Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава VII. В Ла-Корунье

В 1520 году — через год после того, как Эль-Кано покинул Испанию на одной из каравелл Магеллана, — король Карл избрал город Ла-Корунью для созыва кортесов, чтобы получить поддержку намерению сделаться императором Священной Римской империи под именем Карла V[138], и из этого же порта он отплыл во Фландрию, откуда отправился в Германию для коронования. Значение Ла-Коруньи, слывшей наиболее надежной из всех испанских гаваней и к тому же «способной вместить все флоты мира»[139], особенно возросло с тех пор, как король перевел в нее из Севильи Торговую палату[140]. Эта перемена отчасти объяснялась тем, что главный порт Галисии был удобнее для торговли пряностями с северными странами, которые ценили их выше, чем средиземноморские, и потребляли в большем количестве. Кроме того, испанские суда, отправлявшиеся из Ла-Коруньи, не должны были проходить мимо Лиссабона и не попадали в опасный район мыса Сан-Висенти, где португальские корабли легко могли перехватывать суда, направлявшиеся в Севилью. Не грозили Ла-Корунье и налеты пиратов, в то время как близ устья Гвадалквивира они чувствовали себя как дома. Да и капитанам каравелл легко было прятать контрабанду на пути между Сан-Лукаром и Севильей. К тому же Севилья была речным портом, и в нее не могли заходить большие суда, а развитие торговли требовало постройки все более крупных кораблей. В Галисии же, кроме того, было много прекрасного корабельного леса. И наконец, цены в Ла-Корунье в среднем были ниже.

Поэтому именно здесь Торговая палата занялась подготовкой новой экспедиции к Молуккам, которая должна была отправиться по пути, открытому Магелланом, и утвердить господство Испании на этом архипелаге, где уже была учреждена фактория и где на Тидоре Эль-Кано и Эспиноса оставили склад под охраной пяти человек. Считалось, что первая экспедиция заложила прочную основу для дальнейшей экспансии, продолжить которую и должна была вторая экспедиция, опираясь на договоры о торговле пряностями, заключенные капитанами его величества с местными правителями.

Вот почему мы вскоре встретимся с Эль-Кано в Ла-Корунье, где он деятельно занимался снаряжением новой флотилии. Вероятно, он был горько разочарован, когда его так и не назначили капитан-генералом, хотя он столько сделал для успешного завершения первой экспедиции. Но в ту эпоху морские экспедиции, как правило, возглавлялись теми, кто отличился на военном поприще или же просто был знатного происхождения. И вот 5 апреля 1525 года Карл V назначил начальником своей новой армады Гарсию Хофре де Лоайсу[141], рыцаря-иоанита, командора де Барбалес — человека, принимавшего участие в морских походах, но не имевшего ни малейшего представления о практике кораблевождения; однако в глазах тех, кто его назначил, куда более важным было то обстоятельство, что он приходился родственником епископу Мондоньедо. Но пожалуй, главная причина была в другом: королевское правительство вообще старалось не давать хода тем, кто своими подвигами завоевывал широкую популярность. Дед Карла V, король Фердинанд, как помнит читатель, отказался назначить великого капитана Гонсало де Кордову главнокомандующим армии, отправлявшейся в Северную Африку, именно вследствие его военных успехов в Италии; в правление того же монарха Овандо по его прямым указаниям чинил всяческие препятствия Колумбу[142].

Через десять дней после назначения Лоайсы император в ответ на прошение Эль-Кано о выплате ему пятисот дукатов обещанной ежегодной пенсии приказал отсрочить выплату до его возвращения из второго путешествия. Пришла очередь и Хуану-Себастьяну познакомиться с обычной неблагодарностью короны по отношению к наиболее славным мореплавателям Испании. Из тридцати участников экспедиции Магеллана, возвратившихся к этому времени в Испанию (включая и тех, кто вернулся с островов Зеленого Мыса), только четыре человека вызвались снова плыть к Островам Пряностей, и одним из них был Хуан-Себастьян. Если вспомнить все тяготы первого плавания, то готовность, с какой Эль-Кано отправляется навстречу новым испытаниям, несомненно, свидетельствует о его несгибаемом мужестве. До приезда в Ла-Корунью он провел некоторое время в Португалете, аванпорте Бильбао, где надзирал за снаряжением четырех кораблей для экспедиции Лоайсы; энергия и быстрота, с которой он работал, показывают также, что, несмотря на все тяготы первого плавания, физически он чувствовал себя хорошо.

Бильбао приобрел большое значение за двести лет до рождения Эль-Кано, потому что уже давно был главным испанским портом, откуда корабли отправлялись в гавани Северной Европы. В 1511 году там были учреждены консульство и Торговая палата. Город окружали бесчисленные железные рудники, и благодаря им он стал важным центром кораблестроения и оружейного дела: недаром в Англии XVI века абордажная сабля одно время называлась бильбо, а железные оковы — бильбами.

Суда Эль-Кано, как уже упоминалось, стояли в Португалете, в восьми милях от Бильбао. Этот порт основала в 1322 году донья Мария Диас де Аро, и к одному из ее потомков, знаменитому финансисту Кристовалю де Аро, главе Торговой палаты в Ла-Корунье, вынуждена была обратиться после смерти Эль-Кано его мать с просьбой о выплате ей денег, причитавшихся сыну. Гавань Португалете почти идеальна. Она расположена в устье реки Нервьон, которая во времена Эль-Кано называлась Ибаисабаль — «Широкая река». Крутая гора Сан-Рок укрывает ее от северо-западных ветров. В XVI веке, да и еще долгое время спустя окрестности Португалете представляли собой «бесконечные скалы, кое-где поросшие елями и редкими кустами можжевельника», — так описал их английский путешественник в 1623 году, почти ровно через сто лет после того, как Эль-Кано снаряжал там свои корабли. Однако расположенные по соседству густые дубовые леса все еще снабжали корабельщиков Бискайи необходимым материалом, а в ту эпоху, когда английский путешественник осматривал голые холмы Португалете, существовал закон, который обязывал всякого, срубившего дерево, посадить взамен три новых. Таким образом, труд лесорубов обеспечивал работой людей других профессий.

Мы знаем, какое дело привело Хуана-Себастьяна в Бильбао и Португалете, но о его жизни там не известно ничего. И было бы напрасно строить предположения, виделся ли он тогда с Хуаном де Арратья и Хуаном де Сибулетой, двумя молодыми моряками с «Виктории», которые были родом из окрестностей Бильбао. (Хуану Арратья исполнилось к этому времени девятнадцать лет; его имя фигурирует в списке лиц, имеющих право носить оружие.)

Под надзором Эль-Кано четыре корабля экспедиции Лоайсы были снабжены нужным количеством пушек и провианта; однако, ничего не зная о витаминах, он, разумеется, не мог принять необходимых мер против цинги — этого бича моряков той эпохи, хотя в первом плавании сам сильно страдал от нее. Как и прежде, на корабли были погружены товары для меновой торговли и выкупов, а флагман, кроме того, вез императорские письма и подарки туземным раджам. Эль-Кано взял с собой часть своего обширного гардероба, а из того, что имело отношение к навигационной науке, только сделанный в Риме глобус, латинский альманах и астрологический трактат. Две морские карты, о которых речь пойдет ниже, были собственностью короны.

Из Португалете Эль-Кано ездил в свой родной город, Гетарию, чтобы набрать людей для готовящейся экспедиции. Он покинул Бильбао, где небо затянули низкие тучи и сиримири, мелкий тихий дождичек, на несколько дней окутал город частой сеткой тумана. Вблизи Герники, когда он пересекал прелестную речную долину, ветер внезапно смел тучи с синевы небес и откинул завесу, которая скрывала сверкающие зеленые луга, трепещущую листву тополей, напоенные влагой холмы в блестящих лентах стремительных потоков, фруктовые сады, где деревья клонились под тяжестью плодов, могучие каштаны и огненный дрок. Навстречу неторопливо брели волы, как в наши дни, флегматично подчиняясь ударам макиля (длинной палки с железным наконечником) в руках своих хозяев, широкоплечих толстяков, которое упруго шагали рядом с повозками со множеством колес; крестьяне рыхлили землю лайей — двузубыми вилами — вот что, наверно, видел Хуан-Себастьян, пока шел через Мутрику (название это происходит от баскского слова трику — еж и подсказано видом горного хребта, который щетинится скалами). Он выбрал дорогу вдоль извилистого морского берега, где в ущельях возле бухт прятались оживленные рыбачьи порты — Ондарроа, Дева и Сумайя, а на базальтовых утесах над узкими ярко-синими заливами лепились крохотные селения, и наконец добрался до Гетарии. Земляки встретили его как героя. Возвращение «Виктории» покрыло его славой, и это теперь помогло ему завербовать многих басков. Молодые добровольцы рассуждали так: что удалось один раз, удастся и во второй.

Среди них было и четверо его братьев[143]: Мартин-Перес (кормчий на корабле Хуана-Себастьяна «Санти-Спиритус»), Антон (младший кормчий на «Санта Мария дель Парраль»), Очоа (штурман на «Сантьяго») и Хуан-Мартин (штурман на «Сан-Габриэле»), а также его зять Сантьяго де Гевара[144] (капитан «Сантьяго»). Родственник Гевары был капелланом флотилии. Отправился с ними и будущий космограф Андрес де Урданета, один из сыновей алькальда городка Вильяфранка-де-Орья, лежащего по соседству с родовым имением предков Эль-Кано. Хотя Андресу было тогда только семнадцать лет[145], Эль-Кано, угадав в юноше незаурядную натуру, пожелал, чтобы он состоял при нем, и согласился быть поручителем за жалованье Урданеты. Как замечает Хосе де Артече, Эль-Кано не дожил до того дня, когда он мог бы с гордостью сказать, что к его великим заслугам следует причислить еще одну: ведь именно он помог Урданете сделать первый шаг на избранном им пути. Несмотря на свою молодость, Урданета оставил миру дневник, без которого наши сведения о втором плавании Хуана-Себастьяна к Молуккам были бы весьма скудными. Дневник Урданеты чрезвычайно ценен как дополнение к строго профессиональным ежедневным записям кормчего Эрнандо де ла Торре. Именно Урданета, а не де ла Торре сообщает нам важнейшую дату — день смерти Эль-Кано в открытом море. Дневник Урданеты очень интересен, лаконичная точность соединяется в нем с выразительностью описаний, и он свидетельствует о большой наблюдательности автора. Этому юноше, который впоследствии первым проложил путь через Тихий океан с запада на восток, выпало счастье учиться искусству кораблевождения у такого мастера, как Эль-Кано. Как мы уже отметили, в экспедиции Лоайсы участвовало много гипускоанцев; немало было и бискайцев. Среди старших офицеров флотилии басков насчитывалось не меньше семнадцати, и судьба распорядилась так, что все четыре человека, последовательно командовавшие флотилией, тоже были басками.

Когда Эль-Кано вернулся из Гетарии в Португалете, ему, как ни был он занят, как ни тревожился из-за невыплаты пенсии, обещанной императором, тем не менее пришлось заняться делами его свойственника Эрнандо де Гевары из Мондрагона. Он фигурирует как поручитель в обязательстве, которое Гевара 17 апреля 1525 года выдает на взятые им взаймы двести дукатов и необходимую экипировку.

Несколько недель спустя Эль-Кано покинул Португалете, чтобы присоединиться к остальной флотилии, снаряжавшейся в Ла-Корунье. Его четыре корабля плыли вдоль берегов Кантабрии и величественных гор Астурии, затем на смену снежным вершинам хребта Пикос де Эуропа и диким суровым нагорьям пришла сочная плодоносная зелень Галисии, ослепительно синие узкие бухты — риасы, легкая обманчивая игра света, и вот, обогнув поросший соснами мыс, суда Эль-Кано вошли в гавань Ла-Коруньи.

Там за подготовкой остальных трех кораблей наблюдала Торговая палата, советником которой во всем, что касалось снаряжения новой экспедиции к Молуккам, был Иштеван Гомиш — до того как он отправился на поиски северо-западного пути в Катай[146]. (Было бы интересно узнать, какова была первая встреча Эль-Кано и кормчего «Сан-Антонио», который бросил корабль Эль-Кано «Консепсьон», когда они вместе исследовали Магелланов пролив, и бежал домой в Испанию.) В Ла-Корунью Хуан-Себастьян прибыл как главный кормчий флотилии и второй ее начальник. Его кораблем стал двухсоттонный «Санти-Спиритус».

Корабли вошли в гавань Пуэрто-де-Сан-Мигель, а затем Эль-Кано направился к холму, на котором находилась тогда Торговая палата. Чтобы найти это место теперь, надо подняться по извилистой, как штопор, улице Санто-Доминго, которая начинается от одной из самых прелестных площадей Испании — площади Генерала Аскарраги. Эта зеленая и прохладная улица затенена липами и олеандрами, а весной благоухает розами и лилиями. Торговая палата стояла под углом к нынешней церкви св. Доминика, откуда рукой подать до монастыря св. Франциска, который Эль-Кано упоминает в своем завещании в связи с обязательством, показывающим, как заботливо он относился к своим товарищам по плаванию. «Я уговорился с настоятелем и братией, — пишет он, — чтобы каждый день служилась месса и возносились молитвы о спасении моей души и душ моих товарищей по этой армаде и о благополучном возвращении означенной армады в Испанию. Для таковой цели я условился с казначеем… что шестьдесят дукатов будут выплачены настоятелю, монастырю и братии, когда флотилия вернется в город Ла-Корунью»[147].

Только дверь XIII века и развалины за ней — вот все, что сохранилось до наших дней от церкви св. Франциска. Когда Эль-Кано шел к монастырю, справа от себя он видел гавань и свои корабли, а затем он проходил мимо сада, в котором теперь находится могила генерала Джона Мура[148]. Глядя на бухту и на замыкающий ее остров Сан-Антон, он вспоминал остров того же названия около его родной Гетарии. Каждый день он приходил в гавань Эль-Парроте, где стояла флотилия, и еще издали видел в прозрачном воздухе могучие мачты своих кораблей, чуть покачивающиеся под свежеющим ветром; его острые глаза различали весовщиков — они сверяли со своими списками все припасы, которые доставляли на набережную грохочущие повозки, а носильщики — в больших корзинах. И когда он смотрел, как корабли других королевских капитанов медленно выходят в открытое море, его, может быть, охватывало нетерпение при мысли о том, сколько еще предстоит сделать, прежде чем он сам с юта «Санти-Спиритуса» наконец отдаст приказ поднять паруса.

Более чем вероятно, что из Ла-Коруньи, этого города колдовской игры света и теней, города в уборе галисийской зелени, Эль-Кано отправлялся за сорок миль по каменистой дороге через дикие, заросшие вереском поля и сосновые рощи в Сантьяго-де-Компостеллу[149] и, пройдя через Portico de la Gloria[150], самого прекрасного из всех романских зданий Испании, преклонял колени перед алтарем святого Иакова — ведь недаром он завещал этой церкви шесть дукатов. Мы можем легко представить себе, как он заходил затем в «Остелерию-Реаль» — живописный странноприимный дом и гостиницу при монастыре — и там в обществе паломников со всех концов Европы подкреплял силы каким-нибудь традиционным галисийским блюдом, вроде рагу из грудинки и свиных ножек, запивая его крепким рибьеро.

В Ла-Корунье Эль-Кано продолжает снаряжать флотилию. В нее, как мы уже упоминали, входило семь кораблей — на два больше, чем во флотилию Магеллана. Флагманом была «Санта-Мария-де-ла-Виктория» (300 тонн), которой командовал Лоайса — впоследствии она затонула у Тидоре; «Санти-Спиритусом» (200 тонн) командовал Эль-Кано — этому кораблю предстояло затонуть в Магеллановом проливе, после чего Хуан-Себастьян перешел на флагманский корабль; «Анунсиада» (170 тонн) в дальнейшем дезертировала и пропала без вести; «Сан-Габриэль» (130 тонн) дезертировал у Магелланова пролива; «Сан-Лесмес» (86 тонн) пропал без вести; «Санта-Марии-дель-Парраль» (80 тонн) суждено было разбиться, а «Сантьяго», бригантине в пятьдесят тонн водоизмещением, предстояло после невероятных приключений достигнуть Мексики с братом Эль-Кано Очоа и под командой его зятя Гевары.

Общая численность экипажей этих кораблей составляла четыреста пятьдесят человек, среди которых было четверо участников плавания Магеллана: Эль-Кано, Бустаменте (назначенный теперь казначеем на «Санти-Спиритус»), Ганс, канонир-фламандец, и Ролдан де Арготе, канонир из Брюгге[151]. Если учесть, насколько свежи еще были в их памяти недавние страдания, нельзя не признать, что, вызвавшись участвовать в новой экспедиции, они проявили удивительное мужество. Впрочем, надежда на обогащение во втором плавании, без сомнения, была для них весьма сильным стимулом. С флотилией возвращались также трое из четырех индийцев, которые за четыре года до этого отправились на «Виктории» с Молуккских островов в Испанию. На этот раз в экспедиции не участвовало ни одного португальца.

13 мая 1525 года император подписал секретную инструкцию о том, кто должен возглавить флотилию в случае смерти Лоайсы. Его первым преемником назначался Эль-Кано[152]. Кроме того, были даны особые указания нотариусам и главному казначею флотилии: капитанам и старшим офицерам разрешалось в счет жалованья участвовать в снаряжении кораблей экспедиции за соответствующую долю будущего груза[153]. Капитаны Лоайса и Эль-Кано внесли каждый по четыреста дукатов. Поскольку Эль-Кано в то время крайне нуждался в деньгах, можно предположить, что просьба о выплате ему жалованья вперед, которую он подал как раз в те дни, отчасти объяснялась желанием получить необходимую сумму для этого взноса. Затем 18 июля он выдает в Ла-Корунье доверенность пяти лицам, в том числе Кристовалю де Аро (фактору его величества), Доминго де Эль-Кано (своему брату, священнику в Гетарии) и Родриго де Гайнсу (своему зятю), на получение всех денег, причитавшихся ему за его прежнее плавание к Молуккам, а также и тех, на которые ему даст право второе путешествие туда. Менее чем через две недели после этого он присутствовал на торжественной церемонии освящения императорского штандарта, предназначенного для флагманского корабля. Он был свидетелем того, как их капитан-генерал приносил присягу императору перед его представителем, а затем сам дал клятву верности своему государю, чью особу представлял уже Лоайса. Затем, согласно королевскому приказу, все члены экипажа исповедались и причастились.

В последний вечер их пребывания в Ла-Корунье там царило необычайное возбуждение — и не только из-за предстоящего отплытия флотилии[154], но и потому, что близился день святого Иакова, покровителя Испании. В церкви францисканского монастыря, где монахи, согласно данному обещанию, вскоре должны были возносить молитвы о благополучном плавании Эль-Кано него спутников, высокий, усыпанный драгоценными камнями алтарь ослепительно сверкал в ярком свете бесчисленных свечей. До праздника прославленного святого оставалось два дня, и все дороги вели в Компостеллу. Через Ла-Корунью проходили паломники, обитавшие в ущельях, прорытых реками, которые впадают в море к северу от города, а также жителей Седейры и Эль-Фероля, чьи ноги уже покрылись волдырями и ссадинами от долгой ходьбы по каменистым дорогам. Бристольские корабли привозили в Ла-Корунью паломников из Англии, но если этим последним приходилось меньше натирать ноги, зато они терпели много неудобств в Бискайском заливе, неприветливо встречавшем их маленькие суденышки. И, высаживаясь в главном порту Галисии, они не сразу находили в себе силы, для того чтобы отправиться дальше пешком в Компостеллу. Остроконечные колпаки паломников были украшены ракушками и агатовыми фигурками святых, свидетельствовавшими о прежних посещениях национальной испанской святыни; постукивая посохами по булыжнику, они спускались по узким проулкам к Эль-Парроте, где у причала стояли корабли Лоайсы. Там, прежде чем отправиться в утомительный путь по южной дороге, они подкреплялись у прилавков, на которых дымились в мисках кальдо гальего — горячий суп из капусты, обжаренной в смальце либо в оливковом масле, или пульпо — вареный кальмар, или кальос — мелко нарубленные потроха, сдобренные оливковым маслом и чесноком. Те же, кто был побогаче, могли утолить голод ломтями жареной свинины и лакон кон грелос — свиными ножками с пахучими листьями молодого турнепса.

С наступлением темноты холм над Эль-Парроте, увенчанный Башней Геркулеса там, где некогда стоял римский маяк, опоясался ожерельем костров: Ла-Корунья начинала праздновать заблаговременно, так как самый день святого Иакова многие жители проводили в Сантьяго-де-Компостелле.

Псалмы, которые распевали паломники, мешались с заунывной песней, а звуки санфоньи, старинной шарманки, разноголосо вторили завыванию галисийских волынок.

И когда моряки шли через Эль-Паррете, направляясь к своим кораблям, к ним со всех сторон тянулись руки с полными кожаными флягами, а бешеная мунейра — «пляска мельничихи» — влекла их и завораживала. Этот праздничный вечер надолго запомнился тем, кто уходил в далекое плавание, добровольно обрекая себя на бесконечные месяцы скудной и однообразной жизни.

Эль-Кано в последний раз прошел под узкой аркой Пуэрто-де-Сан-Мигель и спустился на берег по лестнице из шестнадцати низких ступенек кораллового цвета[155]. В первую экспедицию к Молуккам он отплыл штурманом, а во вторую он уходил главным кормчим флотилии и капитаном второго по величине корабля. Ему было тридцать восемь лет, и слава его гремела по всему миру.