Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава X. Смерть

Именно об этой чести просил Эль-Кано императора два года назад в Вальядолиде, но был назначен только помощником Лоайсы и его преемником на посту начальника армады. Что же должен был чувствовать Эль-Кано, став единовластным начальником экспедиции, хотя по иронии судьбы «армада» и состояла теперь лишь из одного судна? Он только что потерял испытанного и почитаемого друга, чью смерть оплакивала вся команда, «ибо он был хорошим начальником, мудрым и сведущим — беседа его всегда была поучительна, и он пользовался всеобщей любовью». Эль-Кано не забыл, как на Аннобоне, когда против него замышляли мятеж, Лоайса, сын своего века, в гневе приказал подвергнуть виновных пытке. А тех, кого Хуан-Себастьян любил, он любил глубоко и искренне.

Второй раз в жизни Эль-Кано становился начальником экспедиции и, по странному совпадению, опять на корабле, носившем то же название, что и судно, на котором он завершил свое кругосветное плавание, — «Санта-Мария-де-ла-Виктория». Однако, хотя нам и рассказывают[174], что вступление Эль-Кано на его новый пост, ознаменованное пушечным салютом, вызвало всеобщее ликование, радость нового капитан-генерала, несомненно, была омрачена смертью его друга. А удовлетворение команды показывает, что вера в Эль-Кано как в руководителя была чрезвычайно велика и ее не могла поколебать даже его болезнь: как мы знаем, всего за четыре дня до этого Эль-Кано чувствовал себя уже настолько плохо, что решил составить завещание.

Больных на корабле было много, и он, так же как в первое свое плавание по Тихому океану, видел вокруг себя отечные, почерневшие лица, синие пятна на затылках и шеях, распухшие, кровоточащие десны и слышал стоны ослабевших, измученных лихорадкой людей. Цинга, страшный бич тех времен, унесла уже многих. С тех пор как они вышли из пролива в открытое море, умерло почти тридцать человек. «Все те, кто погиб, — пишет Урданета, — умерли от распухания десен, по причине которого они вовсе не могли есть; я сам видел человека, чьи десны распухли до того, что он вытягивал куски толщиной в палец». Пигафетта рисовал примерно такую же картину.

Эль-Кано, болевший цингой во время первого плавания, скорее всего оказался ее жертвой и на этот раз — во всяком случае его недуг не был внезапным, поскольку он написал завещание за одиннадцать дней до своей смерти. Эль-Кано не выдержал постоянного перенапряжения сил — слишком большая ответственность лежала на нем, главном кормчем флотилии (особенно потому, что капитан-генерал не был сведущ в мореходстве), не говоря уже о том, что лишения и тяготы первого плавания подорвали его здоровье. Оба историка, и Эрреро, и Овьедо, утверждают, что Эль-Кано «был очень болен», кот да принял командование после смерти Лоайсы. И если в этих обстоятельствах Эль-Кано все же не передал свои новые обязанности тому, кто, согласно инструкции императора, должен был стать его преемником, это лишний раз показывает, как сильны были его воля и целеустремленность.

Став капитан-генералом, Эль-Кано начал с того, что назначил своего брата Мартина-Переса кормчим флагмана, а Альваро де Лоайсу, племянника покойного начальника флотилии, — главным контадором. Бустаменте, своего товарища по первому плаванию, которого он брал особой ко двору, Эль-Кано назначил контадором корабля, так как прежний контадор, баск Ортес де Переа, умер. Именно Ортесу де Переа продиктовал свое завещание Хуан-Себастьян 26 июля, когда флагманский корабль находился на один градус южнее экватора. Судя по этому документу, и Эль-Кано, и Переа были не слишком сильны в испанском языке: путаница в родах и неправильное употребление артиклей заставляют предположить, что для них обоих он не стал родным. Во вступительной части Переа заявляет, что Эль-Кано болен телом, но здрав духом. Засвидетельствовали завещание семь человек — все баски. Первым после Хуана-Себастьяна подписался Андрес де Горостьяга, уроженец Гетарии, как и Эль-Кано. Далее свои подписи поставили Мартин-Гарсия де Саркисано (казначей флотилии), Эрнандо де Гевара (зять Эль-Кано), Хоанес да Сабала, Андрес де Алече, Андрес де Урьярте (кормчий), Андрес де Урданета (паж Эль-Кано). Каким утешением в подобную минуту служило, наверное, для Эль-Кано присутствие стольких его земляков!

Вероятно, Переа немало намучился, пока составил этот документ, на который потребовалось четырнадцать полных листов — ведь писать приходилось в тесной каюте под скрип переборок и грохот волн за бортом, порой заглушавших голос Эль-Кано. Завещание кажется тем более удивительным, что диктовал его тяжелобольной человек. Длина и обстоятельность этого документа наводят на мысль, что он потребовал большой предварительной подготовки. В противном случае остается только изумляться умственным способностям человека, который в подобный час был способен припомнить каждую вещь в своем обширном гардеробе, длину каждой принадлежавшей ему штуки материи с точностью до четверти эла[175], каждую меру зерна и вина, каждую безделушку, предназначавшуюся для меновой торговли.

Последняя воля человека нередко является ключом к его внутреннему миру. Таково и завещание Хуана-Себастьяна. Из него следует, что при всем его внимании к материальным благам первенствовало для него все же духовное начало. Завещание, кроме того, показывает, как неразрывно он был связан со своим родным краем и со своей семьей. А также и то, что он был очень консервативен.

«In Dei nomine amen[176]. Я, Хуан-Себастьян Делькано[177], капитан, уроженец города Гетарии, больной телом, но здравый духом, зная, что смерть приходит ко всем людям, но час ее прихода неведом, и твердо веруя во все, во что верит и чему учит Святая Матерь Церковь, здесь изъявляю свою последнюю волю».

Этой фразой начинается длинная духовная; во вступительной части завещатель поручает свою душу богу и молит присноблаженную деву Марию предстательствовать за него перед ее сыном. Он желает, чтобы заупокойная месса и ежегодные панихиды по нему служились со всем благолепием, приличествующим человеку его сословия, в гетарийской церкви Сан-Сальвадор, где погребены его отец и многие предки. Затем его мысли обращаются к дням его юности, когда он, молодой капитан корабля, принимал участие в североафриканских кампаниях и своими глазами видел бедственное положение христиан, попавших в плен к маврам. Он оставляет шесть дукатов монашескому ордену, занимавшемуся выкупом таких пленников. Тут же он поясняет, что выполнение этого его распоряжения, как и многих других, зависит от выплаты «денег, которые должен ему король». Собственно говоря, все его денежные пожертвования были условными, и, как мы убедимся, ни одна из причитавшихся ему сумм так и не была выплачена. Следующее распоряжение религиозного характера заслуживает того, чтобы рассмотреть его здесь подробнее. Эль-Кано оставляет шесть дукатов тому, кто совершит за него паломничество к реликвии святой Вероники в Аликанте, так как сам он не смог выполнить данный когда-то обет поклониться ей.

Если Хуан-Себастьян был человеком слова в мирской жизни, то уж, обещав что-то богу и святым, он старался соблюдать свой обет со всей точностью. В каких только портах не довелось ему побывать, и все же он не забыл клятвы, данной в знойном Аликанте, где одни только пальмы чувствуют себя уютно, а соляные болота слепят нестерпимым блеском и на пристанях оседает каменная пыль от рассыпающихся скал.

Милях в двух к востоку от гавани дорога выводила к монастырю Санта-Фас, куда и намеревался совершить паломничество Эль-Кано. Там сберегался один из трех платков, которыми, согласно легенде, святая Вероника утирала лицо Христа на крестном пути. Реликвия эта была привезена в Аликанте из Рима в XV веке, и монастырь чрезвычайно дорожил своей «la sagrado reliquia de la Serenisima Faz»[178]. Церкви, где она хранилась, Эль-Кано завещает двадцать четыре дуката; доставить их туда и должен был паломник, которому, кроме того, надлежало — тут в Эль-Кано заговорил баск — взять у настоятеля и капитула монастыря расписку в их получении.

Длинный список пожертвований различным церквам и часовням в Гипускоа показывает, как любил Эль-Кано свой родной край. Далеко оттуда, в Тихом океане, чувствуя, что смерть близка, он вспоминает церквушки, где молился ребенком, куда совершал первые свои паломничества, уединенные храмы, освященные простодушной верой прихожан. Не забывает он и местных бедняков: он завещает раздать по платью из белого фриза тридцати бедным женщинам в окрестностях Гетарии.

Если не считать священников, которым предстоит служить по нем в Гетарии заупокойные мессы, первый человек, чье имя называется в завещании, — это Мария де Эрньяльде, мать его незаконного сына Доминго. Он оставляет ей сто золотых дукатов, «потому что она была юной девственницей, когда я познал ее». Эти деньги должны быть выплачены ей в течение двух лет после того, как завещание будет доставлено в Испанию.

Ранее уже говорилось о том, как Эль-Кано обеспечил свою незаконную дочь от Марии Видауретты. Девочку, как мы помним, должна была воспитывать его мать, но нам известно, что в Гетарию ее не привозили, — во всяком случае через восемь лет после смерти Эль-Кано его мать даже не знала о существовании этой своей внучки. Затем Эль-Кано вспоминает свою двоюродную сестру Изабеллу дель Пуэрто, которой он оставляет богатый наряд, а своим племянникам, Мартину и Доминго, завещает по двадцати дукатов каждому.

Указав различные суммы, которые ему остался должен король, — как жалованье, так и прибыль в счет его доли в снаряжении флотилии, — он затем перечисляет все принадлежащие ему вещи с тщанием, не только свидетельствующим о его баскском скопидомстве, но и заставляющим даже предположить, что из него мог бы выйти прекрасный нотариус. Он не забывает ничего: ни топоры (восемьсот штук, предназначавшиеся для меновой торговли), ни горшки, «большие и малые» (пятьдесят одна штука), половину которых он завещает отдать агенту армады. Эти предметы, список которых необыкновенно длинен, он оценивает в 50 962 мараведи. Но общая цифра не может удовлетворить хозяйственного баска. Он сообщает длину каждого куска сукна, каждой льняной или фризовой тряпки. Не пропущена даже ни одна стопа бумаги. Если бы мы полностью привели текст завещания Эль-Кано, нам пришлось бы львиную долю времени потратить на статьи вроде: «Девять кусков тонкой парусины — 14 элов, 16 ¼ эла, 13 элов, 11 элов, 12 элов, 10 ¾ эла, 13 ½ эла, 13 элов, 13 элов… Две штуки грубой парусины — 40 и 45 элов, а вместе 85 элов.»

В наши дни поведение этого человека, равно способного как на самые дерзновенные замыслы, так и на мелочную скаредность, соблазнительно было бы определить с помощью модного словечка «раздвоенность». Однако все, что нам известно о жизни Эль-Кано, позволяет сделать только один вывод: хотя его характеру и была присуща некоторая противоречивость, он оставался удивительно цельной, гармоничной натурой. Подлинно широкий ум наряду с высокими и славными замыслами может быть занят и житейскими мелочами. Известно, что Магеллан, подготавливая величайшее предприятие, какое только знает история мореплавания, однажды лично наблюдал за погрузкой провианта и тщательно проверял каждый ящик и бочонок.

Склонность Эль-Кано к франтовству, о которой свидетельствует его завещание, указывает на известное тщеславие. Его атласные колеты, подбитые серебряной парчой, плащи из тонкого валенсийского сукна, отделанные золотым галуном штаны, девятнадцать рубашек и другая одежда составляют список, содержащий свыше сорока пунктов. А в этот перечень еще не включены чулки. Когда же дело доходит до этих последних, начинает казаться, что завещание писала въедливая старая дева: Эль-Кано ни разу не забывает упомянуть, какая пара новая, а какая уже ношеная.

Однако внимание, которое он уделяет судьбе своей одежды, в значительной мере отражает его доброе отношение к тем, кому он ее оставляет. Первым в связи с распределением своего гардероба он упоминает астронома и кормчего Андреса де Сан-Мартина, который во время первого плавания к Молуккским островам одолжил Хуану-Себастьяну два своих навигационных трактата. Одним из них — таблицами Иоганна Мюллера — Эль-Кано постоянно пользовался на «Виктории»; и тут мы вновь убеждаемся в его щепетильной честности: эти трактаты он приказывает вернуть Сан-Мартину, если вдруг окажется, что последний жив, а не погиб, как предполагали, во время резни на Себу. Сан-Мартин, кроме того, должен получить три куска «цветного лондонского сукна» на платье. Паж Эль-Кано Андрес де Урданета получает колет из тафты; затем следует племянник Эль-Кано Эстеван, которому он оставляет три пары штанов; его брату Мартину-Пересу предназначаются лучшие из его курток — зеленые кожаные, колет из бомбазина и пестрый плащ. Хуан-Себастьян вообще очень заботился о Мартине Пересе: приняв командование над флагманской каравеллой, он сразу же назначил своего брата ее кормчим; однако, памятуя о смерти многих своих товарищей по плаванию, Эль-Кано добавляет в завещании: «Если он и остальные его братья будут живы, вся другая моя одежда должна быть поделена поровну между всеми четырьмя».

Затем наступает очередь двух его друзей-басков, участников экспедиции, одолживших деньги Мартину-Пересу: первому должны быть возвращены его четыре с половиной дуката, а второму — два дуката; выплатить их следует из доли Эль-Кано в товарах, предназначенных для меновой торговли. Тут он возвращается к своему племяннику, завещая ему тех же товаров на сорок дукатов, и просит командора Лоайсу присмотреть, чтобы эта его воля была выполнена. (Выполнена она, разумеется, не была, ибо, как нам известно, Лоайса умер через четыре дня после составления этого завещания, а Эсте-ван пережил дядю всего на месяц.) Урданета и Эрнандо де Гевара должны получить часть мяса и муки, принадлежащих Эль-Кано, арробу (1172 килограмма) оливкового масла, вяленых угрей и тридцать сыров. Они должны делиться этим со своими сотрапезниками. Капитан-генералу Лоайсе он оставляет десять сыров. (Эти распоряжения странно противоречат сообщению о том, что умирающему Лоайсе в качестве очистительного могли предложить только крысу.) Эль-Кано педантично указывает, что Мартин-Перес должен разделить один из принадлежащих ему бочонков белого вина с другим его братом — Очоа. Однако вторым бочонком Мартин-Перес может распоряжаться по своему усмотрению. Еще один его друг-баск получает цветной шнур и подкладку «для штанов, которые я ему оставляю». Не забыт и капеллан: ему завещаются по полмеры муки, кукурузы и оливкового масла, а также две рубашки.

Любопытно, что Бустаменте — тот самый Бустаменте, которого он взял с собой ко двору, когда ему было предписано привез!и с собой туда только двух человек, и которого он недавно назначил контадором флагманского корабля, — не упоминается в завещании ни разу, там говорится только о «цирюльнике», получающем пол-арробы масла — хотя этот дар не так уж мал, он все же не идет ни в какое сравнение с тем, что было завещано друзьям Эль-Кано.

Покончив со второстепенными статьями, Эль-Кано переходит к главному. Наследником остального своего имущества он назначает Доминго де Эль-Кано, своего сына от Марии де Эрньяльде; однако мать Эль-Кано, донья Каталина дель Пуэрто, получает право пользоваться этим имуществом пожизненно или сколько пожелает.

«А если по воле божьей указанный Доминго умрет при жизни моей госпожи матери, то ни его матери и никаким другим его родственникам не дозволено будет распоряжаться его наследством, а право это принадлежит только моей госпоже матери».

Эль-Кано объявляет, что в случае, если его сын умрет, не оставив потомства, наследство должно перейти к его дочери. Свою мать, донью Каталину, он назначает ее опекуншей и прямо указывает, что его братья не должны иметь никакого касательства к управлению наследством его дочери; он поручает это своей «госпоже матери». Он просит донью Каталину присмотреть, чтобы эта его воля была выполнена, но при условии, что его дочь будет во всем слушаться его душеприказчиков.

Центральное место, которое донья Каталина занимает в завещании Эль-Кано, указывает, что она была незаурядной женщиной, наделенной исключительной силой воли — подтверждение этому мы находим в том упорстве, с каким она добивалась от фискальных властей выплаты сумм, причитавшихся ее сыну. Однако заботливость Эль-Кано по отношению к донье Каталине показывает, что он любил мать, а не просто считал ее практичной и деловой женщиной, способной воспитать двух его незаконных детей, о существовании которых она даже не подозревала. Не забыв, что она дала и ему, и его братьям деньги на покупку доли в грузе экспедиции, и по горькому опыту зная, как часто казначейство задерживает такие выплаты, Эль-Кано разрешает матери взять сто дукатов из имеющихся наличных денег, не отчитываясь в них перед остальными душеприказчиками. И снова, как в случае с «юной девственницей», которую он обесчестил, с астрономом Сан-Мартином, одолжившим ему книги, и с двумя друзьями — кредиторами его брата, здесь находит выражение щепетильность, свойственная Эль-Кано.

В случае, если и его дочь, унаследовав его имущество, умрет бездетной, оно должно перейти к его брату Мартину-Пересу. Мартин-Перес назначается одним из душеприказчиков Эль-Кано, чьи имена перечисляются в следующем порядке: командор Лоайса, донья Каталина дель Пуэрто, Мартин-Перес, Родриго де Гайнса, Сантьяго де Гевара, Мартин де Уркьола, Доминго-Мартинес де Горостьяга (уроженец Гетарии).

Некоторые авторы клеймили Хуана-Себастьяна за предательство по отношению к Магеллану. Но можно задать вопрос: а способен ли был человек, подобный Магеллану, завоевать преданность такого крайнего индивидуалиста, как Эль-Кано? Лоайсе же он был верен с начала и до конца: в предпоследнем пункте своего завещания Эль-Кано просит капитан-генерала блюсти его интересы «при дворе его величества» и говорит, что во всем уповает на Лоайсу. Человек, который так относится к своему начальнику, не мог быть мятежником по натуре.

В заключение своего завещания он назначает опекунов своим детям. Их он вверяет попечению доньи Каталины, своего брата Доминго (священника в Гетарии), Доминго-Мартинеса де Горостьяги и Родриго де Гайнсы. Он просит их позаботиться о его сыне и о безымянной дочери и сделать все для их благополучия. И дважды повторяет эту просьбу. Хуан-Себастьян не был женат, он не имел детей, рожденных в браке, и все же он был настоящим семьянином.

Приближается последняя минута жизни Эль-Кано. В тесной каюте у койки умирающего собрались его брат Мартин-Перес, преданный паж Андрес де Урданета и друзья-баски, засвидетельствовавшие его завещание. Дрожащее пламя свечей отбрасывает неверный свет на их бледные, изможденные лица, омраченные горем. Урданета, опустившись на колени рядом с койкой, одной рукой поддерживает своего господина. У изголовья стоит капеллан, не сводя с умирающего внимательного взгляда. Вот он поднял руку, и все остальные падают на колени:

«Absolve que sumus Domine, animam famuli tul Juan Sebastian»[179].

«Понедельник 6 августа. Falleció el magnifico Señor Juan Sebastian de Elcano»[180].

Так сообщает Урданета в своем дневнике о смерти великого мореплавателя. Разительный контраст с этой горестной записью о кончине любимого и почитаемого начальника представляет лаконичное заявление матроса Хуана де Масуэкоса о том, что он «присутствовал при смерти Эль-Кано и помогал выбрасывать его тело за борт». Моряки обычно не склонны к словоизлияниям (даже их фольклор отличается известной суховатостью), и нам самим придется вообразить, как именно все это происходило в тот день среди безграничных просторов Тихого океана, в девяти градусах к северу от экватора и примерно в трехстах пятидесяти лигах к востоку от Марианских островов. Четыре человека по сигналу нового капитан-генерала поднимают доску с грузом, к которой привязано завернутое в саван тело Хуана-Себастьяна. Доска наклоняется над фальшбортом, капеллан, читающий молитву, осеняет покойника крестом, раздается всплеск, заглушающий голос священника, и моряки поднимают склоненные головы.

Никто никогда не узнает точно, где покоятся останки героического сына Гетарии…

Тот факт, что Эль-Кано и многие другие участники экспедиции умерли вскоре после смерти Лоайсы, послужил основанием для расследования, которое было проведено[181], когда в Испанию вернулся вышеупомянутый матрос Хуан де Масуэкос. Его спросили, не говорили ли на корабле, что Лоайса был отравлен. Ведь казначей, главный контадор (племянник Лоайсы), Ортес де Переа (писавший под диктовку Эль-Кано его завещание), кормчий Мартин-Перес (брат Эль-Кано) — все люди, занимавшие в экспедиции высокое положение, как и Эль-Кано, обедали тогда у Лоайсы и умерли вскоре после этого. Масуэкос ответил, что таких разговоров не было.

Как и Магеллан, Эль-Кано не извлек никаких личных выгод из своего подвига — ни он, ни его наследники не получили ни одной из обещанных наград, и в обоих случаях наследникам пришлось начать тяжбу в надежде получить суммы, указанные в королевских соглашениях. Сын Магеллана умер в младенчестве, как, по-видимому, и сын Эль-Кано, — во всяком случае, когда мать мальчика Мария де Эрньяльде подала прошение о выплате ей суммы, названной в завещании Эль-Кано, ее сын Доминго в этом прошении упомянут не был.

Трое братьев Эль-Кано умерли во время второго плавания к Молуккам, как и племянник Магеллана во время первого путешествия. Эрнандо де Бустаменте, любимый товарищ Эль-Кано, после смерти Хуана-Себастьяна обманул его доверие, перейдя на сторону португальцев. (По мнению историка Баррума, Бустаменте даже дал показания, поддерживавшие утверждение португальцев, будто за два года до этого, выступая перед смешанной комиссией в Бадахосе, Эль-Кано фальсифицировал факты, чтобы придать вес испанским притязаниям на Молуккские острова.) Точно так же Магеллан ошибся в своем ближайшем друге Дуарте Барбозе, который после смерти Магеллана на Матане подверг жестокому обращению его преданного слугу и толмача Энрике. В один день и час с Эль-Кано умер и новый назначенный им главный контадор Альваро де Лоайса (лишь на семь дней пережив своего дядю, капитан-генерала Гарсию-Хофре де Лоайсу). Всего через четыре дня после смерти Магеллана один из двух его преемников, Дуарте Барбоза, погиб от руки местных жителей. Сколько сходства можно обнаружить в двух классических путешествиях, совершавшихся примерно по одному маршруту!

Когда Эль-Кано умер, команда, по словам Урданеты, «была совсем измучена тяжкой работой и лишениями, пока мы, находясь на 14 или 15° с. ш., искали Сипангу[182].

Люди настолько обессилели из-за работы у помп, ярости моря, скудной пищи и болезней, что каждый день кто-нибудь умирал. Поэтому мы согласились как можно прямее идти к Малуко». Эль-Кано же до самой смерти лелеял дерзкий замысел: он хотел осуществить то, что еще не удавалось никому — воплотить в жизнь мечту Колумба. Он хотел первым достичь берегов Дальнего Востока с запада. И он действительно собирался добраться до Японии, а потом уже плыть к Молуккским островам. (Весьма вероятно, что Лоайса, пересекая Тихий океан западнее Магеллана, выбрал такой путь по настоянию своего главного кормчего.)

«Я уверен, что, будь Хуан-Себастьян де Эль-Кано жив, мы не добрались бы до Ладронских островов так скоро, потому что он с самого начала намерен был разыскивать Сипангу». Хотя Урданета и был учеником великого мореплавателя, эти его слова ясно показывают, что он считал замысел Эль-Кано слишком рискованным. Однако «Plus ultra»[183], знаменитый девиз Карла V, государя, на службе которого Эль-Кано совершил два своих исторических плавания, мог бы быть и девизом самого Хуана-Себастьяна. Дерзание человека — первого кругосветного мореплавателя — было беспредельным.