Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава V. В Вальядолиде

Ответ из Вальядолида на донесение Эль-Кано пришел с быстротой, далеко не обычной для той эпохи и доказывавшей, какую важность придавал император известию о возвращении «Виктории». Письмо Карла V было написано 13 сентября, то есть всего шесть дней спустя после того, как Эль-Кано отправил свое донесение. Император выражал «глубокую благодарность» Эль-Кано за то, что он благополучно привел его корабль на родину. Ему предлагалось явиться ко двору и взять с собой «двух самых надежных и осведомленных людей». Понимая, что капитан и его спутники плохо экипированы для подобной поездки, император приказал Торговой палате снабдить их всем необходимым.

Эль-Кано взял с собой кормчего Альбо и цирюльника Бустаменте. Может показаться странным, что его выбор пал на этого последнего, однако следует помнить, что Бустаменте, хотя и был, как показали последующие события, человеком крайне бессовестным, тем не менее отличался большим мужеством. Мы находим его в числе тех четырех моряков с «Виктории», которые позже вызвались участвовать в экспедиции, которую задумал Хуан-Себастьян, намереваясь вторично пройти тем же путем. И весьма вероятно, что во время их первого совместного плавания профессиональные таланты Бустаменте, не только брившего бороды, но и занимавшегося врачеванием, произвели на Эль-Кано благоприятное впечатление. Однако, выбрав Бустаменте в качестве одного из двух «самых надежных» людей, Хуан-Себастьян показал, что сам он не всегда был надежным судьей человеческих характеров.

Поскольку Антонио Пигафетта, человек высокообразованный, отправился к императору самостоятельно, чтобы отдельно представить ему свой собственный отчет о плавании, можно заключить, что он относился к Эль-Кано очень неприязненно. В своем дневнике, полном похвал Магеллану, он ни разу даже не упоминает Эль-Кано, хотя именно Пигафетте Хуан-Себастьян доверил крайне важную миссию, послав его к радже Тимора. Конечно, Пигафетта, составивший список малайских слов, лучше кого бы то ни было годился для подобного поручения, и все же, выбрав его, Эль-Кано показал, что не питает никакого предубеждения против тех, кто был верным сторонником Магеллана.

Эль-Кано, Альбо и Бустаменте задержались в Севилье лишь на то время, которое потребовалось, чтобы чиновники Торговой палаты произвели предварительный осмотр груза. Затем они покинули этот город разительных контрастов, где красивейшие дворцы соседствовали с грязными лачугами, в великолепных душистых садах играли кристально чистые фонтаны, а рядом кладбище отравляло воздух зловонием и по улицам струились нечистоты. Вскоре персиковые рощи остались позади, на юге, и перед путешественниками открылась опаленная солнцем льянура — сухая кастильская равнина.

Эль-Кано и его спутники добрались до Вальядолида в конце сентября. Какой знаменательный год для этого города! 26 августа 1522 года Карл V, за два года до этого провозглашенный императором, торжественно вступил в него и сделал его своей резиденцией. Всего через две недели он получил там известие о том, что один из его кораблей обошел земной шар, а затем туда прибыл Эль-Кано, чтобы поведать императору историю плавания.

«Никто из историков Вальядолида не потрудился хотя бы отметить, не говоря уже о том, чтобы точно и с надлежащим восхищением описать это событие всемирного значения, столь прославившее Испанию и особенно важное для нашего города»[107], — сетовал один почтенный испанский автор. И с полным на то основанием! Ведь даже такой обстоятельный хронист, как брат Пруденсио де Сандоваль, скрупулезно описывавший[108] почти каждое заметное событие, случившееся в Вальядолиде на протяжении всего тридцатилетнего царствования Карла V, ни словом не упоминает о приезде туда Эль-Кано.

Этот древний город, «сердце Кастилии», и теперь, как в дни Эль-Кано, сосредоточивается вокруг площади Сан-Пабло, где стоял королевский дворец. Современный паласио во многом сохраняет архитектурные черты здания, которое столько раз посещал Эль-Кано осенью 1522 года. Войдя в главную дверь, украшенную императорским гербом, капитан-баск оказывался в патио, изящными колоннами которого мы можем любоваться и сейчас. А выходя из дворца, он видел перед собой колоссальный, украшенный множеством барельефов фасад церкви св. Павла; поглядев же направо, через площадь, мог заметить окно-фонарь той комнаты, где пять лет спустя родился Филипп II. Пройдя от площади Сан-Пабло по улице Ангустиас, Эль-Кано мог зайти помолиться в самую старую церковь города — в церковь Санта Мария де Антигуа, «королеву романских башен Кастилии». И можно не сомневаться, что он не преминул побывать на улице Колумба и поглядеть на дом, в котором в 1506 году Колумб умер (дом этот ему не принадлежал; сказал же великий мореплаватель незадолго до смерти: «После двадцати лет тяжких трудов и опасностей у меня нет в Испании даже своего крова»).

Приехав ко двору, Эль-Кано узнал, что до императора дошли всяческие слухи, в частности, что Магеллан был убит на Матане не туземцами, а кем-то из своих подчиненных. Противоречивы были и сведения, которые получил Карл V о мятеже в бухте Сан-Хулиан: некоторые называли виновниками испанцев, другие — португальцев. Это объяснялось прежде всего необъективностью показаний, которые давали моряки с дезертировавшего корабля «Сан-Антонио»: одни на допросе высказывались в пользу Магеллана, другие, сторонники его главного врага, кормчего Иштевана Гомиша, возводили на адмирала серьезные обвинения.

Для разрешения всех этих противоречий император приказал следственной комиссии допросить Эль-Кано, Альбо и Бустаменте. Дознание началось 18 октября. Допрашивали их раздельно, и сходство их ответов доказывает, что Эль-Кано и оба его товарища были на удивление правдивы. Ведь предугадать заранее, какие вопросы им будут заданы (этих вопросов было тринадцать), они, конечно, не могли. Показания Эль-Кано наиболее подробны.

В приложении Б к настоящей книге изложение этого допроса приводится полностью[109]. Здесь же мы ограничимся лишь беглым обзором наиболее важных моментов.

На первый вопрос: «В чем была причина разногласий между Магелланом и Картахеной, а также другими офицерами флотилии?» — Эль-Кано ответил, что королевским приказом Картахена был назначен инспектором флотилии и, следовательно, Магеллан должен был советоваться с ним перед принятием какого-либо решения. Но Магеллан этого не делал и заявил, будто ничего не знает о таком приказе. Эль-Кано показал, что другие капитаны и члены экипажа опасались, как бы Магеллан не арестовал их, воспользовавшись тем, что на кораблях было много португальцев.

Далее Эль-Кано заявил, что капитан Картахена и капитан Кесада просили его помочь им добиться выполнения королевских приказов и что он обещал им свою помощь.

Затем последовало крайне важное показание. Эль-Кано заявил, что Картахена и Кесада приказали послать шлюпку на «Сан-Антонио» и захватить его капитана, «чтобы во флотилии не начался мятеж». Если Эль-Кано сказал правду, отсюда следует, что недовольные офицеры вовсе не хотели поднимать мятеж, а пытались только принудить Магеллана советоваться с ними. Как уже говорилось ранее, испанские офицеры рассчитывали, что, захватив самый большой корабль флотилии и арестовав его капитана-португальца, родственника Магеллана, они тем самым вынудят адмирала пойти на уступки.

На третий вопрос, касавшийся того, почему были убиты два испанских капитана, а третий оставлен на патагонском берегу, Эль-Кано ответил, как и ранее: потому что Магеллан не желал согласиться с их требованием советоваться с ними. И добавил, что к тому же адмирал хотел передать командование кораблями португальцам. То же самое Эль-Кано отвечает на четвертый и пятый вопросы, хотя подобное объяснение как будто не может служить ответом на пятый вопрос: «Почему Магеллан провел так много времени в патагонских бухтах, напрасно расходуя провиант и теряя время?» Такое повторение обвинения, выдвинутого им против Магеллана, показывает, насколько искренне Эль-Кано верил, что адмирал сознательно подготовлял замену испанских капитанов португальскими. Как мы знаем, такая замена действительно произошла, однако Эль-Кано умолчал о том, что у Магеллана были для этого достаточно веские причины.

Девятый вопрос был таков: «Каким образом велись торговые сделки и все ли они точно заносились в корабельные книги?»

Ответ Эль-Кано тут очень важен. Эль-Кано показал, что с того времени, как его избрали капитаном «Виктории», все до единой торговые сделки заносились в книгу контадора. И изъявил полную готовность отчитаться в них. Но что происходило раньше, он не знает, так как и Магеллан, и Карвалью делали все, что хотели.

Это обвинение против Магеллана остается недоказанным, так как не сохранилось никаких его записей. Все документы, находившиеся на флагманском корабле («Тринидаде»), подали в руки португальцев, когда «Тринидад» сдался им в сентябре 1522 года после неудачной попытки пересечь Тихий океан и достичь Панамы. Мы не можем судить, справедливы ли были обвинения Эль-Кано в той части, в какой они касались Магеллана. Зато мы знаем, что о Карвалью Хуан-Себастьян говорил правду, так как сообщения других участников плавания подтверждают это его свидетельство.

Одно из заявлений Эль-Кано, сделанных комиссии, крайне интересно. Он указывает, что и Магеллан, и Карвалью, командуя флотилией, не желали сообщать путь, когда он, Эль-Кано, просил их об этом как кормчий своего корабля. Какой же именно период плавания имеет в виду Хуан-Себастьян, указывая, что в это время он был кормчим? После мятежа кормчим «Консепсьона», корабля, на котором Эль-Кано был штурманом, стал Родригес де Мафра, сменивший Карвалью. Если Эль-Кано не ошибается, указывая, что он был кормчим при жизни Магеллана, то это могло иметь место только после смерти де Мафры, то есть после 26 марта 1521 года, когда флотилия покинула остров Хумуну (Филиппинские острова). Если дело обстояло именно так, то отсюда следует, что Магеллан к этому времени уже вполне доверял человеку, замешанному в мятеже, и считал, что его можно назначить кормчим.

С другой стороны, если после смерти де Мафры его никем официально не заменили, то Эль-Кано как штурману пришлось исполнять обязанности кормчего — возможно, что в своих показаниях он имел в виду именно это.

Десятый и одиннадцатый вопросы касались груза пряностей. «Каким образом, даже учитывая ущерб, нанесенный морской водой, гвоздики по прибытии оказалось отнюдь не шестьсот кинталов, занесенных в корабельные книги в момент ее приобретения, а намного меньше? Какое количество гвоздики они скрыли на островах Зеленого Мыса или где-нибудь еще в пути, или в Сан-Лукаре, или поднимаясь вверх по реке?»

Такие вопросы при подобных обстоятельствах кажутся поразительно меркантильными. Сто восемьдесят пять человек погибли во время плавания ради того, чтобы корона могла получить этот груз, который принес ей около трехсот пятидесяти тысяч мараведи чистой прибыли; Эль-Кано сумел доставить его в Испанию только потому, что совершил подвиг, не имеющий себе равного в истории мореходства, но все это не помешало комиссии его величества не только предъявить Хуану-Себастьяну претензии за недовес, но и намекнуть, что он, возможно, припрятал несколько кинталов на берегу в Сан-Лукаре (а ведь его единственным стремлением было привести свой корабль в Севилью как можно скорее!). Те, кто ознакомится с приложением Б, могут сами убедиться, с каким достоинством и прямодушием ответил он на эти вопросы. Здесь же будет достаточно указать, что в своем ответе он признал, что они оставили три кинтала на островах Зеленого Мыса — заявление, как мы отмечали выше, вызывающее недоумение.

«И мы больше нигде не выгружали гвоздики на пути в Севилью, ни днем, ни ночью». В этих простых словах звучит оскорбленная гордость. Совершить то, что до него не совершал никто, а потом доказывать, что его несправедливо заподозрили в мелкой краже, — что могло быть унизительнее для моряка-баска?

В заключение Эль-Кано было предложено перечислить все случаи на протяжении плавания, когда делалось что-либо противное интересам его величества и в ущерб королевской казне. Ответы Хуана-Себастьяна содержат несколько обвинений против Магеллана, которые остались недоказанными, причем одно из них выглядит никак не обоснованным. Он заявляет, что «Магеллан бросил армаду на произвол судьбы». Это слишком общее обвинение, но, возможно, он имел в виду то, что адмирал задержался на Филиппинах, а не отправился немедленно к Молуккским островам[110], как требовали королевские инструкции. Оно также противоречит всем широко известным фактам, касающимся того, как Магеллан вел флотилию. Далее Эль-Кано заявил, что Магеллан «раздавал штуки материи, собственность вашего величества», и что он, Эль-Кано, «не знает, заносилось ли это в корабельные книги». Как говорилось выше, у нас нет возможности узнать, что происходило на самом деле: захватив «Тринидад», португальцы забрали все документы, находившиеся на флагманском корабле.

Эль-Кано добавляет, что при жизни Магеллана сам он ничего не записывал, «потому что не осмеливался». Это заявление просто непонятно — ведь по крайней мере шесть членов экспедиции вели дневники плавания, и четверо из них находились на корабле Магеллана. Из этого мы можем сделать только один вывод: Хуан-Себастьян, как и в предыдущих своих показаниях, старается создать впечатление, что крутой нрав Магеллана внушал страх всем его подчиненным. В заключение он заявляет, что, с тех пор как он сам стал капитаном и казначеем, все до единой сделки заносились в корабельные книги. И что он «готов отчитаться во всем, что им было сделано».

Следует ди считать, что обвинения против Магеллана несколько снижают то общее впечатление искренности, которое создается благодаря правдивости ответов Эль-Кано на большинство остальных вопросов? Напомним, что его письмо императору из Сан-Лукара содержит несколько удивительных несообразностей, тем более странных, что в своем завещании Эль-Кано предстает перед нами как человек, педантичный даже в мелочах; конечно, как мы уже говорили выше, ошибки эти могли объясняться огромной физической и душевной усталостью, которую он тогда испытывал. Иных фактов, которые пролили бы свет на этот вопрос, у нас нет, и, если мы хотим сохранить объективность, нам следует воздержаться от каких-либо окончательных выводов.

Эль-Кано сообщил также конкретные данные о местоположении пролива и пути, проделанном «Викторией». Ими воспользовался королевский картограф Нуно Гарсия для своей планисферы, превосходно выполненной на тонком пергаменте и богато раззолоченной. Он работал над ней в Вальядолиде[111]. По предписанию императора от 22 октября все относящиеся к плаванию документы, находившиеся как у Эль-Кано, так и в Торговой палате, были переданы членам комиссии.

Это вновь возвращает пас к важной проблеме: вел ли Хуан-Себастьян дневник на протяжении трех лет плавания? В своем «Descripción geográfica у derrotero de la Región Austral Magallanica» капитан Франсиско де Сейхас-и-Лоберо ссылается на какие-то записи Эль-Кано. Однако историк Овьедо[112], в чьей хронике, посвященной этому плаванию, мы находим несомненные доказательства блистательной памяти Эль-Кано, ни разу не упоминает никаких дневников, а говорит лишь, что его рассказ об экспедиции опирается на сведения, полученные от Эль-Кано. Поскольку он неоднократно ссылается на то, что сам слышал от Хуана-Себастьяна[113] (с которым он неоднократно виделся в Вальядолиде), то вывод может быть только один: все эти «сведения» были устными.

С другой стороны, в показаниях Эль-Кано мы читаем, что при жизни Магеллана он не осмеливался вести записи, но что после смерти адмирала аккуратно записывал все сделки. Возможно, Эль-Кано имеет в виду только записи о торговых операциях с туземцами. Он сообщил комиссии, что часть его записей находится у него, а остальное он передал королевскому секретарю Самано. В этом случае не исключена возможность, что Карл V приказал Самано уничтожить подобный дневник, так как он содержал доказательства огромной протяженности Тихого океана, которые сыграли бы на руку португальцам, стремившимся опровергнуть претензии испанцев на Молуккские острова. Самано был основателем рода маркизов Вальевенасар в Санто-Доминго-де-ла-Кальсада. Впоследствии этот маркизат слился с маркизатом Вальверде. И есть еще надежда, что новые поиски в архивах семейства Вальверде могут привести к находке этого документа.

Однако кажется маловероятным, что такой педантичный человек, каким предстает перед нами в своем завещании Эль-Кано, не забывший указать в перечне своего имущества латинский альманах и астрологический трактат, никогда и нигде не упомянул бы о своем дневнике, существуй этот дневник в действительности. Если же он все-таки существовал, то его утрата тем печальнее, что до сих пор не удалось найти ни одного документа, связанного с первой экспедицией к Островам Пряностей, который принадлежал бы перу Эль-Кано помимо его письма императору. Никаких его бумаг, кроме завещания, не уцелело и после его рокового плавания с Лоайсой, когда была предпринята вторая попытка добраться до этих островов. Все его бумаги погибли либо с его собственным кораблем, либо с флагманом, на который он затем перешел, а может быть, и попали в руки португальцев.

Среди всех этих хлопот, связанных с предъявлением всяческих документов и с ответами на многочисленные вопросы в присутствии алькальда Вальядолида, Эль-Кано после трех лет, проведенных в море, естественно, нуждался в каком-то отвлечении. В этом ему помогла некая дама, Мария де Видауретта. (Эта баскская фамилия и теперь еще часто встречается в Вальядолиде, лежащем в самом сердце Кастилии[114].) Она стала матерью его внебрачной и единственной дочери. Распоряжения относительно этой дочери, которые мы находим в завещании Эль-Кано, ясно показывают, насколько он был убежден, что воспитание девочки нельзя доверить ее матери. Он указывает, что в четырехлетием возрасте дочь должна быть разлучена с матерью и отправлена в Гетарию, где останется до замужества. Выйти замуж она может только с разрешения его душеприказчика, а в случае ослушания лишается своей доли наследства.

Интересно следующее: завещая сто золотых дукатов Марии де Эрньяльде, матери своего внебрачного сына, Эль-Кано оставляет Видауретте только сорок дукатов, «дабы совесть его была чиста», причем прямо оговаривает, что они предназначаются для обеспечения его дочери на те четыре года, которые она проведет с матерью. Он принимает все меры, чтобы Видауретта не могла воспользоваться деньгами, которые он предназначает их дочери. Завещанные ей четыреста золотых дукатов девушка должна получить только после замужества. Если же она умрет незамужней, эта сумма отходит его сыну. Хотя эти заботливые распоряжения Эль-Кано о воспитании дочери указывают на похвальное сознание своей моральной ответственности, все же приходится признать, что тут он проявил некоторую душевную черствость. Девочку должны разлучить с матерью, когда ей исполнится четыре года, то есть как раз тогда, когда она успеет привязаться к матери. А чувства матери, у которой отнимут дочь, Хуана-Себастьяна, по-видимому, не интересуют вовсе. С другой стороны, не следует забывать, что у басков были очень сильны пережитки матриархата: главой семьи Эль-Кано была овдовевшая мать Хуана-Себастьяна, и кому, как не ей, мог он вверить воспитание девочки, чья мать не была его законной женой?

В Вальядолиде были даны указы императора о награждении Эль-Кано за его участие в открытии нового пути к Молуккским островам и за успешное завершение плавания, предпринятого Магелланом. 23 января он приказал Торговой палате выплачивать Эль-Кано ежегодную пенсию в 500 золотых дукатов. Это позволяет заключить, что Карл V, впоследствии проявивший к Эль-Кано самую черную неблагодарность, в то время считал, что он достоин большой награды — очевидно, показания, которые Хуан-Себастьян дал комиссии в Вальядолиде, произвели на императора самое благоприятное впечатление. Кормчий Альбо и штурман Мигель де Родас должны были получить по 50 000 мараведи каждый. Император уступил Эль-Кано и его семнадцати товарищам, которые вернулись на «Виктории» в Испанию, «четвертую часть двадцатой» доли короны в грузе пряностей.

Месяц спустя император официально даровал прощение Эль-Кано за то, что он в свое время продал иноземцам вооруженный корабль. Капитану-баску, человеку благородного происхождения, не было нужно прощение, данное келейно. Он попросил, чтобы был издан соответствующий указ, и император согласился[115]. Этот документ полностью оправдывает Эль-Кано и возлагает вину за его проступок на тех, кто не заплатил ему обещанного жалованья.

20 мая 1523 года Карл V пожаловал Эль-Кано герб. Но как указывает историк Овьедо, лично знавший Хуана-Себастьяна, и некоторые другие авторитетные источники, у Эль-Кано был свой герб, и пожалованный императором по сути явился только дополнением к нему[116]. С этих пор герб Хуана-Себастьяна выглядел так: золотой замок на красном поле, под ним две скрещенные палочки корицы, три мускатных ореха и двенадцать гвоздичек. Щит поддерживают правители Индий в коронах; в руке, обращенной наружу, каждый держит ветку с пряностями. Над замком — шлем, увенчанный глобусом с девизом: «Primus circumdedisti me»[117].

Таким образом, девиз подчеркивал, что первое плавание вокруг света совершил именно Эль-Кано. Иногда замечают, что девиз этот, конечно, принадлежал бы Магеллану, если бы не роковая схватка на Матане. Однако нет никаких данных, которые указывали бы, что Магеллан собирался вернуться в Испанию, плывя на запад. Вполне вероятно, что он попытался бы еще раз пересечь Тихий океан, как и поступил Эспиноса на флагманском корабле флотилии «Тринидад», который покинул Тидоре и отправился в свое злополучное плавание через несколько месяцев, после того как Эль-Кано ушел на «Виктории» в противоположном направлении.

Вопрос можно поставить и по-другому: не побывал ли Магеллан в какое-нибудь из своих первых плаваний на Филиппинах или хотя бы восточнее Малакки[118]? Если нет, то, строго говоря, земного шара он не огибал, и уж во всяком случае обогнул он его не за одно плавание, как Эль-Кано, а за несколько. (Те, кто хотел бы отнять у Эль-Кано почетное право считаться первым кругосветным путешественником, с гораздо большим основанием могли бы приписать этот подвиг не Магеллану, а его рабу Энрике. Магеллан, еще находясь на португальской службе, привез Энрике из Малакки в Лиссабон. И хотя представляется сомнительным, что сам Магеллан бывал где-нибудь к востоку от Малакки, прежде чем он оказался на Филиппинах в 1521 году, Энрике в юности вполне мог посетить эти острова, о чем свидетельствует его знакомство с несколькими филиппинскими наречиями. Один из современных Эль-Кано авторов даже утверждает, что Энрике вообще был родом с Молуккских островов — в этом случае ему, безусловно, довелось объехать земной шар. Однако, как и Магеллан, он не совершил этого за одно плавание.)

Споры разгорелись особенно жарко в 1922 году: во время празднования четырехсотлетней годовщины этого плавания поклонники Магеллана как на Пиренейском полуострове, так и на Филиппинах объявили, что Магеллан, прибыв с португальской флотилией из Лиссабона к Малакке, принимал участие в осаде этой крепости в 1511 году, а затем совершил плавание на шестьсот лиг к востоку от Малакки, то есть пересек меридиан, проходивший восточнее Филиппин. Позднее он достиг этого архипелага с востока (и погиб там), что в совокупности с предыдущими его плаваниями дает ему право, по мнению его поклонников, считаться первым кругосветным путешественником.

Однако, возражали противники этой точки зрения, утверждение, будто Магеллан плавал восточнее Малаккского пролива, опиралось на ошибочные сведения, приводимые историком Архенсолой. Да и в любом случае, как уже указывалось выше, на Малакке Магеллан побывал за много лет до своей последней экспедиции.

Величайшая заслуга Магеллана состоит не в том, что он обошел вокруг света, а в том, что он задумал и осуществил экспедицию, которой дано было это совершить; в том, что он открыл пролив, носящий теперь его имя; в том, что он положил конец мятежу, справиться с которым было бы не под силу другому человеку; в том, что он первым пересек Тихий океан с востока на запад и первым привел свои корабли западным путем почти к самым Молуккским островам.

Петр Мартир вскоре после возвращения «Виктории» записывает, что император, «который был очень рад открытию Малук и Островов Пряностей, почтил дарами и наградами Хуана-Себастьяна за его великие труды и удачу», и добавляет далее:

«Велики были свершения кораблей Соломоновых, но их превзошли подвиги флота его величества императора дона Карлоса; аргонавты Ясона, хоть и плавали среди звезд, на море не совершили ничего, что могло бы идти в сравнение с плаванием «Виктории», которую следовало бы сохранить в Королевском арсенале в Севилье как вечный памятник ее подвига. Опасности, муки, испытания и труды Улисса — ничто в сравнении с тем, что перенес и чего достиг Хуан-Себастьян. И посему император по заслугам дал ему в герб не диковинного или непобедимого зверя, а наш мир с надписью: «Primus circumdedisti me»[119].

Историк Овьедо добавляет в тоне пышной риторики той эпохи: «Ни один мореход не совершал ничего подобного этому со времен праотца Ноя».

Еще трем членам экспедиции были пожалованы гербы: Мигелю де Родасу, Мартину Мендесу и Эрнандо де Буста-менте, товарищу Эль-Кано. Но все эти награды бледнеют в сравнении с почестями, которые воздавали уцелевшим участникам экспедиции жители их родных городов. Когда один из них вернулся к себе в Италию, люди выбегали на улицу и смотрели на него с благоговейным страхом, как на существо иного мира. Один современник[120] сообщает: «Хуан-Себастьян и его товарищи привезли такие вести, что глаза на лоб лезут от зависти». (Отсюда видно, насколько величие подвига заставляло забывать, каких мук и трудов он стоил. Эти восемнадцать человек совершили неслыханное — объехали Землю, и в глазах всех остальных каждый из них был героем.)

Антониу де Бриту, португальский губернатор Островов Пряностей, в письме к королю Жуану III от 21 февраля 1523 года докладывал своему государю о плавании Магеллана, опираясь на сведения, полученные от моряков с «Тринидада», который сдался ему после неудачной попытки вновь пересечь Тихий океан и достичь Панамы. Де Бриту указывает, что «Виктория» — старый корабль, взятый на нее Провиант испортился и до Испании она может добраться только чудом. Наверное, он чрезвычайно изумился, узнав позднее, что к этому времени она уже давно пришла в Севилью. Но в одном он был прав: многим это действительно казалось чудом.

Что же получил сам Эль-Кано из груза пряностей, который за время его пребывания в Вальядолиде был передан в Севилье представителям Торговой палаты? По имеющимся сведениям, его доля составила в целом 22 арробы 16 фунтов, то есть 564 фунта. Общий же вес груза, проверенный трижды, составил 520 кинталов 23 фунта.

Были покрыты все расходы на снаряжение флотилии, составлявшие 8 751 125 мараведи, и еще была получена прибыль в 346 212 мараведи. (Как на деле был вознагражден Эль-Кано за эту прибыль, полученную короной, и за роль, которую он сыграл в открытии нового пути к Молуккам, мы увидим позднее.) Большая часть этих пряностей была продана в Антверпене. Своему брату, Фердинанду, австрийскому эрцгерцогу, император послал «птицу редкостной красоты с Молуккских островов». Это была та самая «райская птица», которую Эль-Кано преподнес своему государю. Как указывал Эль-Кано в письме к императору, он привез с собой образчики всех пряностей, которые нашел на Молукках, и те, кто их видел, «приходили в восхищение от запаха плодов, висящих на ветвях», а также с большим интересом разглядывали «туземный хлеб, выделываемый из мякоти пальм[122], сдобренный гвоздикой и вылепленный в форме кирпича». О том, как доволен был император вещественными доказательствами успеха экспедиции, свидетельствует следующий отрывок из письма, которое он написал 31 октября своей тетке Маргарите Австрийской:

«Армада, отправившаяся три года назад к Островам Пряностей, вернулась, побывав на этих островах, до которых не добрались португальцы, да и никто другой (тут автор письма, конечно, не имеет в виду острова Тернате, где уже обосновались португальцы. — М. М.). В доказательство этого один из наших кораблей вернулся, нагруженный гвоздикой и с образчиками всех остальных пряностей, таких, как перец, корица, имбирь, мускатный орех, а еще он привез немного сандалового дерева. Кроме того, Я получил изъявления покорности от Правителей четырех из этих островов…

Мои капитаны доказали, что совершили плавание вокруг света. И дабы извлечь из этого пользу и ради распространения христианской веры я намерен послать к Молуккским островам еще одну экспедицию»[123].

А какова была судьба корабля, который привез императору эти доказательства успешного завершения экспедиции и который Хуан-Себастьян привел от Молуккских островов в Севилью? По свидетельству некоторых авторов[124], еще в 1570 году «Виктория» находилась в Королевском арсенале, почитаемая всеми за ее подвиг. Как жаль, что ее не оставили в Севилье навсегда как лучший памятник этому героическому деянию!

Вместо этого ее продали в Севилье за 106 274 мараведи; а ее пушки были с нее сняты, как собственность короны, и переданы береговой охране. По свидетельству историка Овьедо, «Виктория» позже совершила плавание к берегам Эспаньолы, а после возвращения в Севилью была вновь послана на Антильские острова. Она пришла в порт назначения, отправилась в обратный путь и пропала без вести вместе со всем своим экипажем — можно только предполагать, что старый, обветшавший корабль не выдержал ярости атлантических валов[125].