Дорога без конца

Часть III. Время разбрасывать камни. Глава 17. Внутренний Космос

Пора снимать янтарь,

Пора менять словарь,

Пора гасить фонарь

Наддверный...

Марина Цветаева

«Не видь и не слышь», — приказал Берг. Но как выполнить приказ, когда видеть и слышать не просто главная обязанность её в экспедиции? С тех пор, как они встретились, целью жизни Уны стала безопасность советника Берга. Рихарда. Так называть его она позволяла себе исключительно мысленно, когда поблизости никого не было, — будто кто-то мог подслушать мысли! Но для опытного эмпата спектры эмоций тоже многое говорят.

Пока умники из делегации выращивали клона в баке со слизью и копировали мозги перебежчицы-Пристинской, Уна честно пыталась ограничить собственное восприятие обычными человеческими органами чувств. Тем более, посторонних, за исключением Корригана, в помещении нет, Ламонов прикрывает подходы снаружи, Шпидла — изнутри, внезапного нападения у противника не получится. Можно расслабиться, раз Берг приказал. Доверяет Корригану? Ему виднее. Уна Паппе не доверяла никому здесь, даже своим бойцам. Вернее, Ламонову она почти доверяла, потому и оставила снаружи. Эмоциональный фон здоровяка был прозрачен и светел как у ребёнка. Зато у Шпидлы в мозгах она бы поковырялась. Непонятное творилось на душе у бравого подполковника с самого утра. Но Берг велел не углубляться, и Уна подчинилась. Пока всё не полетело в тартарары.

Японка ворвалась в зал внезапно. Только что не было и намёка на её присутствие, а уже вот она! Разоружила Ламонова, Шпидлу… в первый миг Уна решила, что подполковника подчинили каким-то неведомым ей, не требующим вербального воздействия способом. Потом поняла: всё гораздо хуже, Шпидла — предатель! Их оборона была прорвана в одно мгновение, но Уна и не думала сдаваться. Она не умела сдаваться! Контратаковать…

Берг опять не позволил, остановил её. Он делал вид, что ничего экстраординарного не происходит, что именно так и было задумано. Уна подчинилась, но щупальца эмпатического восприятия обратно под панцирь не втянула. Она словно предчувствовала, что её ждёт неприятное открытие. И не ошиблась. Берг и эта японка — их что-то связывало! Нет, отнюдь не банальное влечение самцов и самок. Что-то глубинное, непонятное, невидимое для окружающих. Но оно было. Уна никогда прежде не осмеливалась погружаться так глубоко в эмоциональную бездну, «на астральный уровень», как любят говорить эзотерики. Но сейчас она не могла устоять, ей необходима была правда! И она начала погружение.

Блеклые, неинтересные фигурки людей в зале вдруг заиграли всеми цветами эмоционального спектра. Паппе задохнулась от восхищения, на время забыв о цели погружения. Прежним остался разве что Ламонов. Отсюда, с глубины, его эмоции были едва различимы. Самая сильная — чувство вины за то, что не справился с заданием. Бедняга! Нужно будет его успокоить, подбодрить — без её, Уны Паппе, поддержки у здоровяка не было ни единого шанса против этой… твари. Именно твари — эмоциональный спектр японки был нечеловеческим. И тем страшнее наблюдать, что наряду с отчаянной решимостью и безнадёгой подполковника Шпидлу снедала любовь к этому существу. «Танемото!» — память наконец выдала скудную пригоршню информации. Именно её экипаж «Солнечного Ветра» спас на Горгоне и затем высадил на заповедной планете Дзёдо. Как она оказалась на Лабиринте? Паппе пожалела, что лишь вскользь просмотрела ту историю и совсем ничего не знает о Дзёдо. Посчитала не относящимся к заданию, наивная. Теперь поздно раскаиваться, будем работать с тем, что есть.

Корриган на глубинном уровне выглядел вполне по-человечески, однако эмоции его прятались за надёжной бронёй. Уна решила не соваться туда. Куда интересней было рассматривать разноцветных рыбок-делегатов. Особенно когда Танемото предложила им убить Пристинскую, поверить на слово, что та воскреснет. Как они замерцали, затрепыхались, заражая друг друга подспудными желаниями. Невзрачная американка, вечно воюющая с комплексом несуществующей неполноценности, хвастун-араб, китаец, страшащийся собственной трусости, индус, для которого долг перед нацией служил оправданием любой мерзости. И русская, больше всего на свете жаждущая добраться до истины, свято верящая, что та может быть одна-единственная, с большой буквы. Они все были чертовски любопытными, на этом Танемото их и поймала. А когда они сделали то, что от них требовалось — убили цинично и безжалостно, — отступать стало поздно, Танемото уволокла их в бездну. Уна думала, что там им и кают: те, кого она сама в прошлом «притапливала», превращались в безвольных марионеток. Но эти пятеро оказались вполне «глубоководными». Вначале они, разумеется, инстинктивно запаниковали, но Танемото не топила их, а учила нырять на глубинные уровни сознания, пользоваться врождёнными «жабрами». Уна Паппе с ужасом поняла: они ничем не отличаются от неё самой! Вернее, отличаются единственным — не осознают своих способностей и потому не обзавелись панцирями.

Ужас быстро прошёл. «Мы здесь все такие как ты, все — братья и сёстры»… Впервые в жизни Уна оказалась среди людей, которые… Формулировка была слишком длинной и заумной, Уна Паппе сократила её, оставив существенное: впервые она оказалась среди ЛЮДЕЙ. Осторожно, боясь испугать, она выпустила самое нежное из своих щупалец. Коснулась изумрудных чешуек Нины, погладила ярко-алый хохолок Таналя и лимонно-жёлтое брюшко Зэна, вежливо тронула длинный серебристый ус Джаеша, дружески щёлкнула по вздёрнутому носику Аниты. Она даже в сторону бронированного чудища Иорико рискнула его вытянуть.

Уна Паппе не видела, как за её спиной ожила, зашевелилась, роняя чернильные пятна, гигантская каракатица.

— Что мы должны делать дальше?! — визгливым от волнения голоском Нина нарушила тишину, установившуюся в зале после окончания аутодафе.

Вопрос адресовался то ли Танемото, то ли Корригану, но ответил на него Кассис:

— Мой, мой знать! Писать в мозги…

Как произносится «сознание» на английском он забыл, поэтому закончил фразу по-арабски. Но все и так поняли. Тем более, что Кассис при этом бросился к медицинскому столу, где лежало тело клона. Дорадо устремилась за ним, Тхакур и Зэн переглянулись и двинулись к аппарату ментоскопирования. Лишь Ржавикина продолжа стоять, сжимая в руках уже ненужный бластер. Видеть, как Кассис, плотоядно причмокивая, ворочает с боку на бок бесчувственное женское тело, пока Дорадо отключает системы жизнеобеспечения, Аните было неприятно. Но кто она такая, чтобы вмешиваться? Кулинар такой же полноправный участник эксперимента, как и все.

На миг она перехватила взгляд Танемото. На лице японки явно читалась досада. Впрочем, она тут же отвернулась, задёрнула ширмой почерневшее от копоти кресло с кучками золы на полу и сиденье. Ржавикина вздохнула, огляделась — куда бы пристроить увесистый и неудобный бластер? Не придумала ничего лучше, чем отнести и положить его на диванчик. Берг по-прежнему сидел с закрытыми глазами и отрешённым лицом. Может, ему нехорошо? Анита поискала взглядом Паппе и с удивлением увидела её рядом с группой исследователей. Однако охранница следила не за тем, что делают делегаты. Она разглядывала их самих с каким-то почти гастрономическим любопытством. Ржавикина поёжилась. Словно почувствовав её взгляд, Паппе оглянулась. И улыбнулась так мило, по-доброму, что Аните сделалось стыдно за свои фантазии. Она подошла и стала рядом.

Кресло для ментоскопирования превратили в кушетку, переместили на неё клона, надели шлем. Теперь делегаты столпились перед голографической консолью. Кресел здесь было только два, их занимали Тхакур и Зэн, Кассис и Дорадо стояли за их спинами. Судя по растерянным лицам всех четверых, что-то у них не ладилось. И в самом деле: отключённый от систем жизнеобеспечения клон не дышал. Ржавикина не сомневалась: пульса тоже нет.

— Здесь какая-то ошибка! — Хао Зэн встревожено обернулся к Корригану. — Мы же снимали с неё срез квантового состояния мозга, это огромный массив информации. А обратное наложение прошло меньше, чем за минуту. Как такое возможно?

— Судя по показателям биопараметрии, ничего не изменилось, — поддержал его Тхакур. — Может быть, неполадки с аппаратурой?

— А что именно вы надеялись увидеть? — вопросом на вопрос ответил вице-президент Лабиринта.

— Да хоть что-нибудь!

— Насколько я помню, в инструкции описывается, что нужно сделать с клоном для перехода к последнему этапу, а не что увидеть.

Делегаты переглянулись.

— Но она мёртвая! — воскликнула Дорадо. — Эта женщина мёртвая!

— Елена Пристинская? Конечно. Вы же её убили.

В зале повисла тишина, более гнетущая, чем та, что была здесь после предложения Танемото. Ещё бы! Тогда у них был путь к отступлению.

Звонкий заливистый смех заставил Ржавикину вздрогнуть. Смеялась Уна Паппе. Почувствовав взгляды, прикрыла рукой рот, заставила себя остановиться. Ржавикина понимала причину неожиданного приступа веселья: очень уж ошеломлённые лица были у делегатов.

— Вы хотите сказать, что специально подставили нас?! — дрожащим, готовым скатиться в истерику голоском закричал Хао Зэн. — Что подтолкнули нас к убийству?

— Джеймс хочет сказать, что не стоит терять время, — Танемото подошла к кушетке, взяла в руку левую ладонь клона. — Идите сюда! Возьмите её.

Никогда прежде Ржавикина не слышала, чтобы кто-то говорил ТАК. Мозги ещё обдумывали приказ, а ноги уже повиновались, вели к кушетке. С другими происходило то же самое.

— Как взять, за что? — проблеяла Дорадо.

— За что угодно. Лишь бы на физическом уровне был контакт. Это ваш якорь.

Дорадо покорно положила ладошку на колено клону. Кассис стал рядом, тоже прикоснулся к ноге Пристинской, но значительно выше. Посопел, нехотя сдвинул ладонь вниз, к ладони мексиканки. Тхакур и Зао не оригинальничали: обошли кушетку и взяли клона за правую руку, первый за плечо, второй за предплечье. Ржавикина заняла место рядом с ними, секунду поколебавшись, положила ладонь на живот, чуть ниже пупка. Пальцы ощутили шелковистую упругую кожу. Кожу трупа, пусть и тёплого ещё. Сколько времени прошло после отключения тела от системы жизнеобеспечения? Необратимые процессы в мозге уже начались. Квантовое состояние… какая чушь!

Краем глаза Анита заметила движение. Паппе подошла к столу, стала в ногах. Протянула руку и крепко зажала в ладони ступню трупа.

Танемото убедилась, что все готовы, заговорила, чётко произнося слова:

— Представь, что ты — это она. Что это тебя посадили в кресло и вот-вот начнут жарить. Смелее, смелее! Воображения у тебя хватит.

Она говорила не со всеми — с каждым. И каждому смотрела в глаза. Как это у неё получается, Анита сначала не поняла, а после уже и не думала об этом. Потому что оказалась в керамопластовом жаропрочном кресле нагая, беспомощная, обездвиженная. И тупоносый бластер смотрел ей прямо в лицо.

Бластер держала в руках маленькая докторша из сектора «Сигма» — светло-каштановые кудряшки, вздёрнутый носик, ямочка на подбородке. «Нет, нет, не стреляй! Только не ты!» — взмолилась мысленно. Но Ржавикина выстрелила. Не бледный конус, а тонкий алый лучик проткнул разделяющее их расстояние, иголкой вонзился в живот пониже пупка, проткнул. Она заорала бы, но мышцы не подчинялись.

— Что, больно? — полюбопытствовала Танемото. — А ты сбеги.

— Я не могу! Тело не подчиняется!

— Так брось его. Спасайся, нырни глубже, где они тебя не достанут.

Она послушалась. Это в самом деле напоминало погружение под воду: темно, холодно, страшно. Но в этой «воде» можно было дышать. Она вздохнула облегчённо… и скривилась от боли. Алый лучик-ниточка по-прежнему тянулся к её внутренностям.

— Нырни ещё глубже, — посоветовала Танемото.

Она ныряла. Снова, снова. С каждым разом становилось темнее и холоднее, зато боль отступала. Где та глубина, на которой боль вовсе исчезнет?

Она посмотрела вниз. Чёрная бездна. Она висела на её краю. Невидимые твари ворочались там, тянули щупальца, готовые сотворить с ней нечто немыслимое. Боль и страх… Боль существования и страх небытия, — она балансировала на этих весах и не знала, какая чаша перевесит.

— Ты готова вернуться, если боль прекратится? Вернуться в новое тело? — полюбопытствовала Танемото.

— Да!

— Так поднимайся! Тяни!

Кому Танемото это сказала? Ей или Аните Ржавикиной? Здесь, в чёрных глубинах сущего, разницы между отдельными личностями не было. Алая ниточка связывала их в одно целое. Решившись, она ухватилась за нить, и та тут же напряглась, потянула вверх, к солнцу и воздуху. К жизни. К миру трёх измерений.

Возвращаться было больно, всё же ниточку пришили к её внутренностям. Но теперь боль делилась на двоих — нитку вытравливал человек, тоже пришитый намертво. Человек, которому она была бесконечно дорога. Её доминант.

«Вынырнули» все шестеро одновременно, громко и судорожно вдохнув. Нет, семеро! Пристинская ловила ртом воздух. Открыла глаза, ошалело уставилась на обступивших её людей. И — начала пунцоветь от макушки до пят. Ржавикина поспешно отдёрнула руку, схватила комбинезон, протянула, не зная, как правильнее: помочь одеться или отойти. Тхакур сообразил, отвернулся без подсказок, за ним и Хао Зэн. Кассис так бы и пялился на одевающуюся красавицу, но Дорадо бесцеремонно оттащила его в сторону, развернула спиной к кушетке. Тогда Анита тоже отошла. Она уже понимала, чья помощь понравится Пристинской гораздо больше.

То, что она — нет, не увидела, конечно, — познала непонятным пока органом чувств, не имело внятного объяснения… если и дальше считать сознание плодом деятельности мозга. Но если рассказ Корригана не выдумка, если сознание и есть человек, а тело — биологический терминал для взаимодействия с трёхмерной реальностью, противоречия исчезают. Тогда смерть — это отключение терминала. Затем следует погружение личности в информационную бездну Вселенной и полное её растворение, архивирование накопленных данных. Существует единственный способ не допустить этого, переподключить к другому терминалу: кто-то должен привязать тебя к себе. Накрепко и навечно, чтобы связь эта стала сильнее боли существования и страха небытия, сильнее, чем притяжение вселенского информационного архива. Случайно ли прозвучал термин «квантовая запутанность»? Наверняка нет.

Аните Ржавикиной не требовалось доказательств. Это была не гипотеза — ИСТИНА, абсолютная и неопровержимая. Она сама побывала там, заглянула за грань, из-за которой некогда явилось человечество — прежде, чем распасться на отдельные личности. Люди забыли, что они одно целое. Им надо напомнить об этом, повести за собой в глубину. Всех, кто умеет дышать. Не в силах удержать внутри переполняющую её радость, Анита шагнула к Уне Паппе.

— Мы никого не убили! Там, в глубине, смерти вообще не существует! Бесконечный круговорот информации!

Уна моргнула. Из-под реснички её выкатилась и побежала по щеке слезинка.

— Да. Смерти не существует…

Поддавшись порыву, Анита прильнула к ней и поцеловала в щеку, как раз в солёную дорожку. Вечно колючая, всех удерживающая на расстоянии охранница не отстранилась.

В десяти шагах позади них стоял, опершись спиной о пустой бак автоклава, вице-президент Фонда «Генезис» Джеймс Корриган. Тонкие губы его улыбались.

Это напоминало гиперпрыжок — краткий миг небытия, миг перехода из одного тела в другое. Но отличие было, и существенное. Пространство-время играло по-честному, а сейчас Елена ощущала себя обманутой. Причём, дважды.

Во-первых, нервные окончания не потеряли чувствительность. Яд, превративший тело в деревянную колоду, что-то сотворил с болевым порогом. Шок от первого импульса не убил её и даже не лишил чувств. Или причина была вовсе не в снадобье? Потому что она вдобавок и видела! Хотя предусмотрительно опустила веки, когда доктор Ржавикина приложила ампулу-инъектор к её руке. Разве можно видеть, когда твои глаза закрыты? А когда они лопаются от запредельного жара? Можно видеть пустыми обугленными глазницами?!

Оказывается, можно. Елена видела всё от начала до конца. Видела, как они по очереди расстреливали её в упор, как передавали друг другу оружие, целились, нажимали кнопку спуска. Видела выражения их лиц: отчаянная решимость арабского кулинара, страх выказать себя трусом и слабаком у почтенного китайского профессора, покорность перед неизбежным индийского кибернетика, старательная сосредоточенность мексиканской девочки, равнодушное безразличие доктора Лунного карантина. Доктора, когда-то спасшего ей жизнь! Елена не понимала, как она могла оставаться живой, когда лазерные импульсы спалили её кожу, изжарили, а затем превратили в золу её плоть, обуглили кости. До последнего Елена надеялась, что они не станут стрелять. Пусть бы её убил кто-то другой — Рейнфорд, Корриган. Да хоть Танемото — её бы она простила! Но не эти — земляне, лучшие из лучших, надежда человечества! Хотя бы кто-то из них должен отказаться умерщвлять её, голую и беззащитную, так мучительно! Не отказался никто. А ещё ей ужасно хотелось, чтобы вмешался Берг. Непонятно как, но вмешался, не позволил состояться экзекуции. Однако советник сидел в стороне с безучастным видом. Лишь когда полыхнул и погас последний выстрел, ей позволили «покинуть сцену», провалиться в бездну несуществования.

Второй обман был куда страшнее: она ничего не забыла! В первые секунды, очнувшись на кушетке от собственного кашля, раздирающего лёгкие, она не поняла этого. Она была слишком ошеломлена, увидев обступивших её людей, — тех самых, что убивали её, — ощутив прикосновение их рук. Инстинктивные стыд и отвращение заставили хотеть одного — поскорее прикрыть наготу. Лишь когда эластик комбинезона обтянул вернувшие былую пышность формы, Елена опомнилась. Так не должно быть! Интервал между записью ментообраза и пробуждением должен исчезнуть из её жизни. На это она надеялась, согласившись устроить «стриптиз» перед своими будущими экзекуторами, а затем играя роль бесчувственной мишени, в то время как невыносимая боль рвала не тело, но душу.

«Почему я всё помню?! — не в силах перебороть отчаяние, мысленно крикнула она Половинке. — Откуда у меня ТАКИЕ воспоминания?! Ты специально это устроила? Зачем?!» «Может быть, так тебе будет легче…» «Легче — что?! Что я должна сделать? К какой жути ты меня готовишь?!» Нет ответа. Стены Лабиринта слышат не только слова, но и любую неосторожную мысль. На Горгоне они не знали этого и едва не проиграли, а теперь ставки куда выше, и противник не повторит ошибок. Вот только он не догадывается, что их две в одной: кукла и кукловод. Пусть господин Корриган пытается понять замыслы Елены Пристинской, угадывает её тайные желания. У куклы нет замыслов и желаний. Есть лишь ниточки, за которые дёргает незамеченный «сапиенсами» Лабиринта кукловод. И бесконечное доверие к этому кукловоду. Потому что единственная надежда победить — не знать будущего. Ни одного, просчитанного противником варианта.