Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Глава II. Мятежник

Флотилия направилась прямо к Канарским островам, где первое облачко омрачило горизонт, которому суждено было впоследствии стать непроглядно-мрачным и грозным, хотя его и озаряли великолепные зарницы несравненного мужества. Зрелище огнедышащей горы на Тенерифе[65] повергло многих моряков в ужас. Тейде, изрыгающий черный дым и раскаленные камни, показался матросам Магеллана, как ранее матросам Колумба, знамением грядущих бед. Затем последовало новое скверное предзнаменование. Нагнавшая флотилию быстроходная каравелла из Севильи привезла Магеллану письмо от его тестя: как тот недавно узнал, капитаны кораблей незадолго до отплытия объявили своим друзьям, «что в случае, если капитан-генерал будет их утеснять, они его убьют».

Три дня корабли простояли у южной оконечности Тенерифе, грузясь смолой; Эль-Кано, как того требовали его штурманские обязанности, руководил погрузкой на «Консепсьоне». 2 октября флотилия покинула Канарские острова и взяла курс на юго-запад. Во исполнение королевского приказа капитаны и кормчие после отплытия из Испании вскрыли данные им пакеты с инструкциями и узнали, что им надлежит идти в сторону Бразилии. Однако, еще не достигнув 24° с. ш., они обнаружили, что Магеллан отклоняется от назначенного курса и при этом вопреки королевским инструкциям ни с кем не советуется. Дело в том, что адмирал находился в трудном положении. В Севилье ему уже пришлось столкнуться с противодействием двух его испанских капитанов, а из остальных трех двое тоже не доверяли ему, как португальцу[66]. Вот почему у него не было желания посвящать их в свои намерения. Человек крайне сдержанный и властный, он предпочел действовать по своему усмотрению. Это привело к тому, что Хуанде Картахена, капитан «Сан-Антонио», поднял на своем корабле сигнал об отказе повиноваться, после чего он был взят под стражу.

Доверие к Магеллану отнюдь не возросло после того, как флотилия попала в трехнедельный штиль у берегов Гвинеи. Когда же наконец ей удалось продолжить путь, она вскоре попала в полосу бурь, которые, внезапно налетая, швыряли корабли в водные пропасти, заставляли их взбираться на черные водяные горы, увенчанные пенными гребнями, сталкивали в новые бездны и обрушивали таранные удары на их борта. Несчастные матросы, избитые волнами, валившими их с ног, напрягали последние силы и онемевшими от холода руками убирали паруса. На долю Эль-Кано, начальника третьей вахты, приходилась самая незавидная задача: он должен был заставлять измученных людей работать в ледяные часы рассвета.

Однако хорошая погода установилась еще до того, как флотилия пересекла экватор. 29 ноября 1519 года Альбо, кормчий «Виктории», сделал первую запись в своем дневнике, отметив место флотилии вблизи бразильского мыса Св. Августина.

Две недели спустя корабли бросили якорь в бухте Рио-де-Жанейро, которой начальник экспедиции дал название Санта-Люсия. Людям, которые почти два с половиной месяца не ели свежей пищи, казалось, что они прибыли в край неслыханного изобилия. Эль-Кано, пополняя запасы «Консепсьона», имел теперь дело с куда более приятным грузом, нежели тенерифская смола: на этот раз речь шла о «курах, телятине, бататах, ананасах — удивительно сладких и приятных плодах — и о многом другом, чего я не перечисляю, дабы список не оказался чрезмерно длинным», как сообщает нам ломбардский дворянин Антонио Пигафетта[67] в своем дневнике, который стал основным источником сведений об экспедиции Магеллана. Рождество, которое моряки встретили в Санта-Люсии, оказалось поистине светлым праздником, и, когда было объявлено, что флотилия отправится дальше 26 декабря, многие были этим очень огорчены.

Добравшись до Ла-Платы, корабли тщательно обследовали ее устье, принятое было за пролив, который Магеллану все еще никак не удавалось найти. Бесплодные поиски в эстуарии Ла-Платы кончились в начале февраля, и путешественники отправились дальше, навстречу южной зиме. Теперь на них обрушивались ураганные ветры, и недовольство на корабле Эль-Кано «Консепсьоне» возросло еще больше, когда два месяца спустя была устроена новая стоянка, на этот раз в бухте Сан-Хулиан, у негостеприимных берегов Патагонии, куда они добрались в пасхальную субботу 31 марта 1520 года.

Приказ Магеллана о сокращении рационов послужил толчком к тому, чтобы на трех кораблях скрытое недовольство перешло в явное возмущение, и тут ведущая роль принадлежала «Консепсьону». Его капитан Кесада, с самого начала крайне враждебно настроенный по отношению к Магеллану, несомненно, негодовал вполне искренне, когда заявил, что адмирал, не созвав совета своих капитанов, прежде чем изменить предписанный курс, тем самым выказал неповиновение королю. Кроме того, Кесада, вероятно, как и другие испанские капитаны, действительно верил, что Магеллан так же не способен найти пролив, как и его предшественники, и что он добился начальства над флотилией обманом, сделав вид, будто располагает сведениями, которых у него на самом деле не было. Некоторые офицеры даже подозревали его в предательстве — в том, что, нарушая присягу, данную им испанскому королю, он тайно служит интересам своей родной Португалии. Другими словами, он, по их мнению, не только не знал, где находится пролив, но и вовсе не собирался его искать. Открытие западного пути к Молуккам было бы роковым для португальской монополии в торговле пряностями; Магеллан, рассуждали эти недовольные, решил оградить свою родину от подобного урона. Тем не менее они предпочли бы договориться с адмиралом, а не поднимать мятежа.

В пасхальное воскресенье утром Эль-Кано сообщил Элоррьяге — штурману-баску «Сан-Антонио», что офицеры флотилии намерены обратиться к адмиралу с петицией, настаивая, чтобы в дальнейшем он заранее сообщал им об избранном курсе. Эль-Кано, кроме того, сказал Элоррьяге, что капитан «Сан-Антонио» Картахена и капитан его собственного корабля «Консепсьон» Кесада просили его, Эль-Кано, поддержать их, когда они попробуют настоять, чтобы королевские инструкции впредь выполнялись точно. Эль-Кано дал понять Элоррьяге, что он не только обещал им это, но и добился такого обещания от других на случай, если Магеллан откажется выполнить требования своих офицеров.

Это позволяет сделать два вывода. Во-первых, Хуан-Себастьян, очевидно, считался во флотилии настолько влиятельным человеком, что офицеры более высокого ранга выбрали именно его, чтобы обеспечить себе поддержку не только матросов, но и других штурманов. Свои намерения они открыли именно ему, хотя Элоррьяга, такой же штурман, служил на самом большом корабле флотилии «Сан-Антонио». (Правда, в дальнейшем Элоррьяга доказал свою верность Магеллану, но в описываемое время испанские капитаны вряд ли обошли его по этой причине; ведь подчинился же он прежде Картахене и просигналил с «Сан-Антонио» адмиралу отказ выполнять его распоряжения.)

Во-вторых, Эль-Кано, несомненно, считал, что обязан повиноваться своему капитану, даже если придется выступить против адмирала. Следует заметить, что он ничего не сказал Элоррьяге о мятеже. В это время ему самому сообщили только о намерении капитанов подать Магеллану петицию[68]. Из дальнейшего следует, что его действия вполне соответствовали взятому им на себя обязательству выполнять инструкции своего короля, даже если это означало неповиновение капитан-генералу.

Магеллан, твердо решивший не возвращаться в Испанию, пока не откроет пролива и не воспользуется им, чтобы добраться до Молуккских островов, отверг и петицию офицеров (которые требовали, чтобы впредь он сообщал им, какой курс намерен избрать), и поданную вслед за тем просьбу матросов возвратиться в Испанию.

Святцы, находившиеся в морском альманахе Магеллана, не содержали никакого пророчества о том, что эта пасха будет ознаменована мятежом. Он начался в полночь, когда вооруженный отряд с «Консепсьона» отправился захватывать «Сан-Антонио». В шлюпке находились капитан Кесада и Хуан-Себастьян де Эль-Кано.

Некоторые из историков, писавших об этом событии, не пожелали признать того факта, что тут Эль-Кано вел себя как мятежник. Но мы не собираемся оспаривать истину. Он командовал отрядом нападающих и, следовательно, был одним из вожаков. Однако из показаний, данных Эль-Кано после возвращения, следует, что капитаны, которых он поддерживал, не собирались поднимать мятеж. По его словам, решение захватить самый большой корабль было принято для того, чтобы воспрепятствовать мятежу. (Отсюда напрашивается следующий вывод: вышеупомянутые капитаны рассчитывали таким способом заставить Магеллана принять их условия.) Так ли это было на самом деле или нет, факт остается фактом: Эль-Кано, как мы уже указывали, решил, что его долг — подчиняться своему капитану. Следует помнить, что он сам прежде был капитаном и считал тогда, что выполнение его приказов — священный долг его подчиненных. И вот теперь он приказал своим матросам обмотать весла тряпками и бесшумно подплыть по черной ледяной воде к «Сан-Антонио». Корабль этот удалось захватить сразу же, так как многие его офицеры участвовали в заговоре и только обрадовались прибытию отряда с «Консепсьона».

Затем происходит один из величайших взлетов в жизни Эль-Кано. Его, человека, который всего полгода назад скрывался от правосудия, назначают капитаном самого большого корабля флотилии. Был ли еще когда-нибудь случай, чтобы подобное почетное доверие оказывалось при столь необычных обстоятельствах? В часы полуночной вахты на далеком юге, куда до сих пор не проникало еще ни одно судно, моряка из маленького рыбачьего городка Страны басков официально назначают капитаном взбунтовавшегося испанского корабля. То, что выбор пал именно на Эль-Кано, показывает, каким уважением он пользовался среди других офицеров. «Сан-Антонио» был наименее маневренным из всех кораблей флотилии, и отсюда следует, что Хуан-Себастьян считался прекрасным моряком.

Хотя «Сан-Антонио» был захвачен без особых трудностей, мятежники все же встретили некоторое сопротивление. Среди тех, кто выступил против Кесады, обвинив его в предательстве по отношению к Магеллану, был и штурман корабля, баск Элоррьяга. Что подумал Эль-Кано, когда увидел, как кинжал Кесады поразил его земляка-гипускоанца, человека, которого он не далее как утром предупредил о готовящейся петиции? Подобное трагическое событие не могло не произвести глубокого впечатления на столь противоречивую натуру. Не усомнился ли в эту минуту Хуан-Себастьян в правильности избранного им пути? Бесполезный вопрос. Нам известно только одно: Эль-Кано, как видно из его последующих показаний, считал, что поведение Магеллана вполне оправдывало захват «Сан-Антонио».

Однако решительность Магеллана и его смелая тактика помогли ему подавить мятеж. «Викторию», большинство экипажа которой оставалось ему верным, Магеллан захватил так же легко, как мятежники — «Сан-Антонио». Капитан «Виктории» был одним из главарей заговора, и, как мы увидим дальше, ему, подобно капитану «Консепсьона» Кесаде, пришлось поплатиться жизнью за свой поступок. Флагманский корабль «Тринидад» и маленький «Сантьяго» остались верны адмиралу, что после захвата «Виктории» обеспечило ему победу. Во время схватки на «Виктории» ее капитан был убит. На следующий день по приказу адмирала его труп повесили на рее за ноги. Затем Магеллан данной ему «властью веревки и ножа» приговорил мятежного капитана, словно тот был еще жив, к четвертованию, как изменника. Его голова, ноги и руки были насажены на колья, чтобы все могли видеть, какой конец ждет мятежников.

Вслед за «Сан-Антонио» сдался «Консепсьон», и его капитан Кесада был обезглавлен собственным слугой-мятежником, которому Магеллан обещал помилование, если он согласится стать палачом своего господина. Капитана Картахену и священника, который попытался поднять мятеж, Магеллан решил оставить на диком берегу Патагонии, когда флотилия будет покидать негостеприимную бухту Сан-Хулиан. Такое наказание, означавшее по сути медленную смерть, сочли еще более суровым, чем кару, постигшую Кесаду. Эти подробности важны потому, что два года спустя в своих показаниях Эль-Кано утверждал, что Магеллан проделал все это для того, чтобы назначить капитаном своих кораблей португальцев (как он действительно и поступил).

Эль-Кано и еще сорок человек также были приговорены к смертной казни, но затем казнь им заменили каторжными работами на время стоянки в бухте Сан-Хулиан. Магеллан не мог позволить себе лишиться стольких людей. Таким образом, пребывание Эль-Кано на посту капитана «Сан-Антонио» оказалось более чем кратким.

Для баска свобода не только элементарное право, но и кумир, и нетрудно себе представить, какое унижение испытывал Эль-Кано, когда, скованный с простыми матросами одной цепью, он с лязганьем волочил ее по палубе, выполняя самую черную работу — откачивая воду из трюма давшего сильную течь «Консепсьона». (Если верить рассказу двух членов экспедиции, дезертировавших на Борнео, Магеллан приказал приводить к нему мятежников по одному и каждого ударял по голове[69].)

В Сан-Хулиане флотилия провела пять месяцев, потеряв за это время «Сантьяго», который погиб, производя разведку в южной части эстуария реки Санта-Крус. Только 24 августа флотилия покинула бухту Сан-Хулиан, проклятую стоянку, отмеченную мятежом, свирепыми казнями и каторжным трудом в цепях. Затем каравеллы бросили якорь в эстуарии реки Санта-Крус, где флотилия оставалась семь недель. Магеллан послал «Консепсьон» — корабль, на котором начался недоброй памяти мятеж, сопровождать «Сан-Антонио», отправленного обследовать проход, обнаруженный за мысом Одиннадцати Тысяч Дев[70] лишь на два с небольшим градуса южнее бухты Санта-Крус. Пять дней спустя «Консепсьон» вместе с «Сан-Антонио» вернулся, неся радостную весть, что проход дальше расширяется и, по-видимому, нигде не замыкается сушей. Пигафетта, описывая триумфальное возвращение разведчиков, говорит: «Мы подхватили их радостные крики и вознесли хвалу богу и присноблаженной деве Марии».

После мятежа Магеллан назначил капитаном «Консепсьона» своего соотечественника Жуана Серрана, а позже, когда флотилия покинула бухту Сан-Хулиан, Эль-Кано был восстановлен в должности штурмана. Таким образом, честь открытия пролива, который не сумели отыскать предыдущие экспедиции, принадлежит отчасти и Хуану-Себастьяну.

После этого торжества Магеллана поджидала значительная неприятность: «Сан-Антонио», посланный исследовать продолжение пролива, ускользнул от «Консепсьона» и отправился назад в Испанию. Хотя «Консепсьон» был зачинщиком мятежа, теперь он, наоборот, явил пример верности долгу. После долгих и тщетных поисков своего спутника «Консепсьон» вернулся к флотилии и узнал, что с посланной вперед лодки увидели мыс, далеко выдающийся в море; это, несомненно, был конец пролива.

Магеллан, для которого потеря самого большого его корабля была чувствительным ударом, спросил своих офицеров, следует ли, по их мнению, продолжать путь, раз пролив найден. Но сам он был исполнен твердой решимости в любом случае плыть только вперед, уповая, что господь «поможет нам и ниспошлет удачу».

На следующий день три корабля, оставшиеся от флотилии, прошли пролив и достигли мыса, названного Десеадо[71] — «мыс, который стремились увидеть все люди». Вечером 28 ноября 1520 года «Тринидад», «Консепсьон» и «Виктория» вышли в Тихий океан.