Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава VIII. Главный кормчий во флотилии Лоайсы

Прекрасно вооруженная флотилия Лоайсы, по рукам и ногам связанного пятьюдесятью тремя инструкциями его императорского величества, вышла в море на рассвете 24 июля 1525 года. Флотилия должна была следовать по пути Магеллана, не повторяя ошибок, допущенных в первом плавании. Однако ни Эль-Кано, главный советник экспедиции, ни император, верховный вершитель ее судеб, не могли предвидеть, что корабли Лоайсы были последними испанскими кораблями, которые отправились к Молуккским островам через Магелланов пролив. Как доказал опыт экспедиции Лоайсы, этот путь был не слишком удобен. С тех пор такие плавания предпринимались от берегов Новой Испании[156].

Рекомендуя приурочить отплытие к июлю, а не к сентябрю, как это сделал Магеллан, Эль-Кано рассчитывал таким образом избежать зимовки на негостеприимных берегах Патагонии. На их стороне было то преимущество, что на этот раз они отплывали не из Сан-Лукара, аванпорта Севильи, где пройти через бар корабли могли только, когда дул северный или северо-восточный ветер, причем достаточно сильный, чтобы помочь им преодолеть приливное течение. Летом такие ветры, как правило, слабы и к тому же стихают к одиннадцати часам утра, сменяясь морским бризом. Таким образом, отплытие из Сан-Лукара в июле обычно оказывалось сопряженным со значительными трудностями: порой, когда прилив был невысок, а с моря задувал крепкий ветер, кораблям с большой осадкой приходилось снимать часть груза, чтобы выйти в море. Кораблям же, уходившим из Ла-Коруньи, подобные трудности в самом начале пути не грозили.

Паж Эль-Кано, юный летописец этого плавания, начинает свою хронику так:

«Повествование, которое Андрес де Урданета имеет представить вашему величеству о флотилии, посланной вашим величеством к Островам Пряностей под началом командора Лоайсы в 1525 году, таково:

Мы вышли из города Коруньи с семью кораблями в канун дня благословенного святого нашего Иакова и взяли курс на Канарские острова».

Флотилия, повернув на запад и чуть отклоняясь к югу, шла против ветра, пока 26 июля не обогнула мыс Финистерре. Два дня спустя она прошла в тридцати пяти лигах от мыса Сан-Висенти и направилась к Канарским островам. Там, на острове Гомере, они пополнили запасы воды и дров. Лоайса вместе со своими капитанами выработал на основе рекомендаций Эль-Кано ряд инструкций, которые касались плавания до Магелланова пролива[157]. Эль-Кано указывал, что кораблю, разлучившемуся с флотилией, следует самостоятельно идти в залив Всех Святых[158] и ожидать там двадцать дней. Если по истечении этого срока остальные корабли туда не придут, надлежит воздвигнуть крест на острове посреди залива, у его подножия зарыть глиняный кувшин с письмом о том, что было предпринято, а затем продолжать плавание в одиночку. В качестве еще одного такого рандеву указывалось устье реки Санта-Крус.

«В канун Успенья Богородицы, — пишет Урданета, — мы покинули остров Гомеру и шли на юг до 18 (августа. — М. М.)». В этот день разыгралась такая сильная буря, что они могли нести только фок, а на флагмане сломалась грот-мачта. Эль-Кано послал туда на шлюпке двух плотников с «Санти-Спиригуса», чтобы ускорить починку. Плотники добрались до флагмана, рискуя жизнью. Пока шел ремонт, флагман столкнулся с «Парралем», разбил ему ют и сломал бизань-мачту. Два дня спустя флотилия вновь двинулась на юг. В пятидесяти лигах к западу от Сьерра-Леоне был замечен корабль, который они сочли французским, а так как Испания и Франция находились тогда в состоянии войны, они гонялись за этим кораблем до полуночи. Он шел под всеми парусами, и, решив, что захватить его будет не так-то просто, Лоайса приказал прекратить погоню. Бригантина «Сантьяго» и «Сан-Габриэль» все-таки продолжали преследование, и «Сантьяго», самый маленький и самый быстроходный корабль флотилии, догнал, наконец, незнакомца, который убрал часть парусов. Тут выяснилось, что корабль этот был португальским. Этот корабль по приказанию зятя Эль-Кано Гевары, капитана «Сантьяго», направился к флагману флотилии, но тут подоспел «Сан-Габриэль», и его капитан Акунья дал залп по португальцу. Гевара возмутился, и между ним и Акуньей вспыхнула ссора. Лоайса принял португальцев с величайшей любезностью и вручил им письма для доставки в Испанию. Акунью он на два месяца посадил под арест на флагманском корабле, а Гевару на тот же срок лишил жалованья. Этот случай, несомненно, напомнил Эль-Кано другой эпизод у берегов Западной Африки, также окончившийся арестом: в предыдущее его плавание, когда армада находилась неподалеку от Гвинеи, Магеллан приказал арестовать капитана Картахену.

Флотилия теперь все время лавировала из-за неблагоприятных ветров и за шесть недель прошла только сто пятьдесят лиг. 12 октября они пересекли экватор, а 20 октября достигли острова Аннобон в Гвинейском заливе, где запаслись свежей провизией: рыбой, фруктами, голубями и голубиными яйцами. Некоторые члены экспедиции, «попробовавшие крупную рыбу с зубами, как у большой собаки, так страдали животами, что мы опасались, как бы они все не умерли». Поскольку Урданета указывает, что заболели те, кто обедал за столом капитан-генерала, то скорее всего среди пострадавших был и Эль-Кано.

На этом необитаемом острове Урданета нашел черепа и вырезанную на дереве португальскую надпись: «Здесь умер негодяй Хуан Руис, потому что он это заслужил».

Там Лоайса расследовал поведение капитанов Акуньи и Гевары, после чего первый из них был переведен на флагманский корабль. Кроме того, было произведено дознание, касавшееся семи-восьми идальго, которые замышляли мятеж против Эль-Кано. Урданета ничего не говорит о причинах, вызвавших их недовольство. Хуан-Себастьян был в хороших отношениях с Лоайсой, который не раз во время плавания возлагал на него ответственные поручения, а из завещания Эль-Кано явствует, что он питал к капитан-генералу большое уважение. Возможно, причиной была зависть, которую испытывали к Эль-Кано некоторые его офицеры. Лоайса в соответствии с обычаями своего времени решил подвергнуть обвиняемых пытке, чтобы выяснить, что они замышляли против главного кормчего флотилии, однако их спасла непредвиденная случайность. Находившийся в этот момент на флагмане Хуан-Себастьян заметил, что его собственный корабль сносит из-за того, что не держат якоря, и вынужден был немедленно отправиться туда. В тот же день, в канун дня всех святых, флотилия покинула Аннобон. Лоайса и Эль-Кано твердо решили плыть к Бразилии, хотя некоторые офицеры на совещании настаивали на том, чтобы был избран путь вокруг мыса Доброй Надежды, что прямо противоречило бы королевским инструкциям.

И тут начинается полоса неудач — они, казалось, преследовали корабль Эль-Кано «Санти-Спиритус», как прежде «Консепсьон». Когда «Санти-Спиритус» снимался с якоря, он едва не столкнулся с флагманским кораблем, и Эль-Кано сумел избежать столкновения, только лишившись якорных канатов и отойдя на некоторое расстояние от остальных судов. В течение двух дней «Санти-Спиритус» шел в виду флотилии, 2 ноября он исчез и появился только сутки спустя. Тогда, наконец, воссоединившаяся флотилия легла на общий курс.

Избранный ею путь от Старого Света к Новому несколько отличался от пути Магеллана, флотилия которого, пройдя между островами Зеленого Мыса и Африкой, повернула на запад примерно на широте Сьерра-Леоне. Интересно, что в плавании Лоайсы Эль-Кано, который в качестве главного кормчего был первым советником капитан-генерала, рекомендовал маршрут вдоль африканского берега Атлантического океана, то есть еще более южный, чем маршрут Магеллана, — а ведь испанские капитаны последнего возмущались тем, что их начальник отклонился к югу значительно больше, чем разрешали инструкции, с которыми они ознакомились после отплытия из Испании! Флотилия Лоайсы, еще дольше придерживаясь южного направления, смогла воспользоваться Гвинейским течением. И хотя они, как и Магеллан, терпели значительные трудности из-за штилей, им в отличие от последнего не пришлось страдать еще и от бурь. Эль-Кано, Бустаменте и канониры Роланд и Ганс, не забывшие свой первый переход через Атлантический океан, наверное, от души радовались, что на этот раз ураганы их пощадили. Как нам известно, именно по совету Эль-Кано флотилия вышла в море в июле, то есть на два месяца раньше, чем флотилия Магеллана: главный кормчий стремился обойтись без зимовки на патагонском побережье. Однако, как мы увидим, флотилия Лоайсы, хотя она и избежала тяжелых испытаний на суше, навлекла на себя несчастья еще горшие, потому что попробовала пересечь Тихий океан зимой.

4 декабря показались берега Бразилии. Для того чтобы добраться до нее, флотилии Лоайсы потребовалось четыре о половиной месяца, однако не следует забывать, что она спускалась до 20° 20′ ю. ш. Здесь, говорится в записях кормчего Эрнандо де ла Торре, они увидели небольшую гору и заметили вблизи нее высокий утес, похожий на монаха «и на скалу у Сантоньи» (вот так мысли писавшего обращались к далеким берегам Кантабрии). Менее чем в трех градусах к югу лежала бухта Рио-де-Жанейро, но Лоайса в отличие от Магеллана не стал в нее заходить. Эль-Кано рекомендовал юго-западный курс, которого, если не считать отклонений из-за встречных ветров, флотилия и придерживалась до самой Ла-Платы. На рождество, сообщает де ла Торре, «мы определили но солнцу широту в 37 2/3°, идя курсом запад-юго-запад, а после полудня почти не продвинулись вперед из-за штиля».

Однако к вечеру погода переменилась. С юга задул сильный ветер, и всю ночь корабли шли на запад, держа только грот. На следующий день после страшной бури был потерян из виду флагман. Поэтому Эль-Кано взял на себя командование флотилией. Он приказал искать флагманский корабль с подветренной стороны, но кормчий «Сан-Габриэля» не подчинился, и этот корабль ушел от флотилии. Остальные пять кораблей искали флагмана три дня, но безрезультатно, после чего Эль-Кано приказал идти дальше к проливу.

Первый день нового 1526 года кормчий де ла Торре описывает с обычной своей лаконичностью и точностью: «Мы не измеряли высоты солнца, потому что оно не показывалось, глубина была пятьдесят морских саженей. Тут мы поймали много рыбы». Шесть дней спустя они заметили остров вблизи мыса Санто-Доминго, который с юга «окружен подводными рифами вроде рифов у Сальмедины». Вновь его мысли обращаются к родине: Сальмедина была тем последним клочком испанской земли, который видели корабли, уходившие из Севильи.

12 января Эль-Кано добрался до устья реки Санта-Крус и, не найдя там ни флагмана, ни «Сан-Габриэля», созвал совет. Мы опять видим, что он, как прежде на «Виктории», перед принятием важного решения в отличие от Магеллана советуется со своими офицерами. Эль-Кано, убедившийся во время первого плавания, что эстуарий реки Санта-Крус — прекрасное место для стоянки, предложил остаться здесь и ждать флагмана и «Сан-Габриэля», как это было условлено заранее. Однако офицеры хотели идти дальше к проливу и поэтому решили послать в устье только бригантину «Сантьяго», чтобы, как рекомендовал на совещании у острова Гомеры сам Эль-Кано, установить там на каком-нибудь островке крест и зарыть под ним письмо, извещающее Лоайсу, что остальные корабли отправились дальше к проливу, где и будут ждать его в Баия-де-лас-Сардинас. (Дальнейшие события показали, что они поступили бы благоразумнее, если бы остались ждать в бухте Санта-Крус, как советовал Эль-Кано.)

Утром в воскресенье 14 января Эль-Кано принял за пролив устье какой-то реки[159], и по его сигналу флотилия направилась туда. Через некоторое время он, усомнившись, послал своего брата Мартина-Переса, Ролдана, Бустаменте, капеллана и еще четырех человек в шлюпке исследовать проход. Любопытно, как указывает Артече[160], что именно Ролдан и Бустаменте, побывавшие в проливе с Магелланом, утверждали, будто это именно пролив, и собирались уже зажечь сигнальный костер, чтобы оповестить флотилию, а Мартин-Перес и капеллан, попавшие сюда впервые, не поверили им и предлагали пройти дальше, чтобы окончательно установить истину. Урданета, который хотя и восхищался Эль-Кано, но тем не менее был способен критически оценивать поступки своего героя, пишет: «По правде говоря, те, кто уже бывал в проливе, показали тут полнейшую слепоту, а больше всех — Хуан-Себастьян де Эль-Кано».

Начавшийся прилив решил вопрос: кораблям пришлось вновь выйти в море, исследовав реку только на протяжении трех лиг.

Однако в тот же день они достигли истинного входа в пролив и стали на якорь у мыса Одиннадцати Тысяч Дев. И конечно, в памяти Эль-Кано вновь и вновь всплывало то утро, когда более пяти лет назад он впервые увидел этот мыс, отмечающий вход в пролив, который поклялся найти Магеллан. К вечеру в широком устье про-дива поднялось угрожающее волнение, а к рассвету там уже бушевала яростная буря. Ураган налетел с юго-запада, и волны поднимались до половины мачт. «Санти-Спиритус» вновь потащил все свои четыре якоря. К этому времени Эль-Кано уже понял, что корабль обречен, и думал только о том, как спасти команду. Он отдал приказ спустить фок и выбросить судно на берег.

«Ветер все крепчал, и корабль Хуана-Себастьяна де Эль-Кано, на котором находился я, понесло бортом к отмели», — рассказывает Урданета. Несколько солдат (которые были не в силах удержаться на ногах) и матросов, поддавшихся страху, попрыгали за борт и утонули. Из этих десятерых избежал гибели только один. Ему бросили канат, и это помогло спастись остальной команде корабля. «Цепляясь за него, как ни окоченели мы в своих рубахах, — рассказывает Урданета, — все мы по милости божьей хоть и с трудом и насквозь промокшие, но выбрались оттуда, а место это — проклятое, и нет там ничего, кроме гальки. Холод был такой, что мы погибли бы, если бы не начали бегать, чтобы согреться». (Бегая по гальке, они едва ли почувствовали значительное облегчение!)

Пропал весь хлеб, было потеряно много бочонков вина и тюков с товарами. Однако короткое затишье позволило спасти кое-что из корабельных запасов. Но к вечеру буря разразилась с новой силой и «Санти-Спиритус» исчез в волнах навсегда. Эль-Кано был глубоко потрясен. Лишиться корабля — что может быть страшнее для капитана? И какой удар для человека, который первым объехал землю и был к тому же главным кормчим всей экспедиции! Другие корабли выдержали натиск бури, а его корабль — нет? Никогда еще Эль-Кано не попадал в столь трудное положение: он был отрезан не только от своего капитан-генерала, но и от остальной флотилии, а его корабль погиб.

Когда буря наконец улеглась, другие капитаны послали на берег шлюпку, чтобы спросить Эль-Кано, не согласится ли он перебраться на какой-нибудь из их кораблей и, как знающий эти места, указать им путь по проливу. Главный кормчий ответил, что «исполнит свой долг по отношению к императору я окажет капитанам его величества всю помощь, какая будет в его силах». Но прежде чем сесть в шлюпку, он должен был еще утихомирить свою команду. Каждый из потерпевших крушение стремился в этой же шлюпке отправиться с ним на корабли, чтобы оказаться в большей безопасности. Это, разумеется, было невозможно. Эль-Кано оставалось только обещать, что шлюпка вернется и будет перевозить по стольку людей, сколько в ней поместится. Но при этом он категорически заявил, что возьмет с собой «не больше чем одного-двух», и только по собственному выбору. Из этого нетрудно заключить, что потерпевшие кораблекрушение успели сильно надоесть друг другу. Когда же настало время садиться в шлюпку, Эль-Кано согласился взять только одного человека и выбрал юного Урданету. Затем он приказал пятерым из своей команды отправиться пешком по берегу за его братом Мартином-Пересом, Бустаменте, канониром, капелланом и четырьмя матросами, которые остались в устье реки Гальегос. Бискайцу, начальнику этого маленького отряда, Эль-Кано дал письмо к брату. Хуан-Себастьян питал глубокую привязанность к своим близким (подробнее мы поговорим об этом, когда дойдем до его завещания), и после матери и незаконного сына он больше всех любил Мартина-Переса. В письме он изливает брату свою душу. В кораблекрушении, говорит Эль-Кано, не виноват никто, кроме него самого.