Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава IX. Капитан-генерал

То, что Эль-Кано выбрал своим единственным спутником Урданету, лишний раз показывает, какое доверие питал он к юноше — ведь он предпочел его всем офицерам и всем, кто был старше его годами. Вместе с Урданетой он отправился в шлюпке на «Анунсиаду» и принял на себя командование флотилией, так как о судьбе Лоайсы и флагманского корабля по-прежнему ничего не было известно. Однако сильный юго-западный ветер вынудил их искать убежища в бухте в пяти лигах от входа в пролив, и там они затем встретились с флагманом и с «Сан-Габриэлем».

Вновь на корабли Эль-Кано обрушилась буря. Ночью три из них потеряли шлюпки, закрепленные за кормой.

«Анунсиада» потащила якоря, и ее начало бросать на утесы. Матросы, уверенные, что гибель неминуема, кричали: «Да смилуется над нами бог!» Однако Эль-Кано, настаивая, чтобы капитан «Анунсиады» принудил своих матросов работать, заверил их, что корабль с божьей помощью еще можно спасти, если они возьмутся за дело как следует. Хотя положение было, по словам Урданеты, настолько тяжелым, что «мы не сомневались в нашей гибели», решимость Хуана-Себастьяна заразила остальных, и, взявшись за работу, они отвели корабль на глубокую воду и так отвратили катастрофу. Два дня спустя они вновь попробовали войти в пролив и в бухте вблизи Первого Сужения[161] обнаружили два других своих корабля, которые стояли там на якоре. Эта встреча вызвала всеобщее ликование. «Богу известно, как мы радовались, отыскав их!» — восклицает Урданета. Но вряд ли кто-нибудь радовался больше Эль-Кано, на опыте предыдущего плавания убедившегося в мудрости правила, на котором неуклонно настаивал Магеллан: корабли флотилии должны во что бы то ни стало держаться вместе. Собственно говоря, в открытом море судам не полагалось расходиться дальше, чем на лигу.

Теперь Эль-Кано послал лодку с «Анунсиады» на берег с приказом привезти на корабль патагонцев, но они отыскали только одного. Урданета, подобно тому как раньше Пигафетта, был поражен его телосложением. Индеец, гость Хуана-Себастьяна, с особым удовольствием познакомился с вином. Собственное отражение в зеркале так его поразило, что он попытался схватить самого себя. «На то, что он вытворял, стоило поглядеть», — сообщает Урданета. Глядя на плащ патагонца из шкур гуанако и перья в прическе, Эль-Кано вспоминал «великанов», которых видел в областях, примыкающих к проливу, в прошлое свое плавание. Патагонцу показали золото и серебро, «но эти вещи его совсем не удивили». Он был так доволен оказанным ему гостеприимством, что попросился на берег только с наступлением темноты.

Затем главный кормчий снова показал, какое доверие он питал к своему семнадцатилетнему пажу, послав его с небольшим отрядом туда, где на берегу осталась команда разбившегося «Санти-Спиритуса». Милю за милей шли они по дикой суровой местности, а потом их припасы кончились, и они попробовали отыскать какую-нибудь пищу. Но вокруг была бесплодная каменная пустыня, и Урданета дошел до такой крайности, что, как писал он позже, «я пил свою мочу и после нескольких глотков почувствовал себя настолько освеженным, словно бы и поел». Холод по ночам был так свиреп, что они зарывались по шею в песок, еще хранивший остатки дневного тепла.

На четвертый день своего похода Урданета и его товарищи, уже отыскавшие команду «Санти-Спиритуса», увидели, что к проливу приближаются флагман с «Сан-Габриэлем» и бригантина «Сантьяго». «Сан-Габриэль» нашел письмо, зарытое по указанию Эль-Кано на островке в эстуарии реки Санта-Крус. Если бы другие капитаны вняли совету Эль-Кано и остались там, флагман нашел бы свои корабли значительно раньше. Кормчий флагмана баск Урьярте уже начал описывать пролив, который был открыт за шесть лет до этого Магелланом и исследован Эль-Кано на «Консепсьоне», после того как его тщетно отыскивали многие знаменитые мореплаватели. Урьярте первым дал его подробное описание. Начинается оно так:

«Среда 24 января 1526 года. Вот приметы, по которым можно отыскать вход в пролив: когда подойдешь к мысу Дев, следуй на запад, и за четыре лиги до входа в пролив по правому борту увидишь белый песчаный холм, который высится на склоне горы до самой ее вершины, а как пройдешь этот песчаный холм, иди на запад-юго-запад. Через три лиги будут три большие песчаные горы, похожие на острова, только это не острова. Они будут по левому борту. Тут ты увидишь вход в пролив».

Флагман, «Сан-Габриэль» и бригантина направились туда, где стояли остальные корабли. Когда 25 января вся флотилия собралась в бухте Виктории, Эль-Кано с «Сантьяго», «Парралем», «Сан-Лесмесом» и шлюпкой с «Сан-Габриэля» отправился за своей командой и теми припасами с «Санти-Спиритуса», которые удалось спасти. Сам он находился на «Паррале» и к пятому февраля уже почти закончил погрузку, как вдруг разразилась страшная буря. (После того как флотилия достигла Бразилии, стоило нашему мореплавателю что-то предпринять одному, как начиналась буря; просто чудо, что его матросы не прониклись суеверным ужасом и не сочли, будто все эти несчастья навлекает на них он.)

«Сантьяго» и шлюпка с «Сан-Габриэля» укрылись в устье речки, неподалеку от мыса Одиннадцати Тысяч Дев, а Эль-Кано отыскал прекрасную гавань в Первом Сужении пролива. «Сан-Лесмес» направился в открытое море и, повернув на юг, оказался на 54° 50′ ю. ш.[162], то есть почти у самой оконечности Южной Америки. Можно только пожалеть, что его офицеры не располагали сведениями, которые побудили бы их плыть дальше и помогли бы им достичь Великого Южного океана, обогнув мыс Горн. Ведь пойди «Сан-Лесмес» и остальные корабли флотилии этим курсом, то, хотя у мыса Горн их и могли подстерегать бури, они во всяком случае были бы избавлены от тех тягчайших испытаний, которые выпали на их долю в роковом Магеллановом проливе. Но как бы то ни было, «Сан-Лесмес» видел восточный берег острова Эстадос, и его капитан решил, что перед ними — южная оконечность материка. «Вернувшись, они сказали, что видели, как они считают, конец суши», — записал Урданета. Это была самая южная точка, до какой довелось дойти тогда судну из Старого Света, и капитан «Сан-Лесмеса» делит честь этого достижения с Эль-Кано, так как он в тот момент был подчиненным Хуан-Себастьяна, который тогда командовал отрядом, состоявшим из кораблей «Парраль», «Сан-Лесмес» и «Сантьяго».

Утром 9 февраля они увидели «Сан-Габриэль». Эль-Кано дал сигнальный пушечный залп. Акунья (который снова стал капитаном «Сан-Габриэля») сообщил им грустные новости: буря, которая чуть не разбила корабли отряда Эль-Кано, выбросила флагманский корабль на мель. Лоайса со всей командой, кроме штурмана и нескольких матросов, которые остались на корабле, перебрался на берег. Акунья добавил, что сам он больше не в силах выносить эти непрерывные несчастья и, отчаявшись, думает бросить все дело. Хуан-Себастьян отнесся к случившемуся совсем иначе. Он немедленно послал на берег своих лучших людей, чтобы помочь злополучному флагману, и благодаря этому «Санта-Мария-де-ла-Виктория» кое-как сумела сняться с мели.

В тот же день прошла мимо, направляясь к выходу из пролива, «Анунсиада». Эль-Кано с «Парраля» подал ей сигнал, но капитан «Анунсиады», по словам Урданеты, «не пожелал подойти к нам. Наконец она вышла из пролива, и больше мы ее никогда уже не видели»[163]. Как часто, наверное, вспоминал Эль-Кано свое первое знакомство с проливом — те дни, когда «Сан-Антонио» дезертировал и его корабль «Консепсьон» разыскивал исчезнувшего товарища.

Флагман был в плачевном состоянии, и Эль-Кано предложил для его ремонта очень удобное место. Лоайса, который с большей частью своей команды высадился на берег в бухте Виктории, приказал всем кораблям вернуться к реке Санта-Крус. Эль-Кано, забравший все, что осталось от его погибшего корабля, присоединился к флотилии. Кормчий Урьярте пишет об этом так: «Вскоре подошла «Санта-Мария-дель-Парраль», имея на борту Хуана-Себастьяна и все, что удалось спасти с разбитого «Санти-Спиритуса»». Чтобы снять с мели флагмана, пришлось выбросить за борт часть груза, и теперь Лоайса со всей командой вернулся на свой корабль.

13 февраля флагман и «Парраль» обогнули мыс Одиннадцати Тысяч Дев, направляясь к устью Санта-Крус; «Сантьяго» и шлюпка с «Сан-Габриэля» остались в проливе. На следующий день к флотилии присоединился «Сан-Лесмес», побывав, как мы уже говорили, почти на 55° ю. ш. Затем Лоайса приказал капитану Акунье вернуться за шлюпкой «Сан-Габриэля», оставшейся вблизи с «Сантьяго», а также сообщить капитану бригантины, что флотилия уходит в бухту Санта-Крус. Акунья заспорил, указывая на бурное море, и заявил, что, выполняя это поручение, он неминуемо погибнет. В конце концов он заявил, что никто не вправе послать его туда, куда он идти не хочет. Впрочем, он забрал свою шлюпку (одну из двух, уцелевших во всей флотилии), но больше его Лоайса не видел. Как перед тем «Анунсиада», «Сан-Габриэль» дезертировал[164].

Остальная флотилия, за исключением «Сантьяго», направилась к северу и 17 февраля вошла в реку Санта-Крус. Туда же через две недели прибыла и бригантина, которой командовал зять Эль-Кано Сантьяго де Гевара. Флагманский корабль вытащили на пологий берег, и оказалось, что он получил значительные повреждения. Стернпост был разбит, как и значительная часть киля.

«Мыс большим трудом чинили его, ибо настала зима, — пишет Урданета, который теперь перешел на флагман. — Мы работали в воде, и оказалось, что киль на три сажени совсем разбит». При других обстоятельствах корабль, получивший столь серьезные повреждения, просто был бы брошен, но теперь это было невозможно, так как флотилия уже лишилась трех больших кораблей. Как мы знаем, «Санти-Спиритус» погиб, а «Сан-Габриэль» и «Анунсиада» дезертировали. Флотилия состояла теперь только из четырех кораблей: двух каравелл, бригантины и флагманского корабля водоизмещением 300 тонн. Таким образом, общий тоннаж флотилии уменьшился почти вдвое и составлял лишь пятьсот шестнадцать тонн.

Эль-Кано, живо помнивший томительные недели, которые флотилия Магеллана провела в устье Санта-Крус, Согласно Оярсабалю, Акунья, по-видимому, не был виновен в преднамеренном дезертирстве, несмотря на то что арест за стрельбу по португальскому кораблю и приказ Лоайсы отправиться за лодкой «Сан-Габриэля» могли его озлобить. По мнению Оярсабаля, то, что позже утверждал Акунья, соответствует действительности: он пытался вернуться к флотилии, но ему помешал ветер, несколько дней бушевавший у входа в устье Санта-Крус, вследствие чего он пошел на север за водой и провиантом и после долгого и чрезвычайно трудного плавания добрался до бухты Палое, окончательно отбившись от флотилии и испытав затем самые невероятные злоключения. Они повстречали несколько французских судов, и Акунья отправился к ним в лодке, чтобы узнать новости. Однако французы взяли его в плен, так как Франция тогда воевала с Испанией. В конце концов он в утлой лодчонке добрался до Пернамбуко. Его команда, отказавшаяся сдаться французам, вернулась в Испанию, куда возвратился и Акунья.

Вероятно, с дурным предчувствием думал о новой вынужденной стоянке у этих унылых пустынных берегов под негреющим солнцем. Магеллан пробыл в устье Санта-Крус без малого два месяца, Лоайсе пришлось задержаться там на месяц с лишним. После возвращения «Виктории» королевская комиссия в Вальядолиде долго расспрашивала Эль-Кано, почему Магеллан столько времени провел в патагонских бухтах, и он резко осудил Магеллана за эти задержки.

Новой экспедиции пришлось в Санта-Крус немногим лучше, чем первой. Их даже не навещали индейцы, и у них не было никаких развлечений. Лишь с островка, где находилось лежбище тюленей, доносился далекий лай этих животных. Однако, когда испанцы попробовали на них охотиться, тюлени защищались так яростно, что, по словам Урданеты, ломали в щепы алебарды и пики. «На пляже, по которому мы подбирались к тюленям, было столько бескрылых уток (пингвинов. — М. М.), что мы не смогли пройти дальше». Паж Эль-Кано выказывает незаурядную наблюдательность, описывая рыб, пингвинов, хищных птиц, а также драгоценные камни, которые он там находил, и весьма ярко и подробно изображает последствия опрометчивости матросов, вздумавших съесть печень и селезенку единственного убитого ими тюленя: «Они мучились с головы до пят». Однако, несмотря на все эти невзгоды, команды воспрянули духом. Днище флагмана залатали досками и свинцовыми листами, так что корабль мог отправиться дальше.

23 марта, как утверждает Урданета, или 29 марта, как сообщают кормчие Урьярте и де ла Торре, а также капеллан, флотилия покинула устье Санта-Крус и направилась к проливу. Дул штормовой ветер, хотя, на их счастье, попутный, но море было чрезвычайно бурным. То, что Лоайса и его спутники после перенесенных испытаний все-таки пошли на юг, безусловно, доказывает их мужество.

Флотилия (вернее, то, что от нее осталось, — флагман «Санта-Мария-де-ла-Виктория», «Парраль», «Сан-Лесмес» и «Сантьяго») обогнула мыс Одиннадцати Тысяч Дев у входа в пролив 5 апреля. Три дня спустя они вошли в Первое Сужение. Плавание по шестисоткилометровому лабиринту пролива было непрерывной проверкой их мореходного искусства, и тут большим подспорьем для экспедиции послужило обстоятельство, что Эль-Кано бывал здесь раньше. Благодаря этому им удалось сберечь много времени, и даже, как сообщает Урданета, Первое Сужение флотилия прошла за девять часов.

Какие карты были у Эль-Кано? Две — и на обеих был показан маршрут Магеллана. Автором одной из них был Диего де Рибейра, а другой — королевский картограф Нуно Гарсия де Торено, чья планисфера, упоминавшаяся выше, составлялась по данным, полученным от Эль-Кано, когда он после возвращения из первой экспедиции приехал в Вальядолид. Возможно даже, что карта, которой пользовался Эль-Кано во втором плавании, была просто копией этой планисферы. Но он не располагал ценным описанием первого плавания через пролив, принадлежавшим Хинесу де Мафре, так как де Мафра, оставшийся на Тидоре, вернулся в Испанию только в 1529 году. В своем описании де Мафра во многом использовал материалы, полученные от друга Эль-Кано, кормчего и космографа Андреса де Сан-Мартина, того самого, который незадолго до своей гибели на Себу одолжил Эль-Кано два мореходных трактата.

Во Втором Сужении между островами Санта-Мария и Санта-Магдалена флагман постигло новое несчастье. Смола, кипевшая в котле, вдруг вспыхнула и «начала палить корабль, грозя вот-вот сжечь с ним всех нас», — пишет Урданета. Команду охватила паника, и матросы дрались за место в лодке. Лоайса, сохранивший хладнокровие, «обратился с бичующими словами» к тем, кто спустился в лодку. Остальные «взялись за дело и с божьей помощью погасили огонь». Невзирая на плохую погоду, флотилия отправилась дальше по рукаву, который они называли «Снежным проливом», где по берегам вздымались горы, «такие высокие, что уходили в самое небо», а снег на них, по мнению путешественников, лежал «голубой». По ночам на береговых обрывах пылали костры патагонцев, отражаясь в воде. Эль-Кано и в первое свое плавание обратил внимание на эти огненные блики, играющие на волнах. В своем письме императору он указывал, что в этих краях «нет разницы между днем и ночью». Теперь же кормчий записал, что «ночь длится больше двадцати часов»[165].

25 апреля корабли покинули бухту Сан-Хорхе, где запаслись водой и топливом, и вновь принялись кружить по извилистым рукавам пролива — как раз там, где Магеллан разделил свои корабли для исследования различных проходов и «Сан-Антонио», воспользовавшись этим, дезертировал.

В этом месте, где с оглушительным ревом сталкиваются волны двух океанов, на флотилию Лоайсы обрушилась буря, и корабли укрылись в заливе Сан-Хуан-де-Порталина. Над ними громоздились горы высотой в семь тысяч футов, хлопья снега бесшумно спускались на черную воду и только слева, нарушая жуткую тишину, доносился грохот валов. Холод стоял лютый. «Как мы ни кутались, согреться не могли», — записывал паж Эль-Кано. От него мы узнаем и о другом бедствии, от которого постоянно страдали моряки в те века, — их заедали вши. Укусы насекомых еще больше раздражали кожу, и без того покрытую сыпью и болячками, и она нестерпимо зудела — один матрос-галисиец умер от расчесов. Помещения под палубой не проветривались, и обычное зловоние превратилось в невыносимый смрад. А по ночам ко всему добавлялась пронизывающая стужа. Нервы у всех, конечно, были напряжены до предела.

Описывая путь от бухты Сан-Хуан-де-Порталина до мыса Эрмосо, кормчий Урьярте сообщает: «В миле от северо-восточного берега тянется мель, где глубина всего одна сажень. Проходя по этому рукаву, держись середины, а когда мель кончится, увидишь холм, иззубренный и белый, как Сантонья» (Сантонья, или «Северный Гибралтар», — это большой утес вблизи Ларедо на кантабрийском побережье. Он отвесно поднимается из моря и усеян живописными скалами. В этих краях родился замечательный баскский мореход Хуан де ла Коса, который участвовал в первом плавании Колумба как штурман на флагманском корабле[166], прежде принадлежавшем ему самому. Вновь мысли кормчего Урьярте обращались к его родине). Укрываясь в бухтах от непогоды, флотилия наконец приблизилась к выходу из Магелланова пролива.

«Мы прошли пролив вполне благополучно», — заявил матрос-грек, рассказывая впоследствии об их плавании[167].

Если вспомнить, сколько они натерпелись во время плавания через пролив, эти бодрые слова вызывают не большее доверие, чем некоторые восторженные похвалы Пигафетты по адресу пролива. Как бы то ни было, тот факт, что с 8 апреля по 25 мая флотилия Лоайсы не понесла никаких потерь, свидетельствует в пользу Эль-Кано. Лоайса, не имевший никакого представления об искусстве кораблевождения, во всем полагался на опыт своего главного кормчего, который теперь перешел на флагман. Прошло четыре с половиной месяца, с тех пор как флотилия обогнула мыс Одиннадцати Тысяч Дев, а непосредственно по проливу они плыли сорок восемь дней, то есть им понадобилось для этого на десять дней больше, чем Магеллану. Основной причиной такой задержки были осенние бури — Магеллан же проходил пролив, когда в южном полушарии начиналась весна.

Какие воспоминания вызвал у Эль-Кано мыс Десеадо — «мыс, который все жаждали увидеть»! С тех пор как он на одном из трех кораблей, оставшихся у Магеллана, обогнул этот мыс и оказался в Тихом океане, прошло шесть лет, но вряд ли Эль-Кано мог забыть оглушительные крики восторга, которыми было ознаменовано это событие. Он помнил, как по приказу адмирала музыканты, стараясь перещеголять друг друга, исполняли песни своих родных стран и областей. Обмениваться этими воспоминаниями он мог бы лишь с тремя членами экспедиции: с Вустаменте и двумя канонирами, Ролданом и Гансом. Однако из-за присущей баскам сдержанности он, вероятно, ни с кем не поделился такими мыслями, если они у него и были.

«В субботу 26 мая мы вышли из пролива с юго-западным ветром. Это был день святого Альфонсо и канун праздника Троицы». Так с краткостью, достойной и баска, и кормчего, заключает Урьярте свой рассказ об этом замечательном мореходном подвиге.

«Санта-Мария-де-ла-Виктория», «Парраль», «Сан-Лесмес» и «Сантьяго» вышли в Тихий океан и пошли на северо-запад. О том, что последовало за этим, мы узнаем из суховатого рассказа Урданеты и из записей кормчего де ла Торре.

Днем в воскресенье 27 мая флотилия находилась в двадцати пяти лигах к северо-северо-западу от мыса Десеадо; его название «Желанный» плохо вяжется с названием острова Отчаяния, на котором он находится. Четыре дня спустя главный кормчий увидел над головой зловещие тучи и заметил, что ветер задул с северо-востока. Это было предвестие того, что их ожидало. Со вторника 29 мая по воскресенье 3 июня «мы не измеряли высоты солнца, так как оно не показывалось»[168]. Шесть дней без солнца и без луча надежды!

Эль-Кано, которому в течение этого плавания пришлось побывать по крайней мере на четырех судах флотилии, теперь вместе с большинством команды погибшего «Санта-Спиритуса» находился на флагмане «Санта-Мария-де-ла-Виктория». Всего на флагмане было сто двадцать человек. В ночь с 1 на 2 июня, когда флотилия находилась на 47° 30′ ю. ш., буря, сильней которой им еще не доводилось испытывать, разметала корабли. Хотя затем погода улучшилась, они уже больше не встретились. А 9 июня разыгрался шторм, сравнимый, пожалуй, только с ураганами, трепавшими «Викторию» у мыса Доброй Надежды, о которых Эль-Кано вряд ли забыл. Флагман нес только один грот — под бешеными ударами ветра корабль совсем потерял управляемость. Положение было очень серьезным. Заплаты, наложенные на нижнюю часть кормы в устье Санта-Крус, разошлись, и в трюм потоками лилась вода. Обе помпы работали непрерывно, но воды не становилось меньше. Команда опасалась, что корабль вот-вот пойдет ко дну. На этот раз океан доказал, что в первое плавание Эль-Кано он получил название «Тихий» совершенно незаслуженно. Любой не слишком верующий человек счел бы горькой насмешкой слова, которые распевали юнги во время вахты: «Amen, Dios nos dé buenos dias, buen viaje, que haga la nao; Señor Capitán y Maestre, y buen compaña amén; asi ferá buen viaje; muy buenos dias dé Dios a vuestras mercedes de popa a proa»[169].

6 июня кормчий Эрнандо де ла Торре еще раз отмечает, что «компас по сравнению с Санта-Крус в Патагонии отклоняется на запад», а 20 июня он записывает, что «до сих пор мы не делали поправку на отклонение компаса к северо-западу, а он отклоняется более чем на румб»[170] — признание, которое требует внесения соответствующей поправки для установления истинного маршрута плавания Лоайсы.

«Если проложить их маршрут, исходя из данных де ла Торре, то он пересечет экватор на 27° восточнее того места, где его пересек Магеллан, — на 135° 30′ з. д… Необходимая поправка, вводимая с 22 июня, смещает точки пересечения их маршрута с экватором примерно на 8° к западу, и она находится не на 135° 30′ з. д., а на 144° з. д., то есть на 18°, а не на 27° восточнее той точки, где его пересекли корабли Магеллана»[171].

Без малого весь июнь Лойаса шел более западным курсом, чем Магеллан: попытки Эль-Кано повернуть на северо-запад оканчивались неудачей, поскольку ветер почти все время был противным, и так продолжалось с 5 июня по 2 июля, когда флагман достиг 20° ю. ш.

В начале июля погода улучшилась и они пошли на северо-запад, пользуясь пассатами. Но теперь «Санта-Мария-де-ла-Виктория» была совсем одна, и, как ни всматривались вдаль измученные дозорные, на горизонте ни разу не возник парус. «Каждый день, — пишет Урданета, — мы ожидали конца. Нам пришлось урезать рацион, так как сюда перешло много людей с погибшего корабля («Санти-Спиритуса» Эль-Кано. — М. М.). И вот, с одной стороны, мы работали до изнеможения, а с другой — ели мало и плохо. Нам приходилось очень тяжело, и многие погибли». Этого упоминания о нехватке продовольствия совершенно достаточно, чтобы нам стало ясно, какую тревогу должны были испытывать Эль-Кано и три его товарища по экспедиции Магеллана, еще не забывшие своего первого плавания по Тихому океану. На этот раз за время стоянки в устье Санта-Крус путешественники заготовили тринадцать бочек вяленой рыбы. Но к этому времени, о котором пишет Урданета, жалуясь на голод, эти запасы должны были уже прийти к концу.

Хотя из семи кораблей флотилии у Лоайсы остался только один, капитан-генерал тем не менее старался вдохнуть бодрость в своих людей, убеждая их, что они и теперь вполне способны выполнить то, ради чего отправились в это плавание. Однако если они и воспрянули духом, то ненадолго: 30 июля, через четыре дня после того, как они пересекли экватор на 144° з. д., Гарсия Хофре де Лоайса умер от болезни, которая в более умеренном климате вряд ли привела бы к трагическому исходу. (Впрочем, судя по словам одного из уцелевших участников экспедиции, болезнь капитан-генерала явилась результатом тяжелой душевной депрессии: он был так удручен потерей всей своей флотилии, «что ослабел и умер»[172].) Его смерти, по-видимому, никто не ожидал, так как всего за четыре дня до этого Эль-Кано, составляя свое завещание, назначил Лоайсу одним из душеприказчиков. В завещании же Лоайсы также упоминается его верный друг, главный кормчий флотилии: «Повелеваю, дабы Эль-Кано были возвращены четыре акура белого вина, которое он мне подарил. Повелеваю также, дабы сухари и другая провизия, которая есть у меня на этом корабле «Санта-Мария-де-ла-Виктория», были отданы Альваро де Лоайсе, моему племяннику, а он да разделит их с капитаном Эль-Кано»[173].

Однако на корабле хранились приказания, более важные для Хуана-Себастьяна, чем даже последняя воля его друга Лоайсы. Когда были вскрыты и прочитаны инструкции императора, оказалось, что капитан-генералом экспедиции становится Эль-Кано.