдвардом Пикоком, директором Банка Англии, Гренфелл сообщил в Нью-Йорк: "М.Н. не добился никаких успехов, и ему намекнули, что он должен держаться подальше и оставить № 2 руководить шоу". Неясно, были ли врачи частью этой схемы, или они использовались для прикрытия операции.

Поражает как имперская спесь Моргана, так и нежная забота о Нормане. Банк желал достойно изгнать его. Джек телеграфировал с жестом королевского великодушия: если он желает, Норман может взять Corsair IV в любой точке Европы, Северной Африки или Дальнего Востока, с лечением у врача по своему выбору. "Здесь есть комнаты для шести человек, кроме него самого, - сообщил Джек Гренфеллу, - и для всех слуг, которых он может пожелать". Норман уже отплывал в Квебек, когда по радио пришло сообщение от Джека, и он отказался от "великолепного предложения". Чтобы развеять слухи о заговоре банкиров, он хотел вообще избежать Соединенных Штатов. Он восстанавливал силы в замке Фронтенак, где также общался с Джорджем Харрисоном. В изгнании Монти был избавлен от необходимости обрушивать топор на свой любимый золотой стандарт, и Гренфелл сказал впоследствии, что не выдержал бы такого напряжения.

Дом Морганов помог Великобритании вернуться к золотому стандарту в 1925 г., а теперь выступил гарантом последней попытки его спасти. Премьер-министр Рамзи Макдональд и Филип Сноуден понимали, что фунт стерлингов невозможно защитить без иностранного займа. Нью-Йорк и Париж владели большей частью мирового золота, и Джордж Харрисон предложил организовать совместный американо-французский заем. Информировать Макдональда о мнении Уолл-стрит относительно шансов Британии на получение кредита выпало на долю 23 Уолла. Посыльным был Тедди Гренфелл, обладавший тройным авторитетом - как директор Банка Англии, член парламента от консерваторов в Сити и старший партнер Morgan Grenfell. Недоброжелательно относясь к лейбористам и решительно выступая против их программы национализации промышленности, он был язвительного мнения о Макдональде, которого считал грубым и бесхарактерным. "Единственное, что в нем белое, - это его печень, а единственная часть, которая не красная, - это его кровь". В начале августа Гренфелл предупредил Макдональда, что полумеры не помогут и что британский кредит с Уолл-стрит будет принят с трудом, если он не предпримет смелых действий и не сократит бюджетный дефицит. Чувствуя назревающий кризис, Гренфелл разыскал лидера консерваторов Стэнли Болдуина, находившегося в то время во Франции, и предложил ему немедленно вернуться в Англию.

В зависимости от точки зрения, история Рамзи Макдональда в 1931 г. - это либо история дальновидного премьер-министра, благородно пожертвовавшего идеологией ради национального блага, либо история черносотенца, предавшего свою партию и платформу в угоду иностранным банкирам. (На сайте можно найти поразительные параллели между действиями Макдональда и отчуждением Гровера Кливленда от своих сторонников-демократов во время золотого кризиса 1895 года). Пламенный и убежденный социалист, Макдональд пришел к власти в 1929 г., пообещав бороться с безработицей, и ввел в действие пособия по безработице, которые стали священными для профсоюзов. Однако, несмотря на всю свою "буйность", он был истинным англичанином, верящим в стерлинг как средство мировых финансов. Поэтому в августе 1931 г. перед ним встала острейшая дилемма. Иностранные банкиры настаивали на том, чтобы он ликвидировал бюджетный дефицит как предварительное условие для получения кредита. Но любые разговоры о жесткой экономии вызывали возмущение лейбористских министров, которые считали предательством своих сторонников умиротворение богатых банкиров.

Выступая от имени Уолл-стрит, Гренфелл прямо говорил с Макдональдом. "Мы все устали от обещаний", - предупредил он в середине августа". Гренфелл настороженно наблюдал за Макдональдом, подозревая, что тот сделает выбор в пользу целесообразности. Как и в случае с Черчиллем в 1925 г., партнер Моргана оценил свою цель довольно язвительно: "П.М. наконец-то встревожен, но он настолько самодоволен и пушист, что будет трудно удержать его на плаву". Он сильно недооценил Макдональда. Когда профсоюзы проявили неуступчивость в вопросе о сокращении пособий по безработице, Макдональд, возмущенный их упрямством, перешел на сторону Гренфелла. Многие из его собственных министров упрямо стояли на своем и сопротивлялись сокращению пособий.

Дальнейшие шаги по преодолению кризиса были замысловаты. Банк Англии выяснял у ФРС Нью-Йорка, будет ли компромиссный план канцлера Сноудена по сокращению бюджетных расходов гарантировать получение кредита на Уолл-стрит. Макдональд опасался, что его кабинет оскорбит идея консультироваться с нью-йоркскими банкирами, и хотел проверить мнение тайно. Джордж Харрисон из ФРС Нью-Йорка рекомендовал Банку Англии обратиться в Morgans.

На протяжении всего кризиса Дж. П. Морган и Морган Гренфелл имели тайный канал связи с Банком Англии. Как пояснил Гренфелл, "если бы премьер-министр сообщил своему кабинету министров, что он уже раскрыл свой план иностранным банкирам и попросил у них кредит, его кабинет был бы сильно возмущен. . . . Вы должны понимать, что ни премьер-министр, ни его кабинет никогда не видели ни одной из телеграмм между J.P. Morgan & Co. и Морганом Гренфеллом, хотя многие из них были показаны губернатору Норману и заместителю губернатора". 22 августа 1931 г. Харрисон получил телеграмму из Банка Англии с изложением нового компромиссного бюджета, который Макдональд должен был обсудить со своим кабинетом в воскресенье, 23 августа. Премьер-министр хотел знать, могут ли они быть уверены в получении нью-йоркского кредита, если кабинет примет его. Харрисон показал телеграмму Джорджу Уитни и другим партнерам Morgan, собравшимся в доме партнера Фрэнка Д. Бартоу в Глен Коув.

Эта закулисная интрига подготовила почву для разборок между Мак-Дональдом и его кабинетом. Вечером в воскресенье министры кабинета вышагивали в теплых сумерках в саду Даунинг-стрит, 10. С полудня они ожидали вердикта Нью-Йорка. Партнеры Моргана изучали цифры, требующие сокращения бюджета на 70 млн. фунтов стерлингов, включая 10-процентное сокращение пособий, и дополнительных 60 млн. фунтов стерлингов налогов. Наконец, в 20:45 сэр Эрнест Харви из Банка Англии позвонил на Даунинг-стрит и сообщил о телефонном сообщении из Нью-Йорка. Он предложил передать его прямо на месте.

Макдональд, должно быть, испытывал мучительное напряжение: от этого сообщения зависела его политическая карьера. Когда Харви прибыл на место, Макдональд вырвал кабель из его рук и бросился обратно в кабинет. Это действие в доли секунды было чревато историческими последствиями, поскольку Макдональд не остановился, чтобы ознакомиться с содержанием послания или даже установить личность отправителя. Он представил его как сообщение от безымянных нью-йоркских банкиров. Министры кабинета ошибочно предположили, что сообщение поступило от ФРС Нью-Йорка. На самом деле оно исходило от Джорджа Уитни и было адресовано Банку Англии, а не кабинету министров.

Найдя телеграмму в файлах Моргана Гренфелла, мы с разочарованием увидели, насколько безвкусным был этот документ, свергающий правительство. В нем кратко выражается симпатия к британскому кредиту, но не предусматривается никаких конкретных сокращений бюджета. Это стерильный документ, как будто банкиры, написавшие его, были крайне осторожны. Но министры были разгорячены, устали, нервы их были расшатаны дебатами. Они разглядели зловещий смысл за последними строками: "В вышеизложенном мы, как всегда, точно определили направление наших мыслей. Сообщите нам незамедлительно, как указано выше, о желаниях правительства, и в течение 24 часов мы сможем дать вам окончательное заключение. Правы ли мы, полагая, что рассматриваемая программа получит искреннее одобрение и поддержку Банка Англии и Сити в целом и тем самым будет способствовать восстановлению международного доверия к Великобритании?"

Когда Макдональд прочитал эти слова вслух, в зале заседаний поднялась такая суматоха, что сэр Эрнест Харви услышал ее снаружи, а позже вспоминал, что "началось столпотворение". Последний абзац, очевидно, предназначался только для Банка Англии. У присутствующих он вызвал старые страхи о темных сделках между частными банками Лондона и Нью-Йорка. Другим камнем преткновения стало явное упоминание Макдональдом 10-процентного сокращения пособий. Морганс об этом не упоминал. Позже, реконструируя события, Гренфелл рассказал Ламонту, что "кабинет министров постоянно повторял... что американские банкиры настаивали на 10-долларовом сокращении... ... Если он упомянул о сокращении на 10 долларов в качестве условия, то Макдональд, должно быть, выдумал его, поскольку в вашем телеграмме оно не фигурирует". Кабель поддерживает Гренфелла.

Макдональд считал, что у него нет мандата кабинета министров на проведение экстренных бюджетных сокращений, необходимых для восстановления доверия иностранцев к стерлингу. Препирательства стали настолько ожесточенными, что в 10:20 вечера он прибыл в Букингемский дворец и представил свою отставку королю Георгу V. Выглядя диким и растерянным, он сказал королю, что "все кончено". Настаивая на сокращении бюджета, Макдональд противопоставил себя влиятельным членам собственной партии, и теперь он понимал, что перешел некий личный Рубикон. Король попросил его вернуться в Букингемский дворец на следующее утро вместе с лидерами оппозиции - Стэнли Болдуином от консерваторов и сэром Гербертом Сэмюэлом от либералов. Чтобы снизить политические риски и обеспечить принятие решения о сокращении пособий по безработице, король предложил всем троим сформировать коалиционное правительство. Макдональд останется премьер-министром в правительстве, которое по своей сути будет торийским.

Новое правительство сократило бюджетный дефицит за счет повышения налогов на бензин, пиво, табак и подоходный налог, а также снижения заработной платы государственных служащих. J. P. Morgan and Company предоставил возобновляемую кредитную линию на 200 млн. долл. и еще 200 млн. долл. поступило из Франции. К сожалению, восстановить доверие к фунту стерлингов оказалось невозможно. Многие лейбористы теперь считали Макдональда предателем и яростно критиковали его. В сентябре коммунисты вышли к парламенту и заявили, что хладнокровный "трамп", или заговор, банкиров привел к несправедливым лишениям для британских рабочих. Безработные рабочие устроили беспорядки в Бэттерси, а конная полиция напала на демонстрантов на Оксфорд-стрит. Широко распространилось мнение, что ФРС Нью-Йорка свалила правительство. Лондонская газета Daily Herald поместила на первой полосе фотографию Джорджа Харрисона, обвинив его в заговоре против британского социального государства, возглавляемого нью-йоркскими властями. "Daily Herald сегодня раскрывает поразительную и, по-видимому, успешную попытку американских банкиров диктовать внутреннюю политику Великобритании", - гласил заголовок.

Можно представить себе сардоническую улыбку Гренфелла, когда он следил за этим недоразумением. Действовать в политической тени, проходить сквозь кризис и оказывать невидимое влияние на крупные события - для Гренфелла это было совершенством его искусства. По его словам, когда в парламенте из него вытягивали информацию, он играл роль "деревенского дурачка". Он признался Ламонту: "Я полагаю, что, по мнению последнего кабинета министров, длинное телефонное сообщение Джорджа Уитни по адресу . ...было сообщением Федерального резервного банка. Поэтому в настоящее время падение Рамзи Макдональда будет объясняться властными действиями бедняги Джорджа Харрисона, который, как я полагаю, не потеряет из-за этого сон".

Привел ли Дом Моргана к краху лейбористского правительства? Сам Макдональд оправдывал банкиров и подчеркивал необходимость сохранения места стерлинга в мировых финансах. Документы Моргана подтверждают, что банк воздерживался от рекомендаций по конкретному сокращению бюджета. Однако ни для кого не было секретом, что Уолл-стрит хотел сокращений. А широкие круги американских банкиров имели право вето на любой крупный британский заем на Уолл-стрит. Не было никакой скрытой программы Моргана, только обычный менталитет банкиров, выступающих за жесткую экономию и сокращение расходов. Британия сама решила защищать золотой стандарт, что поставило ее в зависимость от иностранных инвесторов. Морганы лишь выражали консенсус среди банкиров.

Через несколько дней после воскресного заседания кабинета министров Ламонт переговорил по телефону с Гувером, который дал квалифицированное согласие на предоставление британского кредита. Поскольку в крупном кредите будут участвовать 110 американских банков, Гувер предупредил, что Уолл-стрит обвинят в перекачке денег в Британию в тяжелое для Америки время. Уже не в первый раз Америка из маленького городка с опаской смотрела на помощь Моргана Великобритании, в то время как британские левые обвиняли американских банкиров в вероломном вмешательстве.

Переворот в золотом стандарте Великобритании произошел в сентябре 1931 г., когда военно-морские части в Инвергордоне (Шотландия) устроили забастовку против предложенного снижения заработной платы. Этот небольшой мятеж привел в ужас иностранных инвесторов, которые увидели в нем доказательство того, что британская общественность никогда не согласится с жесткой экономией бюджета. Курс стерлинга снова рухнул. Монти Норманн возвращался домой из Канады 21 сентября 1931 г., когда Англия отказалась от золота. Таким образом, она больше не могла выкупать стерлинги за золото по фиксированному курсу: старая имперская фантазия умерла, и фунт стерлингов упал на шокирующие 30%. Кейнс ликовал по поводу гибели золота: "Мало найдется англичан, которые не радовались бы разрыву золотых оков". Но Монти Норман, прибыв в Ливерпуль, был ошеломлен тем, что построенное им здание рухнуло. Он отправился на поезде на вокзал Юстон, а по прибытии в банк устроил истерику. Однако его соратники, Харви и Пикок, считали, что он поступил бы точно так же, если бы был у руля. Двадцать пять стран вслед за Великобританией отказались от золота в спешке конкурентной девальвации.

В интервью Associated Press из Лондона Джек Морган приветствовал отказ Великобритании от золота. Когда Ламонт прочитал это в Нью-Йорке, он был поражен. Разве не они только что привлекли более ста банков для спасения золотого стандарта? И не будут ли эти банки теперь чувствовать себя преданными? Ламонт, который почти никогда не сердился, был вне себя.

Наступил момент, который был предначертан судьбой, - раскрылась система власти в банке, и даже Джек Морган почувствовал на себе укус пера Ламонта. В течение некоторого времени между ними существовала негласная договоренность: Джек будет полупенсионером, а Ламонт сохранит за собой исполнительный контроль. В свои шестьдесят с небольшим лет Джек был рассеянным боссом, предпочитавшим гольф и яхты; он старел и больше не путешествовал на "Корсаре" без хирурга на борту. В большинстве банковских вопросов контроль над ситуацией ускользал из его рук.

Ламонт никогда не бросал Джеку открытый вызов. Теперь же, разгневавшись, он столкнулся с ним напрямую. Обвинительное письмо было настолько беспрецедентным, что он подписал его вместе с Чарльзом Стилом, другим крупным партнером по доле капитала и старожилом, оставшимся со времен Пирпонта. Стил был другом Джека и считался в банке приятным, мудрым стариком.

Можно сказать, что это письмо от 25 сентября 1931 г. знаменует собой момент прекращения деятельности Дома Морганов в качестве семейного банка. Ламонт писал: "Дело в том, что мы должны донести до Вас - и мы опасаемся, что Вы мало что понимаете, - чтобы Вы в полной мере осознали то неудобное положение, в которое нью-йоркская фирма была поставлена перед всем американским миром и общественностью в целом. Все банки здесь, без исключения, не понимают, почему эта огромная кредитная операция должна была быть разрешена, так сказать, ночью и взорваться у нас на глазах".

Ламонт напомнил Джеку о торжественных обязательствах по сохранению золотого стандарта, которые были даны банкам-участникам:

Именно на основе этого пророчества, рухнувшего всего за три недели, нам удалось собрать группу для кредитования. Как мы уже говорили, многие банки очень неохотно согласились участвовать в кредите. . . . Теперь результат явно и неизбежно снизил наш престиж не только на публике, но и в американском банковском сообществе, которое в течение многих лет так активно поддерживало нас в наших усилиях по сохранению здесь британского кредита. И этот факт каждый партнер фирмы, которая (при Вас и Вашем отце до Вас) создала свою американскую репутацию на основе тщательной оценки и разумного ведения дел, должен держать в уме еще долгое время. . . .

Итак, мы уже высказались по поводу сложившейся здесь ситуации и постараемся больше не затрагивать эту тему. Но поскольку вы так далеко, мы сочли весьма важным ознакомить вас с неприятными фактами, которые дошли до всех нас.

За десять лет до этого Ламонт никогда бы не решился на такое. Он всегда вел себя с Джеком осторожно, чтобы не потерять лицо. Однако теперь деньги и положение Ламонта давали ему неоспоримую власть. И все же никто не встречался с Морганом без серьезных опасений. В какой-то момент Ламонт дал Джеку отмашку: он намекнул, что цитата из AP, видимо, была приведена в конце длинного интервью, и закрыл письмо "с большой любовью от всех нас", подписав его "Верно". Ламонт знал, что письмо было уникально откровенным и откровенным. Опубликовав его, он позвонил Джеку, чтобы сказать, что его никто не обвиняет и что он, Ламонт, поступил бы так же в сложившихся обстоятельствах. Однако письмо свидетельствовало о том, что в доме Морганов произошел дворцовый переворот и семья Морганов отказалась от своей абсолютной власти. С этого момента влияние семьи Морганов в Доме Морганов стало неуклонно уменьшаться, а затем и вовсе исчезло.

В 1931 г., когда политическое небо потемнело, Том Ламонт, казалось, не замечал распространения политического экстремизма и милитаризма по всему миру. Отчасти это было отражением его врожденного оптимизма, почти инстинктивной веры в будущее. Ему все время казалось, что хуже депрессии быть не может, что мир внезапно одумается, что диктаторов удастся удержать в узде. Общительному Ламонту часто было трудно поверить в недоброжелательность людей, и он не желал заглядывать под их ободряющие улыбки.

Это слепое пятно особенно ярко проявлялось в отношении суверенных клиентов, где корыстные интересы банкира подкрепляли его предпочтение смотреть на вещи с другой стороны. Партизаня в интересах клиентов, он старался сохранить их репутацию такой же безупречной, как у самого Дома Моргана. Их доброе имя было особенно важно в условиях нестабильного рынка иностранных облигаций времен депрессии. К сожалению, забота о финансовом положении иностранных государств могла вылиться в сомнительные сделки с ними. В крайних случаях в 1930-е годы Дом Морганов выступал в качестве самостоятельного правительства, проводя тайную внешнюю политику, идущую вразрез с политикой Вашингтона.

Будучи фискальным агентом японского правительства в конце 1920-х годов, Ламонт преданно служил своему клиенту. Для западного банкира он добился поразительных, неслыханных успехов. После грандиозного землетрясения он разместил на сайте кредиты для Токио, Йокогамы и Осаки, консультировал слияние Tokyo Electric Power и Tokyo Electric Light, выступал посредником между Банком Японии и ФРС Нью-Йорка, предоставил кредит в размере 25 млн. долларов США, благодаря которому Япония в январе 1930 г. вернулась к золотому стандарту. Накануне краха Дом Моргана изучал возможность установления рабочих связей с Домом Мицуи, переговоры с которым пользовались официальным покровительством Японии. Когда речь заходила о японском бизнесе, Ламонт гордился своими достижениями.

Его ранняя вера в Японию была вполне объяснима. Когда он впервые посетил страну в 1920 г., Япония стояла на пороге более чем десятилетнего правления либеральной, прозападной партии. У него появились знатные и культурные друзья, особенно Дзюнносукэ Иноуэ, влиятельная фигура в японских финансах, с которым он часто переписывался. После 1929 г. Иноуэ в третий раз стал министром финансов. Гуманный и мужественный, он был известен своими примирительными взглядами на внешние дела и часто вступал в противоборство с армией. Он представлял в Японии просвещенные антимилитаристские силы. По просьбе Иноуе Ламонт лоббировал интересы Японии в нью-йоркской прессе. В 1928 г. после встречи с редакторами "Нью-Йорк Таймс" он сказал своему другу: "Я также рассказал им о терпеливом и толерантном отношении вашего народа к Китаю и китайцам. . . . Поэтому мне приятно видеть, насколько справедливо и обоснованно вела себя "Таймс"".

Дом Морганов достиг пика своего участия в делах Японии как раз в тот момент, когда эксперимент с либеральным правлением в этой стране начал рушиться. После волны банкротств банков и закрытия фондового рынка в 1927 г. она погрузилась в депрессию раньше большинства западных стран. В том же году Японию разозлил бойкот Китаем ее товаров в знак протеста против иностранного вторжения - удар по национальной гордости, который Япония использовала во время Маньчжурского вторжения. В 1930 г. восстановление золотого стандарта при поддержке Моргана под эгидой Иноуе оказалось шедевром неудачного выбора времени. Оно сделало экспорт дорогим как раз в тот момент, когда мировая торговля сократилась. Когда Америка, охваченная депрессией, экономила на роскошной одежде, экспорт японского шелка резко упал. Шелк по-прежнему оставался основным товаром японской экономики, и две из каждых пяти семей получали доход именно от него. Нищета распространилась по всей стране, породив новый виток сельского национализма. Упали и цены на рис. Зарождающийся японский экспортный бум был подорван западным протекционизмом, что усилило ксенофобию. Эти экономические неудачи укрепили власть милитаристов, которые возложили вину за беды Японии на иностранные державы. Милитаризм кроваво проявился в Маньчжурии.

Японцы давно мечтали о Маньчжурии - богатом ресурсами северо-восточном уголке Китая. Всякий раз, когда японское общество сталкивалось с проблемами - перенаселенностью, слишком большой зависимостью от иностранного сырья или потребностью в новых экспортных рынках, - милитаристы видели решение в Китае. Они претендовали на Маньчжурию почти как на божественное право. Китай был еще раздроблен и хаотичен, в отдельных районах страны правили полевые командиры, и он представлялся легкой добычей для агрессоров. Он был ослаблен гражданской войной, кульминацией которой стало поражение в 1927 г. Чан Кайши от коммунистических повстанцев под руководством Мао Цзэдуна. По договору с Китаем Япония контролировала Южно-Маньчжурскую железную дорогу и даже разместила в этом регионе свой гарнизон. Этот договор давал японским милитаристам законное прикрытие для грабежа. Квантунская армия Японии планировала использовать Маньчжурию как базу для военной экспансии в Китае.

Во многом Дом Морганов разделял желтушное отношение японцев к китайцам, распространенное в западных финансовых кругах. Китай был непопулярен на Уолл-стрит и в Сити. Он был склонен к дефолтам и умел настраивать иностранных банкиров друг против друга. Еще со времен неудачного китайского консорциума, созданного при Вудро Вильсоне, Ламонт считал китайцев хитрыми и двуличными. Он воспринимал их не столько как жертв иностранных интервентов, сколько как двуличных оппортунистов.

Такое отношение было вполне оправданным. Япония была основным клиентом Моргана, а из Китая, который все еще не выплатил значительную часть своего внешнего долга, никаких дел не поступало. (National City Bank, напротив, вел процветающий бизнес в Китае, который в 1930 г. обеспечил почти треть прибыли банка). Поэтому Ламонт поспешил признать обоснованность японских утверждений о том, что Маньчжурия экономически необходима, находится в сфере ее влияния, является буфером против большевизма и была завоевана японской кровью и сокровищами в русско-японской войне 1905 года. Поскольку в Маньчжурию были вложены миллиарды иен и там проживали миллионы японцев, некоторые националисты рассматривали этот регион как простое продолжение Японии.

В середине 1931 г., пока Запад был отвлечен неудачей Credit Anstalt и кризисом стерлингов, Квантунская армия начала реализацию плана по захвату Мукдена и других маньчжурских городов. 18 сентября она совершила внезапный налет на китайские казармы в Мукдене, и к следующему дню город был сдан японцам. В качестве предлога для агрессии японские военные сфабриковали историю о нападении китайцев на контролируемую японцами Южно-Маньчжурскую железную дорогу, которая впоследствии была признана фальшивой или преувеличенной. Опираясь на поддержку населения в Японии, военные игнорировали гражданских чиновников, таких как Иноуэ и министр иностранных дел Кидзюро Сидэхара, которые выступали против применения силы. Министерство иностранных дел Японии опасалось, что если оно попытается обуздать Квантунскую армию, то может столкнуться с вооруженным восстанием в ее рядах. Когда пятнадцатитысячная группировка японских войск расположилась в Маньчжурии, дипломаты неубедительно заявили, что эти действия носят временный характер и что войска будут вскоре эвакуированы. По словам историка Ричарда Сторри, это были "недели публичного смущения и тайного унижения для правительства Вакацуки".

Ошеломленный мукденским рейдом, государственный секретарь Генри Л. Стимсон незамедлительно заявил Японии протест, а Гувер позже назвал его "актом агрессии". Финансовые рынки требовали объяснений. Как министр финансов, гордый и величественный Иноуе должен был выступить с заявлением. Он оказался в затруднительном положении, поскольку возглавлял оппозицию кабинету министров против усиления войск в Маньчжурии. Он также был причастен к требованиям сокращения оборонного бюджета, что вызвало к нему стойкую неприязнь военных (подобно тому, как вера доктора Хьялмара Шахта в старомодные сбалансированные бюджеты в конечном итоге обрекла его на гибель в рядах нацистов).

Иноуэ утешил финансовые рынки удивительно искусным заявлением о Мукдене. Газета New York Times напечатала его дословно 22 октября в депеше с токийской датой. Под заголовком "INOUYE SAYS JAPAN IS EAGER TO RETIRE" оно стало заявлением, определившим позицию Японии для западных финансовых рынков. Внимательных читателей наверняка поразили ловкие аналогии с Панамским каналом, цитирование Дэниела Уэбстера и точное попадание в американские чувства:

Ясное понимание современного положения дел в Маньчжурии показывает, что речь идет просто о самообороне. Длинная узкая полоса территории, вдоль которой проходит жизненно важный нерв - Южно-Маньчжурская железная дорога, находится и находилась по договорным соглашениям со времен русско-японской войны 1904-5 гг. под полным управлением Японии. По договору с Россией, должным образом признанному и принятому Китаем, Япония управляет этой "зоной Южно-Маньчжурской железной дороги" - контролирует и защищает ее подобно тому, как правительство США контролирует и защищает зону Панамского канала.

18 сентября прошлого года на эту зону было совершено ночное нападение регулярных китайских войск, и железнодорожная линия была разрушена. Очевидно, что Японии необходимо было принять решительные и незамедлительные меры. Когда пункты, находящиеся под защитой армии, подвергаются вторжению регулярных войск, а масштабы угрожающего вторжения совершенно неизвестны, очевидным средством самозащиты является немедленный переход к штаба войск противника. Чрезвычайная ситуация, по классическому выражению г-на Вебстера, была "мгновенной, непреодолимой, не оставляющей выбора средств и времени для размышлений".

В средней части заявления Япония изображается как спасающая Маньчжурию от анархии. При этом действия под Мукденом не рассматриваются как "незначительные военные меры". Заключительная часть носит решительный характер:

В конечном счете, в сложившейся ситуации нет ничего такого, что могло бы привести к войне, а сама ситуация преувеличена до неузнаваемости и рассматривается как реальная угроза миру во всем мире. Японцы, как неоднократно заявлялось, не имеют ни малейшего намерения воевать с Китаем. Напротив, японское правительство и народ питают самые дружеские чувства к китайцам. Они, пожалуй, больше, чем любая другая страна мира, стремятся поддерживать дружеские отношения с китайцами.

На самом деле пресс-релиз был подготовлен Томом Ламонтом. С незначительными изменениями он был выпущен Министерством финансов Японии. (Японцы хотели, чтобы Ламонт сам выпустил это заявление, но он ответил, что Моргана сочтут предвзятым и он может оскорбить китайцев - это мягко сказано. Возможно, он также опасался, что его репутация среди американских либералов будет очернена любым разоблачением его авторства; как бывший сторонник Лиги Наций, он, вероятно, не хотел публично вставать на сторону агрессора. Чтобы успокоить японцев, он объяснил, что если Иноуе "сообщит мне, в какой день он планирует выпустить заявление, я позабочусь о том, чтобы оно получило здесь дополнительную огласку".

Теперь Ламонт оказался в жесткой оппозиции к политике Вашингтона и столкнулся с дилеммой, которая всегда скрывалась в его роли банкира и дипломата. Почему он пошел на сговор с иностранной державой в военной акции, осужденной правительством США и Лигой Наций? Мог ли он принять за чистую монету историю Японии о Маньчжурии? Репортеры в Китае отмечали, что версии Мукденского инцидента исходили от японских военных и вызывали подозрения. Кроме того, широко распространены подозрения в инсценировке инцидента, преднамеренном вторжении. Как писала 21 сентября лондонская газета "Таймс", за три дня до взятия Мукдена японская армия провела "нечто вроде генеральной репетиции" вторжения, и "хотя сообщается, что причиной событий стал инцидент на Южно-Маньчжурской железной дороге, правда заключается в том, что все движение было начато еще до предполагаемого инцидента". Одним словом, свидетельств, которые могли бы заставить разумного человека задуматься, было предостаточно. Добавьте к этому явное впечатление общественности, что кабинет министров был одурачен армией, и спокойствие Ламонта вызывает недоумение.

Цинизм по отношению к Китаю, конечно, во многом объясняет симпатии Моргана к нападению на Мукден. Рассел Леффингвелл в горячем письме к Уолтеру Липпманну заявил, что возмущение по поводу Мукдена совершенно неуместно. "Лига или Америка нелепо вмешиваются на стороне китайских налетчиков и революционеров, которые держат свой народ в войне, страхе и страданиях все эти долгие годы; на стороне красной России; и против Японии, которая в соответствии со своими договорными правами поддерживает порядок в Маньчжурии и сохраняет единственное безопасное убежище, открытое для охваченных страхом китайцев". Он надеялся, что японцы "уткнутся носом" в любой протест Лиги Наций или США против их действий.

Наряду с тайной работой на Муссолини, Мукденский инцидент, вероятно, является самым тревожным эпизодом в карьере Ламонта (хотя тогда об этом никто не знал). Пытался ли он произвести впечатление на японцев элитными услугами Morgan? Или он просто пытался поддержать стоимость японских ценных бумаг? Несомненно, он хотел укрепить шаткие позиции Иноуе в правительстве. Министр финансов должен был продемонстрировать военным, что он не предаст и не будет работать против них. Более того, в ноябре Ламонт предупредил японцев, что если Иноуе будет исключен из кабинета министров, как того требовали военные, то на Уолл-стрит и в Сити наступит "явный холод". Но если Иноуе чувствовал необходимость умиротворить военных, то почему Ламонт присоединился к нему?

Как и в случае с Муссолини, Ламонт выходил за рамки связей с общественностью и переходил к пропаганде в интересах иностранной державы. Это было новое странное применение кодекса джентльмена-банкира, предусматривающего абсолютную лояльность к своим клиентам. Любой банкир мог заниматься андеррайтингом ценных бумаг, но только Ламонт мог лоббировать интересы политиков, формировать редакционные статьи в газетах и влиять на общественное мнение. Пресс-релиз, опубликованный в Мукдене, показал опасность того, что банкиры будут вести себя как политики и проявлять к иностранным правительствам такое же собственническое отношение, как и к промышленным концернам. Он указывал на опасность смешения политики и финансов в эпоху дипломатии.

Если Ламонт и был по-настоящему увлечен Мукденом, то вскоре он был грубо лишен своих иллюзий. В декабре 1931 г. к власти пришел менее либеральный японский кабинет, и Иноуэ был заменен Корэкиё Такахаси, который быстро вывел Японию из золотого стандарта. В конце января 1932 г. мир был потрясен японскими бомбардировками китайского гражданского населения в густонаселенных пригородах Шанхая. И снова японцы обвинили китайцев провокации. Тактика террористов была гораздо более откровенной, чем в Мукдене, а свидетельства жестокости - более наглядными и многочисленными. Кинохроника принесла в американские кинотеатры шокирующие кадры кровавой бойни. Ламонт был настолько потрясен, что сказал своему другу Сабуро Сонода из Йокогамского банка спекуляций, что Япония больше не сможет привлекать деньги на американских рынках - настолько ужасное впечатление оставил Шанхай. Для Дома Морганов Шанхай положил начало медленному процессу разочарования. Растерянный Леффингвелл писал Тедди Гренфеллу: "Я признаюсь, что испытывал большую симпатию к японцам в Маньчжурии, но совсем не испытывал ее к японцам в Шанхае".

Теперь Ламонту предстояло принимать на себя один ошеломляющий удар за другим. Правый терроризм, уже унесший жизнь премьер-министра Хамагучи в результате стрельбы в 1930 году, обрушился на мир финансов. Один за другим гибли японские друзья Ламонта. Во время февральских боев в Шанхае он получил телеграмму от Соноды, которая гласила: "СО СКОРБЬЮ В СЕРДЦЕ СООБЩАЮ ВАМ ОБ УБИЙСТВЕ И СМЕРТИ Г-НА И. ИНОУЭ. I. INOUYE, КАЖЕТСЯ, БУДТО ПОГАС ВЕЛИКИЙ СВЕТ, И МОЯ ДОРОГАЯ СТРАНА ПОГРУЖАЕТСЯ ВО МРАК".

Шестидесятитрехлетний Иноуэ находился в самом разгаре предвыборной кампании. Как лидер Минсэйто, он должен был стать следующим премьер-министром. Когда он выходил из машины у одной из школ в пригороде Токио, из тени вышел двадцатидвухлетний сельский юноша в рваном кимоно и черной фетровой шляпе. Он выстрелил Инуе в грудь. Убийца был членом тайного, сверхпатриотичного "Братства крови" - группы фанатичных молодых националистов. В полицейском участке он хвастался своим поступком и возлагал вину за бедность сельских жителей на дефляционную политику Иноуэ. Выступая перед журналистами в больнице Императорского университета, хмурая вдова Иноуэ с сухим взглядом объяснила, что готовилась к этому моменту, пока ее муж находился в кабинете министров.

Ламонт был глубоко расстроен: ведь именно Иноуе дал ему надежду на то, что старые прославленные семьи и их либеральные союзники смогут удержать милитаризм в узде. Он написал трогательное письмо с соболезнованиями своему другу Соноде: "Он был такой нежной душой - тем более необъяснимым кажется такой его конец".

Чем больше Ламонт сопротивлялся правде о Японии, тем настойчивее она вторгалась в его жизнь. Через несколько недель после убийства Иноуе был убит другой крупный японский друг Ламонта - барон Такума Дан, горный инженер, получивший образование в Массачусетском технологическом институте, и глава компании Mitsui, который принимал его на своей вилле в 1920 году. Барон Дан был застрелен, когда выходил из машины у беломраморного здания банка Mitsui. Убийцей снова оказался сельский юноша, который, по всей видимости, также являлся членом "Братства крови". Ламонт писал семье барона Дана, вспоминая поездку 1920 года: "Временами я думал о нем как о поэте в бизнесе, и это впечатление возникло у меня, когда он показывал мне свой дом и сад, и мы стояли вместе, глядя на Фудзияму, величественную картину, возвышающуюся над превосходным пейзажем".

Убийство барона Дана стало актом мести дому Мицуи, который правые обвиняли в коварной наживе на так называемом скандале с покупкой доллара. После выхода Англии из золотого стандарта в сентябре 1931 г. Мицуи и другие банки дзайбацу ожидали, что иена также будет вытеснена из золотого запаса, что станет эффективной девальвацией. Поэтому они яростно продавали иены и покупали доллары. Эти валютные операции принесли Mitsui примерно 50 млн. долл. Но они также вызвали патриотический резонанс, связанный с тем, что банки спекулируют против валюты своей страны. Этот вопрос оказался очень эмоциональным во время выборов 1932 года. В атмосфере нарастающего политического экстремизма многие японцы симпатизировали убийцам Иноуэ и барона Дана, получившим мягкие приговоры. Оба были освобождены из тюрьмы через несколько лет.

Ламонт не очень охотно признавал ошибки и не умел отказываться от клиентов. К этому времени сильный сдвиг вправо в японской политике стал очевиден. Квантунская армия захватила Маньчжурию, создав в марте марионеточное государство Маньчжоу-Го и поставив во главе его Пу И, последнего маньчжурского императора. Инцидент в Мукдене, бомбардировка Шанхая, убийство Иноуэ и барона Дэна - эти события должны были открыть Ламонту глаза. Он больше не мог притворяться невежественным. В его документах за начало 1932 г. можно обнаружить глубокое недовольство японцами, когда он предупреждал их не повторять шанхайскую ошибку, которая уничтожила все симпатии, которые они еще имели на Уолл-стрит.

Тем не менее, весной того года Ламонт и Мартин Иган в результате странного поворота вновь заняли про-японскую позицию. Эти двое стали близкими друзьями графа Айсуке Кабаямы, который получил образование в Принстоне, был женат на Лонг-Айленде и был близок к императору Хирохито. Дед Кабаямы был адмиралом и губернатором Тайваня. Ламонт и Иган предложили ему создать в Америке японское информационное бюро по образцу Муссолини и с гордостью рассказали ему о своей работе в Италии. В конце весны Иган отправился в Японию для переговоров о Маньчжурии. Когда он вернулся, рассказывая о "бандитизме и беспорядках в Маньчжурии" и обвиняя Китай в военных действиях, он звучал как японский милитарист.

Дом Моргана уже не знал, кому служить - Америке или Японии. Через несколько дней, 15 мая 1932 г., еще одно политическое убийство омрачило имидж Японии: стареющий премьер-министр Цуёси Инукай был застрелен в своей резиденции девятью молодыми офицерами армии , вероятно, за то, что он хотел обуздать военных. Его сменил адмирал Макото Сайто. Это стало концом партийного правления в Японии до окончания Второй мировой войны.

Осенью 1932 г. Ламонту пришлось столкнуться с неприятной правдой о Мукдене: он понял, что его пресс-релиз для Иноуе был пустой пропагандой. Лига Наций направила на Дальний Восток следственную комиссию под руководством лорда Литтона. Еще до того, как отчет Литтона был одобрен Лигой, помощник Ламонта, Вернон Манро, ужинал вечером с генералом Фрэнком Маккоем, американским членом комиссии. На следующее утро Манро рассказал Ламонту: "Генерал сказал, что есть серьезные сомнения в том, был ли взрыв, что японцы так и не смогли объяснить, как обычные поезда продолжали ходить сразу после взрыва, и чем больше они объясняли, тем больше противоречили друг другу". Месяц спустя в докладе Литтона японская агрессия была осуждена как нарушающая Пакт Лиги, а Маньчжоу-Го было объявлено марионеточным государством. Несмотря на то, что в докладе содержалась критика китайских провокаций, Япония вышла из Ассамблеи Лиги и нагло укрепила свою власть в Маньчжурии.

К этому моменту Ламонт находился в затруднительном положении. Он хотел сохранить веру в добрые намерения Японии на фоне огромного количества противоречивых фактов. Чтобы разобраться в своих чувствах, он сел за стол и написал записку с грифом "Секретно и строго конфиденциально". Распространил ли он ее, неизвестно, но в ней виден человек, убегающий от реальности. "Это исключительно мои личные соображения", - начиналось письмо, а затем продолжалось: "Американские подозрения относительно мотивов Японии сводятся в основном к следующему: что Япония имеет агрессивные намерения в отношении Азиатского континента и что Япония, возможно, даже добивается войны с Соединенными Штатами - что не соответствует действительности". Для устранения этих заблуждений он рекомендует принять совместную американо-японскую декларацию о торговле и мирных отношениях. Вывод - это отчаянная несбыточная мечта: "Если такая совместная декларация будет принята, то все разговоры о войне сразу же умолкнут, психология людей изменится, и любой вопрос, который может возникнуть между нашими двумя странами, станет легко разрешимым".

Ламонту становилось все труднее сохранять веру в скорое возвращение Японии к гражданскому управлению. Став хозяином Маньчжоу-Го, армия строила огромные плотины и промышленные предприятия, чтобы укрепить готовность страны к войне. Новый министр финансов Такахаси, известный как японский Кейнс, увеличил военные расходы почти до половины японского бюджета. Либерализм двадцатых годов вместе с его ведущими выразителями был мертв.

В 1934 году Ламонт внезапно изменил свое мнение. Открыв глаза, он почувствовал себя одураченным, и его доверие переросло в горечь. Он прекратил подписку на японские культурные группы, отмахнулся от японских высокопоставленных гостей и предупредил генерального консула Японии, что японцы не должны принимать мирный дух Америки за трусость. Когда до него дошли слухи о том, что британский кабинет министров может возобновить союз с Японией, он выступил против этого шага. Он отправил Гренфеллу бесстрастное письмо, которое, как он ожидал, будет передано по всему Уайтхоллу: "На месте справедливого либерального правительства, существовавшего в первые двадцать лет этого века, возникла военная клика, которая... если верить сообщениям либеральных элементов в Японии, ведет себя примерно так же, как вели себя многие молодые немецкие нацисты".

Японская армия продолжала аннексировать части Северного Китая, и в 1937 г. эта кампания завершилась китайско-японской войной и изнасилованием Нанкина, в ходе которого были убиты десятки тысяч мирных жителей Китая. Это была мрачная и ироничная развязка участия Моргана в делах Китая, которая началась с мечты Уилларда Стрейта о том, что Америка выступит в качестве буфера против японского вторжения в Маньчжурию, а закончилась тем, что старший партнер Моргана выступил в качестве апологета этих самых действий.

ГЛАВА 18. КАРЛИК

Уолл-стрит 1932 года представляла собой мрачный город-призрак. Фирмы, занимающиеся ценными бумагами, объявили "яблочные дни" - ежемесячные неоплачиваемые отпуска, которые позволяли разорившимся брокерам выходить на улицу и пополнять свой доход, продавая яблоки на тротуаре. На углу появились продавцы яблок. Недвижимость в центре города была в таком упадке, что строительные компании объявили дефолт; проницательные инвесторы, купившие их облигации, стали будущими владельцами Уолл-стрит. Бедствие распространялось повсюду. В Риверсайд-парке появились "гувервиллы", а уединенные уголки Центрального парка стали похожи на лохматые деревенские впадины. На Парк-авеню в десятикомнатных квартирах, которые раньше занимали финансисты двадцатых годов, теперь не было жильцов. Новое, наполовину заполненное здание Эмпайр Стейт Билдинг в шутку называли "Пустым зданием".

Для аристократов в частных клубах это было время зачастую макабрического веселья. В клубе Union League Club комната была оклеена обоями с биржевыми сертификатами, которые стали бесполезными в результате краха. (После двух лет падения фондовый рынок достиг дна 8 июля 1932 года. К этому моменту разорились две тысячи инвестиционных домов, а объем новых сделок составил 10% от пикового объема 1929 года. На биржевой площадке вялые трейдеры придумывали игры, чтобы скоротать время. Места в Большом совете директоров, которые до краха стоили 550 000 долларов, теперь продавались всего за 68 000 долларов. Основная финансовая работа заключалась в рефинансировании старых облигаций по более низким процентным ставкам.

В 1932 г. из 125 млн. жителей Америки почти тринадцать миллионов были безработными. Два миллиона человек скитались по Америке в поисках работы, садились в товарные вагоны и ночевали в лагерях бомжей. Гувер отказался отречься от экономической ортодоксии и начать активную борьбу с депрессией. Иногда он флиртовал с причудливыми решениями проблемы уныния в Америке. В разное время он считал, что Америке нужен хороший смех, хорошее стихотворение, хорошая песня. Он даже обратился к Уиллу Роджерсу с просьбой сочинить хорошую шутку, чтобы покончить с паническим накопительством. Сам Гувер носил траурное выражение лица. О встрече с ним в Белом доме государственный секретарь Генри Стимсон сказал: "Это было похоже на сидение в ванне с чернилами". А скульптор Гутзон Борглум заметил: "Если бы вы положили розу в руку Гувера, она бы завяла". Гувер умел преуменьшать страдания нации. В 1932 г. он утверждал: "На самом деле никто не голодает. Бродяги, например, питаются лучше, чем когда-либо. Один бродяга в Нью-Йорке получил десять порций еды за один день".

Той весной Джек Морган на короткое время сподобился на редкий акт общественной активности. Верующий в собственные силы, он приводил в качестве своего любимого библейского текста Иезекииль 2:1: "И сказал мне: сын человеческий, встань на ноги твои, и я буду говорить с тобою". Джек истолковал это как то, что Бог щелкает языком на государство всеобщего благосостояния. Он проповедовал религию старого времени, заявив маркизу Линлитгоу, что честность, порядочность и экономия - это "реальное решение наших проблем, большинство из которых, на мой взгляд, происходят от жадности". "Он поддержал призыв Гувера к частной благотворительности вместо государственного вмешательства. В марте 1932 г. он принял участие в сборе средств для организации Block Community Organization of New York. В своем особняке на Мюррей-Хилл, одетый в обеденный пиджак, с дворецким Генри Физиком и другими слугами, слушавшими его у приемника в задней комнате, он передал по радио призыв о помощи. "Мы все должны внести свой вклад", - говорил он, одобряя план, по которому рабочие еженедельно вносили небольшие суммы в фонд помощи безработным. Застенчивый человек, боявшийся публичных выступлений, Джек своим сотрудничеством отразил опасения богатых. Тем временем Ламонт помогал Красному Кресту собирать деньги для фермеров, пострадавших от засухи на Среднем Западе.

Устаревшая приверженность классической экономике привела к тому, что послекризисный спад перерос в, казалось бы, неразрешимую депрессию. В конце 1931 г. Федеральные резервные банки за две недели повысили учетную ставку на 2 процентных пункта. Чтобы сбалансировать бюджет, Закон о федеральных доходах 1932 г. почти удвоил налоговые ставки - опять же, идеальное лекарство, чтобы убить пациента. Не все в Morgans автоматически сопротивлялись экспериментам. В течение всего 1932 г. Рассел Леффингвелл (Russell Leffingwell), иконоборческий демократ и самозваный ханжа, смеялся над теми, кто опасался инфляционных расходов, как над "людьми, которые в арктическую зиму беспокоятся о жаре в тропиках".5 Однако взгляды самого Леффингвелла вращались, как флюгер при сильном порыве ветра, и в отдельные моменты он возвращался к ортодоксальной точке зрения на сбалансированность бюджета. На сайте он заявил Уолтеру Липпманну, что программа общественных работ лишь продлит депрессию, и упорно отстаивал необходимость золотого стандарта.

Важнейшая политическая инициатива Гувера в 1932 году - создание Финансовой корпорации реконструкции - стала большим благом для интересов Моргана. Она была создана для предоставления кредитов банкам, железным дорогам и другим предприятиям, оказавшимся в тяжелом положении. В предыдущем году Ламонт заявил Гуверу, что тяжелое положение американских железных дорог является "основным препятствием для восстановления экономики страны". Железные дороги были обременены долгами двадцатых годов и не могли обслуживать свои облигации. Когда в 1931 г. Ван Сверингены объявили дефолт по своему тайному спасительному кредиту, Morgans и Guaranty Trust пригласили братьев на откровенную беседу, заявив им, что "мы, по сути, являемся владельцами всей их собственности". Таким образом, банк отказался от своих обычных возражений против правительственного спасения, когда речь зашла о железных дорогах. Орис Ван Сверинген сказал, что он и Мантис "стояли на пороге и ждали, когда они [РФЦ] откроются". Ван Сверингены заняли у РФЦ 75 млн. долл., что укрепило позиции тех, кто считал его агентством по обеспечению благосостояния богатых.

Тяжелые времена не коснулись великолепия высококлассных партнеров Morgan. Если их права на получение прибыли от банка, т.е. ежегодный процент, получаемый ими как партнерами, сокращались вдвое, у них все равно оставалось богатство, доставшееся им от двадцатых годов. Главная проблема заключалась в том, чтобы наслаждаться им без чувства вины. Что будет делать Джек со своим новым "Корсаром", достаточно большим, чтобы в нем разместилась небольшая деревня бродяг? Ради приличия он решил на время законсервировать его, сказав Космо Лангу, архиепископу Кентерберийскому: "Кажется, очень неразумно выпускать "Корсар" этим летом. В мире так много людей, страдающих от отсутствия работы и даже от настоящего голода, что разумнее и добрее не выставлять на всеобщее обозрение столь роскошное развлечение". Он предложил зафрахтовать яхту Джону Д. Рокфеллеру-младшему.

Имея на своем партнерском счете более 20 млн. долларов, Том Ламонт имел время для того, чтобы наверстать упущенное в путешествиях. Если Джек любил плавать с епископами и хирургами, то Ламонт предпочитал компанию писателей, интеллектуалов и светских львиц. Весной 1931 года он и Флоренс отправились в неспешный круиз по Эгейскому морю вместе с Уолтером Липпманном и его женой, а также с ученым-классиком Гилбертом Мюрреем. В Афинах к ним присоединился Джон Масфилдс. Сохранились фотографии этой вечеринки на борту "Сатурнии". На одной из них Ламонт запечатлен в двубортном костюме с карманным платком и в ярком полосатом жилете. Его проницательные глаза превратились в "вороньи лапки", когда он смотрит в камеру. Невысокий и лысеющий, он смотрит на все с сочувствием и в то же время настороженно. На другой фотографии, сделанной за капитанским столом, группа элегантно выпрямлена. Уолтер Липпманн выглядит элегантно, а Ламонт внимательно смотрит на стол. Обед в этом интерьере, отделанном деревянными панелями, со свежим столовым бельем, придает группе блеск, далекий от американской унылости момента.

Ламонты прибыли в Патры с сорока двумя единицами багажа. Греки отнеслись к ним как к высокопоставленным иностранным гостям и тщательно соблюдали протокол. Губернатор провинции вынес на берег шляпную коробку Флоренс, а представитель греческого кабинета министров (вероятно, удивляясь, до каких глубин он опустился) осмотрел каждый туалет на этаже их отеля. Том и Флоренс Ламонт любили изображать богемную невинность. Во время этой идиллической поездки Флоренс рассказывала: "Мы почти всегда обедаем на пикнике, потому что гостиницы в большинстве своем так плохи. После обеда мы сидим на солнышке и читаем стихи о Греции".

Если казалось, что банк Morgan пережил Депрессию в целости и сохранности, то поверхность была обманчива. В 1929-1932 гг. чистая стоимость банка - его базовая капитальная подушка - сократилась с пугающей быстротой: со 118 млн. долл. до половины этой суммы к моменту ухода Гувера с поста президента. Совокупные активы сократились с 704 млн. долл. до 425 млн. долл. Даже для Дома Моргана это были ошеломляющие удары. Реальными жертвами стали младшие партнеры, которые разделили потери, не получив при этом впечатляющей прибыли на бычьем рынке. Банк по-прежнему набирал сотрудников по принципу таланта. Как говорится в официальной истории Morgan, "альтернатива поиска дополнительного капитала путем привлечения новых партнеров, у которых денег больше, чем таланта, и тем самым размывания качества фирмы, была признана неприемлемой".

Дом Морганов сохранил патернализм Пирпонта. Когда зарплаты были снижены на 20%, сотрудникам было сказано, что они будут восстановлены до того, как партнеры возобновят полное право заимствования средств со своих капитальных счетов. Когда в банке закрыли столовую, сотрудникам выдали денежные пособия на обед. Кроме того, семьи сотрудников ежегодно получали две бесплатные недели в загородном лагере Morgan в штате Мэн. Для сотрудников Morgan Grenfell тоска депрессии была частично снята подаренной Джеком спортивной площадкой в Бекенхеме с полем для крикета, теннисным кортом с твердым покрытием, подстриженными газонами и чайным павильоном. Эти мелочи вызывали у сотрудников яростную преданность и культовую близость. Их страдания в депрессии, если они и были реальными, были крайне скромными по сравнению с невыразимыми страданиями за мраморными стенами.

Давайте рассмотрим политику 1932 года, ведь именно в этом году произошли события, приведшие к принятию закона Гласса-Стиголла, банковского закона 1933 года и расколу палаты Морганов. Именно Герберт Гувер первым начал войну с Уолл-стрит и инициировал слушания, которые привели к принятию нового закона о банковской деятельности. В отношениях Гувера с его друзьями Морганами всегда присутствовала легкая паранойя. После пребывания в Белом доме летом 1931 г. Дуайт Морроу сказал Ламонту, что Гувер был в синей форме и чувствовал, что "он пытался проводить в жизнь мнение банков здесь, в Нью-Йорке, и все же получил от них довольно холодное утешение". Ламонт послал Гуверу записку, чтобы подбодрить его, но все же в его отношениях с президентом чувствовалась тревога.

Отношения Гувера с домом Морганов завязались еще во времена его работы горным инженером. В 1917 г. он выступил посредником между сэром Эрнестом Оппенгеймером, который хотел вывести на биржу свою золотодобывающую группу в Йоханнесбурге, и компанией Morgans. Чтобы закрепить свои новые связи на Уолл-стрит, Оппенгеймер настоял на том, чтобы в названии новой компании присутствовало слово American. Так родилась Англо-американская корпорация, ставшая впоследствии самой богатой компанией Африки. Очевидно, Ламонт полагал, что это положит начало целой серии горнодобывающих предприятий, в которых будут задействованы таланты Гувера. Как он сказал Моргану Гренфеллу, сделка с Anglo-American была "частью комплексного плана, предусматривающего участие г-на Гувера в горнодобывающих предприятиях в целом". Но Гувер отказался от сделки, и Ламонт позже аплодировал Оппенгеймеру за смещение Гувера и инженера Уильяма Хоннольда. "Мы никогда не будем ссориться с Оппенгеймером по поводу его отношения к Хоннольду и/или Гуверу", - сообщил Ламонт Лондону.

Помимо этой истории, Морганы и Гувер были обречены на политические разногласия. Гувер чувствовал себя скованным Конгрессом, который мало заботился о проблемах Европы, предпочитал кампании "купи Америку" и не был заинтересован в том, чтобы унаследовать экономическое лидерство от Великобритании. Дом Морганов, в свою очередь, защищал европейских клиентов, и его интернационализм был для Гувера не менее проблематичным, чем для его предшественников-республиканцев. Кроме того, имело место столкновение личных стилей: Гувер был грубоват и лишен чувства юмора, в то время как партнеры Моргана были шелковистыми аристократами.

В июле 1932 г. казалось, что мировая экономика наконец-то избавится от двойного бремени - германских репараций и военных долгов союзников. В Лозанне европейские лидеры достигли джентльменского соглашения, которое фактически положило конец долговой чехарде: если они смогут прекратить выплату военных долгов, то перестанут требовать репараций. Ламонт ликовал, считая это окончанием экономической войны, которая велась со времен Версаля. Он направил Мартина Игана в Белый дом, но не для того, чтобы посоветовать Гуверу полностью списать военные долги, а для того, чтобы просто пересмотреть их.

Вернувшись из Вашингтона, Иган сказал, что никогда не видел, чтобы президент так эмоционально переживал по какому-либо поводу. Он произнес речь, полную гнева, жалости к себе и бессильного разочарования. "Ламонт все делает неправильно", - настаивал Гувер, повторяя настроения широкой общественности. Если американский народ чего и не любит и не потерпит, так это подобной комбинации против него". . . . Ламонт не может оценить нарастающую волну недовольства, которая захлестывает страну. . . . Они пытаются объединить нас в банду. . . Может быть, они и уладили вопрос с немецкими репарациями, но сделали это худшим из возможных способов". Он не стал продлевать годичный мораторий на выплату долгов и отверг предложения Франции и Великобритании об отсрочке предстоящих платежей; он вынудил Францию объявить дефолт. Таким образом, накануне прихода Гитлера союзники бились над заплесневелыми финансовыми вопросами, которые досаждали им долгие годы.

Вражда между Морганом и Гувером по поводу долгов была мягкой по сравнению с их спором о коротких продажах на Уолл-стрит. Угрюмый и замкнутый, неразговорчивый и с каменным лицом, Гувер теперь разделял мнение рядовых американцев о том, что Уолл-стрит - это гигантское казино, в которое играют профессионалы. Он воспринимал фондовый рынок как табель успеваемости, в котором постоянно выставлялись неудовлетворительные оценки. Он поверил в заговор демократов, направленный на снижение курса акций путем их короткой продажи, т.е. продажи акций, взятых в долг, в надежде выкупить их позже по более низкой цене.

Впервые "медвежьи рейдеры" получили известность на рынке самоубийств в 1930 году. Их мастером был Бернард Э. "Продай их Бену" Смит, спекулянт двадцатых годов, которого в 1929 году постигла участь роста цен. В октябре того же года он неожиданно вступил в свои права и в день краха устроил настоящий обвал с криком: "Продавайте их все! Они ничего не стоят". Подобные рассказы убедили Гувера в том, что на рынке действуют злые силы. Он начал составлять списки людей, входящих в "медвежий заговор", и даже утверждал, что знает, что они встречаются каждое воскресенье после обеда, чтобы составить план разрушений на неделю! Одержимость Гувера подпитывалась его доверенными лицами. Сенатор Фредерик Уолкотт из Коннектикута сообщил Гуверу, что Бернард Барух, Джон Дж. Раскоб и другие демократы с Уолл-стрит планируют "медвежьи" рейды, чтобы проиграть его переизбрание.

Гувер считал, что представители фондовой биржи должны открыто осудить виновных. В январе 1932 г. он вызвал президента биржи Ричарда Уитни в Белый дом для словесной порки. Он заявил, что короткие продажи мешают экономическому подъему, и предупредил, что если Уитни не обуздает их, то он попросит Конгресс провести расследование деятельности биржи и, возможно, ввести федеральное регулирование. Уитни отказался признать какую-либо опасность коротких продаж. В частном порядке партнеры Morgan высмеивали одержимость Гувера, считая ее абсурдной и фантастической, но не смогли отговорить его от вендетты.

Хотя Гувер и опасался, что публичные слушания могут раскопать "обескураживающую грязь" и саботировать усилия по восстановлению экономики, в 1932 г. он попросил сенатский комитет по банковскому делу и валюте начать расследование коротких продаж. Банкиры с Уолл-стрит были настолько расстроены, что Ламонт обедал в Белом доме с Гувером и госсекретарем Стимсоном, пытаясь сорвать расследование. Гувер заявил, что деструктивные "короткие продажи" нивелировали его выгодные меры, и это замечание вызвало горячий обмен мнениями по поводу слушаний. "Я попытался дать понять президенту, что если такое расследование будет раздуто, то это не вызовет ничего, кроме беспокойства в стране, и будет способствовать поражению тех самых конструктивных целей, к которым он нас ведет", - сказал Ламонт.

В апреле первым свидетелем стал Ричард Уитни, который назвал обвинения Гувера "чисто нелепыми". Еще в начале слушаний Гувер и Ламонт тайно обменивались колкими замечаниями по поводу коротких продаж. Гувер обвинял "медведей" во всем - в снижении доверия населения, застое в бизнесе и падении цен. Ответ Ламонта был откровенен до комической жестокости. Отвечая на утверждение Гувера о том, что "настоящие ценности" уничтожаются набегами "медведей", он спросил: "Но что можно назвать "настоящей ценностью", если ценная бумага не имеет дохода и не выплачивает дивидендов?" Он возложил 99% вины за падение рынка на плохую работу бизнеса.

Пресса с удовольствием высмеивала сенатскую охоту на медведей, которая так и не выявила заговора демократов. Тем не менее, в конце апреля подкомитет расширил слушания, включив в них пулы и рыночные манипуляции 1920-х годов. Махинации пула RCA были раскрыты перед общественностью. Уолтеру Э. Саксу из Goldman, Sachs пришлось объяснять потери Эдди Кантора и сорока тысяч других инвесторов в Goldman Sachs Trading Corporation. Произошло любопытное событие: по мере того как слушания переходили от настоящего к прошлому, в общественном сознании росли воспоминания о крахе. Сначала "главная улица" ухмылялась, глядя на крах как на кальвинистскую молнию, брошенную в грешников большого города. Только теперь, когда крах стал рассматриваться как предвестник депрессии, в обществе выкристаллизовался гнев против банкиров.

На фоне этих противоречий Гуверу пришлось столкнуться с серьезным спадом на рынке облигаций, где были запрещены короткие продажи. Корпоративная Америка не могла справиться с долгом, накопленным в 1920-е годы, в основном для финансирования поглощений. Многие облигации объявили дефолт и в крайних случаях упали на 10, 20 или 30 пунктов между продажами, что поставило под угрозу банковскую систему. Если бы сберегательные банки не смогли обналичить облигации, у них не было бы денег для выплаты вкладчикам, что могло бы привести к массовому обращению и банкротству. В итоге под руководством Моргана была проведена операция по остановке падения рынка облигаций. Тридцать пять банков обязались выделить 100 млн. долл. на покупку высококачественных облигаций в пул, получивший название "Звезды и полосы навсегда". Его председателем стал Ламонт, у которого в этот период было больше титулов, чем у микадо. Банк превозносил патриотический характер этого предприятия, но это была опять же специализация Morgan - служение обществу ради прибыли. Банк считал облигации сильно недооцененными и имел избыток наличности в кассе во время депрессии. "Если организация корпорации... окажет хоть какое-то успокаивающее воздействие на общественность, тем лучше", - заявили парижские партнеры J.P. Morgan and Company.

Ламонт постоянно информировал Гувера о состоянии дел в пуле. В операции на рынке облигаций некоторые циники усмотрели попытку улучшить перспективы республиканцев на осенних выборах - как будто Гувер выставит против "медведей" своих "быков". Если это и так, то стратегия чуть не обернулась против Гувера. Ламонт использовал пул в качестве разменной монеты и пригрозил расформировать его, если слушания о коротких продажах не будут отменены. В итоге пул продолжил работу и получил кругленькую прибыль. Слушания затянулись и, в конце концов, приняли непредвиденные размеры в начале 1932 года. В конце концов, они получили свое название по имени нового советника подкомитета Фердинанда Пекоры, назначенного в январе 1933 года. Слушания по делу Пекоры привели к принятию закона Гласса-Стиголла и расчленению Дома Моргана.

Осенью 1932 г. Гуверу пришлось пережить последнее унижение - общенациональный банковский кризис. Три года дефляции подорвали залог по многим кредитам. По мере того как банки забирали их, спад деловой активности усугублялся и приводил к увеличению числа банковских операций и банкротств. До 1932 г. тысячи закрытых банков в основном ограничивались небольшими сельскими банками. Затем, в октябре этого года, губернатор штата Невада закрыл все банки штата. Затем последовало пугающее крещендо закрытий банков штатов - эвфемистически называемых "каникулами", - кульминацией которого стало восьмидневное закрытие банков Мичигана в феврале. Зараза распространялась так быстро, что к инаугурации Рузвельта банки закрыли 38 штатов.

Период между ноябрьскими выборами и мартовской инаугурацией 1933 г. был временем паралича и ожесточенной вражды между Гувером и Рузвельтом. Раздраженный, осажденный и обиженный, президент отказывался предпринимать новые инициативы без сотрудничества с Рузвельтом; Рузвельт, в свою очередь, хотел дождаться прихода к власти. Для Дома Морганов это был опасный сезон. В течение трех последовательных республиканских сроков он, вероятно, имел лучший доступ к Вашингтону, чем любой другой банкир в истории Америки. При Гувере президент был на расстоянии телефонного звонка. Иногда власть Моргана казалась такой потрясающей, как это представлялось грубой левой пропаганде. Теперь же банк боролся с угрозами своему выживанию, когда политическое колесо совершало полный круг.

Еще в 1929 г. Гувер выдвинул идею разделения коммерческого и инвестиционного банкинга, которая теперь получила широкое распространение. Уже в 1930 г. она появилась в банковском законопроекте, внесенном сенатором Картером Глассом, а в 1932 г. вошла в платформу Демократической партии. В ходе предвыборной кампании Рузвельт возлагал на Гувера вину за спекулятивный разгул 1929 г. и шквал иностранных займов, оставивших кровавый след дефолтов. После того как в 1931 году Боливия стала первым латиноамериканским должником, допустившим дефолт, ее примеру последовали почти все латиноамериканские правительства.

После "медвежьей облавы" Гувера уход президента не был оплакан в "Корнере". Рассел Леффингвелл и Паркер Гилберт составили моргановское меньшинство, которое проголосовало за Рузвельта. "По правде говоря, - признался Леффингвелл Уолтеру Липпманну, - я не могу заставить себя голосовать за отчаявшегося человека, который хочет продолжать применять отчаянные средства в безвыходной ситуации". Не было очевидным и то, что Рузвельт окажется врагом. Общительный и аристократичный, он порицал Гувера как крупного транжиру и выступал за сбалансированный бюджет; он выглядел скорее скромно, чем смело. Леффингвелл почти покровительствовал Рузвельту, называя его "приятным, доброжелательным, благонамеренным человеком с приятной улыбкой".

В социальном плане Рузвельт гораздо больше подходил Моргану, чем Гувер. Леффингвелл, знавший Рузвельта еще по работе в казначействе, когда Рузвельт служил в военно-морском ведомстве, с воодушевлением изложил Вивиан Смит из Morgan Grenfell свою родословную. Он отметил образование Рузвельта в Гротоне и Гарварде, его воспитание на реке Гудзон и старинное нью-йоркское голландское происхождение, а также его работу в фирме Carter, Ledyard, and Milburn на Уолл-стрит, которая защищала корпоративных клиентов от антимонопольных исков. Леффингвелл саркастически закончил: "Все это - биография человека, который, по мнению Гувера, представляет опасность для американских институтов, - иностранного горного инженера". Ламонт также был знаком с Рузвельтом, снимая его дом на Восточной Шестьдесят пятой улице. Перед инаугурацией он звонил ему и деловито строчил письма "Дорогой Фрэнк".

Если зимнее междуцарствие свидетельствовало о возможных хороших отношениях, то были и тревожные сигналы. В конце лета 1932 г. между Леффингвеллом и Рузвельтом произошел обмен мнениями, который в миниатюре предвосхитил грядущую титаническую вражду. В августе Леффингвелл направил "Фрэнку" записку, в которой высмеивал банковские реформы, продвигаемые Картером Глассом; в ней он пытался придать ноту товарищества и общих ценностей: "Мы с вами знаем, что нельзя вылечить нынешнюю дефляцию и депрессию, наказывая реальных или мнимых злодеев первого послевоенного десятилетия, и что, когда наступает день расплаты, никто не заходит далеко со всеми этими запретами и правилами". Не потакая Леффингвеллу, Рузвельт плеснул ему в лицо холодной водой: "Я хотел бы получить от самих банкиров признание того, что в период с 1927 по 1929 гг. имели место серьезные злоупотребления и что сами банкиры теперь всем сердцем поддерживают методы предотвращения их повторения. Неужели банкиры не видят своей выгоды в таком курсе?" Трагедия Дома Моргана заключается в том, что он не смог увидеть выгоду в таком курсе. Общественность требовала "mea culpa" за 1929 г., но банкиры ее не предоставили. Как сказал Леффингвелл Рузвельту, "банкиры фактически не несли ответственности за 1927-29 годы, а политики несли. Почему же тогда банкиры должны делать ложное признание?". Однако Леффингвеллу настолько не нравились тарифы, изоляционизм и репарационная политика Гувера, что он с радостью проголосовал за Рузвельта.

Банк вел кампанию за то, чтобы протащить Леффингвелла на пост в Казначействе, который стал лакмусовой бумажкой финансовой состоятельности Рузвельта. Взволнованный Монти Норман сказал Ламонту: "Я буду ждать известий о создании R.C.L., прежде чем смогу спокойно отдыхать". Когда сенатору Картеру Глассу предложили снова занять пост министра финансов, он сказал, что хотел бы нанять двух людей из Morgan и бывших заместителей: Леффингвелла и Паркера Гилберта. Уолтер Липпманн присоединился к этому предложению, но Рузвельт сокрушался: "Мы просто не можем связывать себя с 23". В этой скороговорке сквозила осведомленность, которая должна была сработать во вред банку. Несмотря на то, что Леффингвеллу не удалось получить пост в Казначействе, он остался доверенным другом и советником Рузвельта и чем-то вроде черной овцы на Уолл-стрит за свою частичную поддержку администрации.

Человеком, который, вероятно, сбил пробный шар Леффингвелла, был Фердинанд Пекора, пятидесятитрехлетний бывший помощник окружного прокурора из Нью-Йорка, который в январе 1933 г. возглавил сенатскую комиссию по изучению Уолл-стрит. Куря тупую сигару и закатав рукава рубашки, жесткий Пекора привлек к себе внимание общественности. В течение шести месяцев слушания затягивались. Республиканцы и демократы, отличавшиеся беспристрастностью, опасались, что жирные коты из обеих партий могут быть названы и объединены в заговор молчания. С появлением Пекоры в качестве адвоката слушания приобрели новый, неодолимый импульс. Они должны были стать тайной историей краха, отрезвляющим вскрытием двадцатых годов, которое запятнает имя банкиров на целое поколение. Отныне их будут называть банкирами.

Еще до инаугурации Рузвельта Пекора обратил внимание на National City Bank, показав видных банкиров в непристойных позах, в частности, главу банка Чарльза Э. Митчелла, члена спасательного отряда "Черного четверга". Благодаря Пекоре общественность получила представление об интригах банкиров, которые якобы защищают население. Пекора раскрыл, что кредит Моргана в размере 12 млн. долл. для сохранения слияния National City с Corn Exchange Bank составлял более 5% от чистой стоимости Morgans, в результате чего банк понес значительные убытки. Также стало известно, что для компенсации убытков от краха National City сто высших офицеров взяли беспроцентные займы на сумму 2,4 млн. долл. из специального фонда моральных займов, которые так и не были возвращены.

Пекора также изучил деятельность National City Company, продавцы которой в 1900 г. выгрузили в массы рискованные латиноамериканские облигации. Выяснилось, что, рекламируя инвесторам облигации Бразилии, Перу, Чили и Кубы, банк замалчивал внутренние отчеты о проблемах в этих странах. После того как эксперты банка подвергли критике сахарные кредиты, выданные материнским банком, филиал по ценным бумагам продал их инвесторам в виде облигаций, что является примером того, как коммерческие банки могут выдавать плохие кредиты через филиалы по ценным бумагам. Пекора привел в пример случай с Эдгаром Д. Брауном из Поттсвилла, штат Пенсильвания, которого торговец из National City втянул в "непонятный набор венских, немецких, перуанских, чилийских, рейнских, венгерских и ирландских государственных обязательств".

Другим предполагаемым героем "черного четверга" был Альберт Виггин из Чейза, сын священника, игравший в покер и входивший в пятьдесят девять советов директоров корпораций. Его также разоблачили как человека, по уши замешанного в махинациях. В течение шести недель в 1929 году он занимался шортингом акций Chase и заработал на этом несколько миллионов долларов; его спекуляции были подкреплены займом в 8 млн. долл. от самой Chase. Для пущей убедительности Виггин создал канадскую компанию по ценным бумагам, чтобы избежать федеральных налогов. Истории Chase и National City показали, насколько сильно в 1920-е годы исчезло традиционное различие между сбережениями и спекуляциями, которое должен был восстановить закон Гласса-Стиголла.

Выводы Пекоры вызвали прилив гнева против Уолл-стрит, и на этом фоне Рузвельт наложил вето на кандидатуру Леффингвелла. Следя за ходом слушаний на своих фермах и в своих офисах, в очередях за супом и в гуверовских квартирах, люди убеждались, что в 1920-е годы их обманули. Вчерашние боги оказались не более чем алчными дьяволами. Даже большинство представителей Уолл-стрит были потрясены этим этапом слушаний. Сенатор Бертон Уилер из штата Монтана заявил: "Лучшим способом восстановить доверие к банкам было бы убрать этих жуликоватых президентов из банков и поступить с ними так же, как мы поступили с Аль Капоне, когда он не заплатил подоходный налог". Даже Картер Гласс, верный друг Моргана, неприятно шутил: "Один банкир в моем штате попытался жениться на белой женщине, и его линчевали".

Когда 4 марта 1933 г. Рузвельт вступил в должность, он поднял флаг независимости от Уолл-стрит. В то утро губернатор Герберт Леман закрыл нью-йоркские банки, а Ричард Уитни поднялся на трибуну, чтобы закрыть фондовую биржу. Финансовая бойня была завершена: из двадцати пяти тысяч банков в 1929 году около семи тысяч уже потерпели крах. В этой атмосфере финансового краха мрачный Рузвельт выступил с резким обвинением в адрес банкиров: "Денежные менялы покинули свои высокие места в храме нашей цивилизации. Теперь мы можем восстановить этот храм в соответствии с древними истинами".

Чтобы дать совет по поводу банковского кризиса, Ламонт позвонил Рузвельту и призвал его избегать радикальных мер. Этот совет отражал веру не только в рыночные механизмы, но и в политическую целесообразность. Как сообщала в Лондон компания J. P. Morgan and Company: "Мы с большой неохотой рассматриваем любую форму федеральных действий, от которых впоследствии будет трудно избавиться". Рузвельт отмахнулся от мягких мер Ламонта и объявил недельные банковские каникулы; более пятисот банков так и не открылись. Вместе с чрезвычайным законопроектом о банках эти жесткие меры восстановили доверие общественности и продемонстрировали новую восприимчивость общества к чрезвычайным мерам. На протяжении всего периода "Нового курса" Палата Морганов повторяла одну и ту же политическую ошибку: она выступала за второстепенные реформы, которые отвергались как корыстные. Вместо того чтобы разработать свой собственный альтернативный пакет реформ, он прибег к тактике запугивания.

Несмотря на эти ранние отказы Рузвельта, мрачный послужной список Гувера заставил даже банкиров Моргана созреть для экспериментов. Джек Морган поначалу был в восторге от Рузвельта. Конечно, вполне возможно, что некоторые из его методов лечения окажутся ошибочными, но в целом дела были настолько плохи, что почти любое лекарство может принести пользу"." В переписке из досье Моргана за март 1933 г. партнеры звучат удивительно похоже на других испуганных американцев: они тоже нуждались в спасителе. Разве они не видели, что их собственные рецепты не работают? После беседы Рузвельта у камина 12 марта и возобновления работы банков 23 Wall с облегчением сообщал Моргану Гренфеллу: "Вся страна преисполнена восхищения действиями президента Рузвельта. Рекорд его достижений всего за одну неделю кажется невероятным, потому что мы никогда раньше не сталкивались ни с чем подобным". Фондовая биржа взлетела и показала 54-процентный рост за 1933 год.

Дом Моргана не мог видеть, что, подобно черному пятну на горизонте, слушания по делу Пекоры были ураганом, несущимся в его сторону. Во время этого ложного медового месяца Дом Морганов совершил знаменитый акт отступничества: он приветствовал отказ Рузвельта от золотого стандарта в апреле. Предполагалось, что это приведет к девальвации доллара, росту цен на товары и обращению вспять смертоносной дефляции. Будучи радикальной мерой в обычные времена, в 1933 г. она была менее спорной. Вспоминая о гринбеках (валютах без металлического обеспечения) и чеканке монет из чистого серебра, фермеры и другие должники возрождали старые инфляционные ноздри, оставшиеся со времен Уильяма Дженнингса Брайана. На Рузвельта оказывалось давление, чтобы он выбрал тот или иной способ борьбы с инфляцией. Золото в больших количествах вывозилось за рубеж, и существовало опасение, что это приведет к сокращению денежной базы и дефляции.

Дом Морганов оказал интеллектуальную поддержку отказу от золота. Рассел Леффингвелл обедал с Уолтером Липпманном и консультировал его по поводу газетной колонки, выступающей за отказ от жесткого золотого стандарта. Леффингвелл считал необходимым повышение цен на сырьевые товары. Он также считал, что падение курса европейских валют привело к завышению курса доллара, что отрицательно сказалось на американском экспорте. После обеда Леффингвелл сказал: "Уолтер, ты должен объяснить людям, почему мы больше не можем позволить себе приковывать себя к золотому стандарту. Тогда, возможно, Рузвельт, который, я уверен, с этим согласен, сможет действовать". Липпманн позволил Леффингвеллу проверить статью и отточить ее тонкости.

Леффингвелл обладал большим интеллектуальным авторитетом среди "новых дилеров". Когда позднее Рузвельт обвинил министра финансов Генри Моргентау-младшего в том, что тот говорит как Леффингвелл, Моргентау ответил: "Хотел бы я иметь половину его мозгов". Один из наиболее радикальных "мозговых трестов", профессор Колумбийского университета Рексфорд Г. Тагвелл, отметил влияние Леффингвелла на Рузвельта при принятии решения по золоту. "Широко консультируясь с нью-йоркскими знакомыми, которых он считал общественно мыслящими - Рассел Леффингвелл из Дома Моргана был, пожалуй, самым надежным - он пришел к выводу, что золото должно быть полностью секвестрировано, накопление запрещено, а отправка за границу запрещена". На следующий день после появления колонки Уолтера Липпманна Рузвельт публично выступил за отказ от золота. Серией указов он запретил экспорт и хранение золота. В июне Конгресс отменил положение об обязательной оплате золотыми монетами при выпуске облигаций. Даже Джек Морган с улыбкой приветствовал этот шаг. Для тех, кто помнит, как в 1895 г. Пьерпонт спас золотой стандарт, а Морган на протяжении двадцатых годов пытался вернуть страны к золоту, подобные заявления были удивительным зрелищем, доказательством того, что безопасный мир неоклассической экономики XIX века перевернулся с ног на голову.

Многие финансовые эксперты находились в состоянии шока, как будто у государственного корабля резко оторвали руль. Директор по бюджету Льюис Дуглас заявил: "Это конец западной цивилизации". Бернард Барух испытывал аналогичную тревогу в связи с таким неожиданным поворотом в финансовой политике: "Это не может быть защищено иначе, как правлением толпы. Может быть, страна еще не знает об этом, но я думаю, что мы можем обнаружить, что стали жертвами революции, более радикальной, чем Французская". Еще большее недоумение было в Европе, где банкиры недоумевали, почему Соединенные Штаты удешевили свою валюту , несмотря на положительное сальдо торгового баланса и наличие достаточного золотого запаса. Когда Рузвельту, который называл его Старым Розовым Усом, сообщили, что Монти Норман считает, что этот шаг приведет мир к банкротству, он только рассмеялся. Золотое эмбарго показало, что и США, и Англия отказались от мирового лидерства в пользу внутренних целей. Мир оказался втянут в полномасштабную войну экономического национализма, сопровождаемую конкурентной девальвацией валют.

Для людей, воспитанных на старых экономических принципах, это был дезориентирующий новый мир. Бернард С. Картер, партнер Morgan et Compagnie в Париже, рассказывал партнерам J. P. Morgan, как в офис Morgans на Вандомской площади вошел румынский банкир и разразился следующей диатрибой:

Вот три великие финансовые державы мира, которые со времен войны проповедовали нам святость контрактов, а теперь, в свою очередь, прибегли к тому или иному отказу от них. Сначала Англия отказалась от золотого стандарта, затем Франция отказалась платить по своим долгам Америке, а теперь и Америка отказалась от золотого стандарта. Видимо, мы, румыны, все-таки не такие уж и мошенники!

К лету Рузвельт ругал золотой стандарт и другие "старые фетиши так называемых международных банкиров" и восхвалял новый смелый мир управляемых национальных валют. Будучи по происхождению интернационалистом и убежденным сторонником Лиги Наций, Рузвельт стремился к восстановлению внутренней экономики в ущерб мировому экономическому лидерству. Будучи более космополитичным, чем Гувер, он испытывал изжитый страх перед британскими финансами. Он прекратил выплаты по военным долгам Великобритании, как и советовал Леффингвелл, но не смог подавить в себе мнение о британских банкирах как о коварной шайке, желающей обмануть янки. "Проблема в том, что, когда садишься за стол переговоров с британцем, он обычно получает 80$$ от сделки, а ты - то, что осталось", - объяснял Рузвельт.

Таким образом, начало "Нового курса" угрожало Дому Моргана в двух направлениях: слушания по делу Пекоры раскрывали практику, которая могла привести к новому регулированию Уолл-стрит. А отношение Белого дома к европейским финансам предвещало конец особой дипломатической роли Дома Моргана в 1920-е годы. После кровосмесительных отношений с Вашингтоном в двадцатые годы банк ожидало проклятие вечного изгнания.

Весной того года Рузвельт призвал банковский комитет Сената принять более широкий и аморфный мандат на расследование "всех последствий плохой банковской деятельности". Это было не что иное, как лицензия на всестороннее расследование деятельности Уолл-стрит. Комитет обратился к частным банкирам, которых Пекора определил как людей, "которые устанавливают свои собственные правила и не подлежат проверке", причем список возглавила компания J. P. Morgan and Company. Слишком многого следовало ожидать от богатейших американских банкиров, чтобы они остались безнаказанными. Какая ретроспектива двадцатых годов может быть полной без банка, олицетворявшего мощь десятилетия? Как сказал бывший председатель Республиканской партии, "никогда еще в мировой истории не было такого мощного централизованного контроля над финансами, промышленным производством, кредитами и заработной платой, какой в настоящее время принадлежит группе Моргана". Для Вашингтона настало время штурмовать Бастилию на Уолл-стрит.

В лице Фердинанда Пекоры, советника комитета, получавшего $255 в месяц, история нашла идеальную пару для банкиров Моргана. Уроженец Сицилии, демократ, выступавший против Таммани, обладал густыми волнистыми черными волосами с сединой, задорной ухмылкой и напористым подбородком. В 1912 г. он был преданным "Булл Музером", а в 1916 г. перешел на сторону прогрессивных демократов Вильсона. Будучи помощником окружного прокурора в Нью-Йорке, он брался за сложные дела - от букинистических магазинов до мошеннических банков, от полицейского управления до поручителей - и добился 80-процентного процента обвинительных приговоров. Даже когда его прокурорская манера была мягкой, он обладал талантом насмешек и язвительных замечаний. Он был бесстрашен и неподкупен, отклонил несколько предложений от юридических фирм с Уолл-стрит. Когда он взялся за сенатское расследование, он думал, что закончит его до вступления Рузвельта в должность. Однако расследование продолжалось до мая 1934 г., в результате чего было получено десять тысяч страниц свидетельских показаний, которые заполнили восемь толстых томов.

Поначалу в Палате Морганов посмеивались над слушаниями по делу Пекоры, считая их цирком. Ламонт считал их политической уловкой, "призванной ознакомить любопытную публику с характером и масштабами деятельности наших собственных банковских учреждений". Придерживаясь фетиша секретности, банк пытался ограничить масштабы расследования. 22 марта 1933 г. Ламонт и адвокат Джон В. Дэвис - кандидат в президенты от демократов 1924 г., прозванный прокурором Моргана, - посетили Пекору в его обшарпанном временном офисе на Мэдисон-авеню, 285. Дэвис усердно защищал права Дома Моргана как частного банка и был автором закона штата Нью-Йорк, освобождавшего частные банки от государственных проверок. Пекора нанес удар по древней привилегии джентльменов-банкиров - сохранению в тайне положения их капитала. По совету Дэвиса Ламонт отказался предоставить отчет о капитале Morgan, выступал против проверки документации банка и настаивал на конфиденциальности клиентских счетов. Будучи близким другом и соседом Джека Моргана, а также членом ризницы Saint John's of Lattingtown, Дэвис был в ярости от любого намека на нечестность Моргана. Он быстро перевел это дело в разряд вопросов чести и конституционных прав. Через два дня он сообщил Пекоре, что тот "очень прохладно" отнесся к его просьбе предоставить ему балансовые отчеты J. P. Morgan and Company за пять лет.

Вместе с Паркером Гилбертом Ламонт посетил Джорджа Харрисона из ФРС Нью-Йорка и попытался заручиться его влиянием на удержание годовых отчетов. Харрисон не только отказался, но и в своем дневнике зафиксировал шок от этой просьбы. Пекора расценил отказ Моргана отвечать на его вопросы как откровенное пренебрежение и начал войну против банка в прессе и на Капитолийском холме. Он добился принятия Сенатом резолюции, позволяющей комитету расследовать деятельность частных банков - своевременное напоминание Морганам о том, что они остаются нерегулируемыми только по воле правительства. Пекора победил. Более шести недель его ищейки работали в комнате на Уолл, 23, просматривая документы, которые никто из посторонних никогда не видел. В качестве единственной уступки именитости Моргана следователи прекращали работу в шесть часов вечера, в то время как их коллеги работали до полуночи в других частях улицы.

Создавая имидж банка, Ламонт пытался смягчить впечатление, что он препятствует расследованию. 11 апреля он написал Рузвельту хитроумное письмо, в котором пообещал сотрудничество; уступив неизбежному, банк сделает себе политическую выгоду: "Что касается данного конкретного вопроса, то мы без малейших колебаний в любое время можем показать наш баланс членам Комитета, и я могу добавить, что, думаю, Вы оцените его как весьма удовлетворительный". Это последнее замечание намекало на общие ценности, как будто Ламонт напоминал Рузвельту о его патрицианском происхождении.

Джек Морган был особенно разгневан Пекорой. Он свято верил в честность Моргана и воспринимал любое расследование, по определению, как вендетту. Он осыпал Пекору красочным набором этнических эпитетов; в свои шестьдесят шесть лет он не собирался учиться толерантности. Пекора был унижен до "маленького грязного придурка", "маленького резкого адвоката по уголовным делам" и "уголовного адвоката второго сорта". Джеку и в голову не приходило, что Пекора может обнаружить что-то неладное; он тоже считал, что слушания были придуманы для того, чтобы потворствовать общественному вуайеризму. Он сказал маркизу Линлитгоу: "При честном рассмотрении риск найти что-либо нечестное в наших делах равен нулю; но на то, чтобы просмотреть всю банковскую историю и подготовиться к ответам [на вопросы комиссии], уходит значительная часть времени всех партнеров и целой фирмы юристов". Ламонт сказал своей подруге леди Астор, что он сожалеет об "испанской инквизиции" в Вашингтоне и о поведении "молодого сицилийского адвоката Фердинанда Пекоры". С таким раздутым чувством добродетели партнеры Моргана слепо шли на слушания.

В то время как партнеры готовились к выступлению в мае, слушания приобрели новую актуальность. По инициативе сенатора Картера Гласса из Вирджинии и представителя Генри Стигалла из Алабамы в Конгрессе разрабатывался законопроект, предусматривающий разделение коммерческих и инвестиционных банков. Это заставило бы крупные коммерческие банки отказаться от своих филиалов по работе с ценными бумагами; депозитно-кредитный бизнес был бы отделен от работы с ценными бумагами. Политическое движение, направленное на наказание Уолл-стрит, превращалось в настоящий джаггернаут. Никто не ожидал, что реформа ценных бумаг займет доминирующее положение в начале "Нового курса". Но сенсационные выводы Пекоры заставили администрацию Рузвельта принять меры против Уолл-стрит.

На фоне всплеска популистских настроений в 1933 г. левые и правые демагоги сочли Дом Моргана удобным идолом для сокрушения. Отвечая на запрос Пекоры, Хьюи П. Лонг из Луизианы выступил с речью под названием "Наши постоянные правители". В ней он, вопреки всем доказательствам, утверждал, что Рузвельт укомплектовал Министерство финансов людьми Моргана. Рузвельт, утверждал Лонг, был не менее зависим от 23 Wall, чем Гувер: "Паркер Гилберт из Morgan & Company, Леффингвелл... Что толку от подковерной борьбы? Мы знаем, кто управляет этим делом".

Угрозы банку исходили не только от деревенских демагогов или профессоров из "мозгового треста" Рузвельта: они исходили от самого банковского сообщества. В 1930 году банк Chase объединился с Equitable Trust и образовал крупнейший в мире банк своего времени. Уинтроп У. Олдрич, шурин Джона Д. Рокфеллера-младшего, сменив в начале 1933 г. на посту президента Chase опального Альберта Виггина, хотел обновить имидж банка. С этой целью он стал инициатором разделения коммерческих и инвестиционных банковских услуг. В марте 1933 г. он предпринял шаги по выделению филиала Chase, занимавшегося ценными бумагами, Chase Harris Forbes. Джеймс Перкинс, сменивший Чарльза Митчелла в National City, также считал, что его безрассудная деятельность с акциями практически погубила банк, и тоже выступал за секвестр финансовых функций. Единство банкиров 1920-х гг. распадалось на яростные распри и борьбу за преимущества. По словам Артура Шлезингера-младшего, "действия Олдрича были истолкованы как нападение Рокфеллера на дом Моргана, и на какое-то время он обрел почти достоинство предателя своего класса". Контратака последовала со стороны Уильяма Поттера из Guaranty Trust, который раскритиковал предложения Олдрича как "самые катастрофические... которые когда-либо звучали из уст представителя финансового сообщества". Такое разделение внутри банковской сферы ускорило принятие закона Гласса-Стиголла.

Дом Моргана стал первым частным банком, расследование деятельности которого проводил Пекора. После трех месяцев безостановочной подготовки свита Моргана в сопровождении небольшой армии адвокатов Davis, Polk заселилась в номер отеля Carlton, стоимость которого составляла 2000 долларов в день. Джек должен был выступить в качестве первого свидетеля. Накануне вечером Джон Дэвис прорепетировал его, задавая острые вопросы. Считая, что высокомерие Пирпонта перед Комитетом Пуджо навредило Дому Морганов, Дэвис посоветовал мужчинам не скромничать, не спорить и не защищаться. "Я выстроил партнеров в ряд и каждый день проводил занятия", - вспоминал он впоследствии. Джека, как главного свидетеля, ждали с лихорадочным нетерпением. В то утро на Капитолийском холме толпились люди, чтобы занять места в знойном, переполненном зале заседаний Сената. По дороге Джек признался шоферу, что боится потерять самообладание. Чарльз Робертсон фыркнул: "О, с такими, как они, вы не выйдете из себя". Придя в себя, Джек решил не опускаться до их уровня. Нет, он будет вести себя с честью. Он вошел в Капитолий в сопровождении нескольких крепких телохранителей.

Незадолго до десяти часов утра во вторник, 23 мая, охрана освободила Джеку Моргану дорогу в зал заседаний; его сопровождали Том Ламонт и Джон Дэвис. Взрывы лампочек и гул зрителей заставили самого известного в мире частного банкира переступить порог зала под люстрами и коринфскими пилястрами. Несмотря на легендарное имя, Джек, шестидесяти шести лет от роду, был для большинства американцев человеком-загадкой, призрачным и бесформенным. Он не выглядел грозным. Ростом выше метра двух с широкими плечами и яйцеобразной головой, он был лысеющим, беловолосым стариком с темными бровями. Внутри себя он, возможно, чувствовал бы себя скованно, но у него была добродушная улыбка, а костюм-тройка и золотая цепочка от часов излучали выверенную уверенность. Они с Пекорой представляли собой контрастные образы - невозмутимый бурбон и напористый иммигрант.

Никто не был так нетерпелив, как Джек, когда его выводили из полудремотного состояния. В этот кризисный момент он вернулся к традиции, которую поддерживали три поколения Морганов, - к Кодексу джентльмена-банкира, впервые вбитому в голову Пьерпонта Юниусом за шестьдесят лет до этого. Вступительное слово Джека напоминало слова Пьерпонта, сказанные им на слушаниях в Пуджо, о том, что характер - основа кредита:

Частный банкир является представителем профессии, которая существует со времен средневековья. С течением времени сложился кодекс профессиональной этики и обычаев, от соблюдения которых зависят его репутация, его сила и его полезность для общества, в котором он работает. ...Если при осуществлении своей профессиональной деятельности частный банкир пренебрегает этим кодексом, который никогда не мог быть выражен в каком-либо законодательном акте, но имеет силу гораздо большую, чем любой закон, он жертвует своим кредитом. Этот кредит - его самое ценное достояние; он является результатом многолетней веры и честных сделок, и, хотя его можно быстро потерять, однажды потерянный кредит не может быть восстановлен в течение длительного времени, если вообще может быть восстановлен".

Если мне будет позволено рассказать о фирме, старшим партнером которой я имею честь быть, то я должен заявить, что все время в наших головах была идея вести только первоклассный бизнес, причем первоклассным образом.

Это было настолько четкое изложение принципов, насколько Джек мог себе позволить: это его право по рождению, это то, что значит быть банкиром Моргана. Однако его попытка откровенно высказаться звучала для американских ушей странным анахронизмом. Джек был банкиром старой закалки и был так же неуместен, как алхимик в атомный век. Историк Уильям Э. Лейхтенбург сказал: "На свидетельской трибуне Морган выглядел так, словно его воскресили из какого-то диккенсовского окружного дома". Это было буквально так, поскольку Джек получил образование в поздневикторианском Лондоне и никогда не расставался с его банковскими традициями.

Его черные волосы были закручены в помпадур, а подбородок вздернут, Пекора портил воздух и задавал агрессивные вопросы, а иногда даже направлял сигару на Джека. По совету Дэвиса Джек не стал вступать в перепалку с адвокатом. Он нервно улыбался, называл Пекору "сэр" и почти не выглядел мировым магнатом. Он не дышал огнем и не метал молнии. Публика увидела фигуру, хорошо известную друзьям и знакомым, но редко, если вообще когда-либо, появлявшуюся на публике, - бледного, любезного, но застенчивого и ранимого банкира. "Мне бы хотелось, чтобы из моего ответа на этот вопрос была вырезана часть с заиканием", - спросил Джек в какой-то момент. "Я не привык к такой форме экзамена, мистер Пекора, и не всегда правильно произношу слова".

Как и Сэмюэл Унтермайер на слушаниях в Пуджо, Фердинанд Пекора уделял особое внимание положению Дома Моргана как банка банкиров. Джек не видел ничего плохого в том, что партнеры Моргана входили в советы директоров Guaranty Trust и Bankers Trust. Он также не стыдился того, что банк Моргана выдавал кредиты шестидесяти офицерам и директорам других банков, включая Чарльза Митчелла из National City, Сьюарда Проссера из Bankers Trust и Уильяма Поттера из Guaranty Trust. Отрицая, что это давало какие-то особые преимущества, Джек говорил: "Они наши друзья, и мы знаем, что они хорошие, здравые, честные люди". Не сожалея о том, что Морган стал клубом Уолл-стрит, Джек хвастался на сайте , что частный банк - это нейтральная территория, где зарегистрированные банки могут "встречаться и обсуждать общие проблемы без соперничества и конкуренции".

Показания Джека открыли Америке времен депрессии такую форму оптового частного банковского обслуживания, о существовании которой она даже не подозревала. Когда Пекора попросил предоставить ему партнерский договор фирмы, Джон Дэвис запротестовал против такого публичного разоблачения. Тогда на заседании исполнительного комитета Пекора развернул договор: великолепный свиток, исписанный от руки, который даже некоторые партнеры Morgan никогда не видели. В нем раскрывались абсолютные полномочия Джека по рассмотрению споров, распределению неразделенной прибыли и даже ликвидации банка. Джек гордился секретностью банка. "Наши отношения с клиентами, на мой взгляд, гораздо более конфиденциальны, чем отношения с акционерным банком", - говорил он.